Текст книги "Таможня дает добро (СИ)"

Автор книги: Борис Батыршин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

– Ты про «окольные тропы»? – спросил Пётр. Я кивнул. «Окольными тропами» мы с некоторых пор называем. согласия именуем маршруты, проложенные в обход Зурбагана.

– И про них тоже.

– Зря ты, кстати, не рассказал ему всего.

– Решит остаться – расскажу, а пока погодим.

Пётр хмыкнул.

– Ну, ты начальник, тебе виднее…

Вот ненавижу, когда Пётр начинает строить из себя придурковатого исполнителя! Каждый раз это означает тщательно приберегаемую шпильку, которую он умеет воткнуть в самый неожиданный момент. А потом ещё и провернуть – сладострастно, медленно, так, чтобы контрагент сполна ощутил…

– А не пошёл бы ты, а? Нашёл начальника…

А кто ты? Командуешь, распоряжаешься, комбинации крутишь сомнительные, деньги тратишь без счёта… начальник и есть!

…вот она, шпилька, показывает острый кончик из рукава! Ну, уж нет, обломишься…

– Деньги – это ты о проданной «Серой Чайке»? Так там другого варианта не просматривалось от слова совсем!

– Очень удобно, да? – Пётр скептически хмыкнул. – А что, если я спрошу, как вы оформили эту, с позволения сказать, коммерческую операцию? Или не стал тратить время на подобные пустяки, всё равно проверять некому?

…нет, ну правда, достал! Что за муха его укусила? Пора перехватывать инициативу – вон, уже и штурвальный уши греет, даром, что сам из зурбаганцев и по-русски понимает только команды да специфические флотские обороты, которыми они, по большей части, и отдаются…

– Хватит уже, а? Расскажи лучше о своей Вере Павловне.

Удар попал в цель

– Почему – моей? – возмутился Казаков. – Человек вызвался помочь…

– Это ты кому-нибудь ещё расскажешь, я-то видел, как ты на неё смотрел! Давай, колись, пока я сам не начал её расспрашивать!

Вопрос был не праздный. Спутницу Петра я видел всего раз – когда вернулся на судно с «Латра». Она всю дорогу от Поста Живой провела в кают-компании, превращённой в медотсек. Пётр торчал там же, делая вид, что помогает ухаживать за болящей, пока Вера Павловна не выставила его вон – чтобы не путался под ногами. Теперь он стоял на мостике мрачный, злой, комплексующий по поводу своего изгнания – и привычно отыгрывался на моей скромной персоне. Я также привычно отвечал – нет, решительно ничего не изменилось за эти тридцать лет… Впрочем – тридцать это для него; для меня же с момента нашего расставания в середине девяностых и до встречи на пороге его московской квартиры в 2023-м прошло всего несколько месяцев.

– А чего тут колоться? – он хмыкнул – Сам всё видишь…

– Что – вижу? Ну, миловидна, красива даже… хотя это смотря, на чей вкус. Кажется, неглупа – но об этом мне судить сложно, я с ней всего-то парой слов перекинулся…

– Неглупа! – Казаков возмущённо фыркнул. – Умница, каких поискать! И вообще – она словно из тех, прежних времён, только не смазливая восторженная дурочка, вроде младшей сестры Булавиной из первого тома «Хождений по мукам», а скорее уж…

– Елена Турбина? Я как её увидел – сразу так и подумал.

– И даже капот был серый… – физиономия собеседника на миг сделалась мечтательной. – В смысле – платье, в котором она нас в первый раз встретила.

_ Зелёный.

– Что – зелёный?

– Капот был зелёный, а Мышлаевский назвал его серым, как и ты. Знать надо классику.

– Да наплевать! – разозлился Казаков. – У Веры Павловны он серый! И сама она рыжая, как и Елена! Ну, почти рыжая, каштановая…

– И она что же, сразу согласилась поехать с тобой на «Квадрант»?

– Как тебе сказать… – он замялся. – Я, собственно, не уговаривал. Спросил только, можно ли у них найти хорошего врача. Она сказала что да, есть такой, главврач городской больницы. Но именно сейчас его в городе нет – уехал в Нифонтов по каким-то своим медицинским делам. Тот же, что остался его замещать – терапевт, как хирург он так себе, да и загружен в отсутствие начальства с головой… вряд ли согласится, потому как загружен с головой. Изложила мне всё это – а потом предложила свою помощь. Она, оказывается, работала в своё время медсестрой– их тут называют сёстрами милосердия, как в старые времена, – ассистировала при операциях, оказывала помощь раненым, ухаживала за больными. Сказала, что умеет менять повязки, очищать гнойные раны и абсцессы – в общем, справится, пока мы не доставим Дзирту туда, где ей помогут по-настоящему. Ну, я и согласился – других-то вариантов всё равно не было…

– И даже, надо полагать, не сильно расстроился. – я ухмыльнулся. Пётр хотел было ответить колкостью, и даже открыл для этого рот, но сдержался. – Сейчас она где, возле Дзирты?

– Да, хлопочет. Чисто сестра милосердия, даже фартук есть и косынка – знаешь, такая, как у монахинь православных, ниже плеч. Повязки только не хватает, нарукавной, с красным крестом.

– А с самой Дзиртой как?

– Вроде, получше. Жар немного спал, сейчас она спит. Бреда больше не было.

– Да, крепко она нас тогда напугала… – согласился я. Дело было почти сразу после моего возвращения с «Латра» – девушка металась, что-то бессвязно говорила, но в сознание так и не пришла. Температура подскочила до сорока, губы обметало белёсой, сухой коркой, и только повторный укол порции антибиотиков и жаропонижающего как-то исправил ситуацию. Но это всё были полумеры и мы с Казаковым и Врунгелем, оставили Дзирту на попечение новоявленной медсестры, отправились в капитанскую каюту – совещаться.

По здравому размышлению решено было для начала переправить девушку в мир Трёх Лун. Конечно, болтанка на Фарватерах не пойдёт ей на пользу – но оставаться здесь и жать, как глубокомысленно выразился Врунгель (из нас троих он один хоть что-то соображал в медицине) было бы ещё хуже. А среди переселенцев острова Валуэр имеются врачи, и неплохие; они, сказал капитан, хотя бы осмотрят девушку и вынесут вердикт – везти её дальше, на Землю, или можно помочь на месте? Я склонялся ко второму варианту – рана нетяжёлая, нанесена не осколком или пулей, а острой щепкой, отколовшейся от фальшборта при взрыве гранаты из «сапога». А с нагноением и воспалением медики должны справиться – не зря же мы снабжали их самыми современными и дорогим оборудованием и лекарствами, которые только смогли раздобыть?

Врунгель что-то зычно каркнул в свой жестяной раструб. Двое матросов шустро побежали на полубак, к якорной лебёдке. Машина застучала громче, «Квадрант» лёг в широкую циркуляцию, нацеливаясь бушпритом на пару огоньков, обозначающих вход в лагуну.

– Ладно, пошли в кают-компанию… – я убрал астролябию в чехол. – Надо бы поговорить с твоей Верой Павловной прямо сейчас, пока мы не отшвартовались. Потом будет некогда.

III

Из всех карт Гринландии, которые мне доводилось видеть на Земле, ближе всего соответствовала действительности – то есть географии того мира, куда занесла меня и моих друзей непостижимая магия маяков и Фарватеров – та, что украшала стену первой комнаты музея Грина в Феодосии. Конечно, и она полна неточностей – и, тем не менее, видно, что художник Сергей Бродский не просто опирался на кропотливую реконструкцию, выполненную на основе произведений писателя, но и своими глазами видел карты, сделанные им, так сказать,«с натуры».

Конечно, и это достаточно условно – насколько мне известно, сам Грин, хоть и успел совершить путешествие из Зурбагана в Лисс (туда – морем, вокруг полуострова, на южной оконечности которого стоит городок Дагон; оттуда – сушей, по шоссе, которое проложено через Арлингтон и дальше, по горным ущельям, через перевал к Зурбаганской бухте) – но, не будучи профессиональным картографом, мог составить, разве что, весьма приблизительные наброски, без масштаба, с нарушениями пропорций, искажёнными очертаниями береговых линий, островов и прочих географических подробностей. Тем не менее, общее представление о Гринландии она дать могла – ине один поклонник творчества писателя мечтал совершить путешествие по изображённым на ней морям и землям – неважно, на парусной шхуне, в дилижансе, или верхом на крепкой лошадке, с полными припасов седельными сумками и карабином в чехле у луки седла.

Мечтали, конечно, многие – а вот совершить нечто подобное в реальной, не вымышленной жизни и в столь же реальной, не вымышленной стране довелось мне одному. Дело в том, что по возвращении в Зурбаган я решился-таки выполнить старую задумку и пройти на парусах от Зурбагана вокруг всего полуострова – в Гель-Гью, потом в Дагон, Покет, Каперну. Провести несколько дней в Лиссе, покинув его, подняться к северу до самого Гертона – после чего, пройдя заливом Бурь, посетить порт Аламбо. Обратный путь я, в отличие от писателя, планировал совершить так же по морю – обогнув с юга остров Рено, миновать восточный архипелаг и вернуться в Зурбаган с северо-востока. Всё это по моим расчётам должно занять от двух до трёх недель, включая сюда и неизбежные остановки в портах для пополнения запасов, неизбежного мелкого ремонта, да просто посмотреть местные достопримечательности – туристы мы, в конце концов, или нет?

Мы – это ваш покорный слуга Тави. Помнится, услыхав впервые «Мадам Тави Гартвик, рада знакомству к вашим услугам, сударь!..» я невольно вздрогнул – но потом оказалось, что имя «Тави» распространено здесь довольно широко и Грин попросту позаимствовал его для одной из самых известных своих героинь. В отличие от литературной «тёзки», мадам Гартвик была вполне обеспечена и не нуждалась в поисках места чтицы при богатых бездельниках[1], рискуя при этом стать объектом беспардонных домогательств со стороны упомянутых господ. После смерти супруга, крупного таможенного чиновника из Лисса (бедняга свернул шею, свалившись с лошади на верховой прогулке), она унаследовала его состояние. Брак их был бездетным; поносив приличное время траур, Тави решила, что жизнь на этом не заканчивается, и передралась из Лисса сперва в Сент-Риоль, а потом и в Зурбаган, где, собственно, и состоялось наше знакомство. Случилось это на веранде, пристроенной к крошечному трактирчику; я пригласил её на танец, а потом, когда музыка смолкла, проводил партнёршу до её столика – да так и остался за ним. Узнав, что я обучаюсь на Лоцмана, она, изобразила почтительно «О-о-о!», что означало готовность слушать истории о плаваниях и приключениях, которыми, несомненно, полна жизнь того, ктоизбрал эту уважаемую стезю. И я, конечно, не разочаровал прекрасную собеседницу, пустившись в рассказы о проломленный абордажными топорами гребнястых черепах, об изломанных скелетах на палубе разбитого корабля; о набитых сокровищами сундуках в залитых водой трюмах; о хищниках на горных тропках далёкого острова и о трёх разноцветных лунах в чужих небесах…

С тех пор прошло почти два года, которые мы провели вместе – настолько, разумеется, насколько это позволяла профессия Лоцмана. Впрочем, здесь это в прядке вещей: мужчина покидает дом, порой, надолго; женщина же – возлюбленная, подруга, жена – остаётся дома, ждать.

В Зурбагане Тави проживала в престижном, как говорят у нас, районе – в Верхнем Городе, в собственном доме на Мортирной улице. В Зурбагане Тави проживала в престижном, как говорят у нас, районе – в Верхнем Городе, в собственном доме на Мортирной улице. Дом в Лиссе, построенный её покойным супругом (так же отнюдь не в трущобах) тоже остался за ней, и сейчас мы были именно там – нежились после бурной ночи на огромной постели, освещённой лучами утреннего солнца, заглядывающего в спальню через окна второго этажа. Из-за распахнутых настежь ставень (их в Лиссе принято делать из узких дощечек, на манер наших жалюзи) доносился городской шум, цокот копыт по мостовой, скрип колёс проезжающих экипажей и телег ломовых извозчиков, выкрики разносчиков,птичий гомон. «Штральзунд» – разумеется, для путешествия я выбрал свою верную дорку – дожидается у пристани в городском порту, и мне в кои-то веки совершенно некуда было спешить.

Дела наши – что в Зурбагане, что на острове Валуэр, что в паре-тройке иных мест, включая и Бесов Мыс – шли пока своим чередом. Дзирта несколько недель провела на больничной койке – заражение оказалось неожиданно серьёзным, и если бы не земные антибиотики дело наверняка закончилось бы весьма печально. А так – весь ущерб сведётся к единственному шраму на руке, немного выше локтя, да и тот, если верить хирургу, делавшему ей операцию, должен вскоре рассосаться почти что без следа.

Роман (он же Рамон Меркадер, если верить краснокрестному аусвайсу) отбыл вместе с Казаковым на Землю. Отчёт, написанный им для таможенного ведомства получил ожидаемое продолжение – комиссия Гильдии поручила ему разобраться в этом паскудном деле до конца, для чего потребовалось навестить Ньюфаундлендский маяк. В детали я не вникал, хватало своих забот – знал только, что для этого был зафрахтован «Квадрант», причём Бонифатьич отказался от услуг Лоцмана (сам справлюсь с астролябией, чай, не новичок!), и что плавание должно продлиться около двух недель, включая сюда некое поручение, которое Роман с Петром должны исполнить на другом конце континента, на берегах Чили.

По окончании миссии оба вернулись на «Квадранте» в Зурбаган – чего я, если честно, не ожидал. С Петром всё понятно, куда он денется от своего драгоценного Маяка – а вот Роман сумел меня удивить. Незадолго до отправления на Ньюфаундленд он пришёл ко мне, и заявил, что принял решение не возвращаться пока на Землю. Может быть, позже, скажем, через полгода – а пока ему хотелось бы остаться здесь и участвовать в наших делах… если, конечно, господин Лоцман не будет против…

Господин Лоцман, то есть я, был исключительно «за». Мотивы нашего новичка были мне ясны насквозь, и не последнее место среди них занимали отношения, что установились в последнее время между ним и Дзиртой. Девчонка проявила характер (впрочем, трудно было ожидать иного от офицера и капитана таможенного крейсера!), настояв на том, чтобы её отправили долечиваться домой, в Зурбаган. Примечательно, что Казаков, узнав об этом, спешно отбыл в противоположную сторону, в Мир Трёх Лун – несомненно, рассчитывая застать там некую особу противоположного пола…

Все эти события до некоторой степени нарушили мои планы. Дело в том, что у меня было к Роману поручение. Касалось оно личности Александра Грина – а, если точнее, периода его жизни с 1918-го по 1923 год. Почему именно этот промежуток? Всё просто; во-первых, по нему меньше всего информации о жизни писателя, а во-вторых, и это, пожалуй, главное, именно с двадцать третьего года в творчестве Грина начинают вырисовываться контуры Гринландии. И как раз в это время (если вообще корректно говорить о совпадении временных промежутков в мирах, соединённых Фарватерами)пропадает из виду Лоцман – тот, в компании которого Грин посетил Мир Трёх лун и спрятал там Источник…

Разумеется, надежды на архивные поиски не слишком много, но попробовать всё же стоило. Поначалу за это собирался взяться Пётр, но я убедил его, что журналистские связи Романа позволят справиться с делом куда лучше – тем более, что он всё равно собирался вернуться на некоторое время на Землю. Но жизнь, как всегда, перевернула с ног на голову: Роман (он же Рамон) торчит в Зурбагане, проводя дни у больничной койки Дзирты, Казаков же сидит на своём утёсе, изводит придирками ни в чём не повинных помощников, не забывая при этом ухаживать за Верой Павловной, которая, поддавшись на его уговоры, решила задержаться на острове. Та, вроде бы, не против, и кое-кто из переселенцев уже стал заключать пари на исход этого романа…

* * *

– … нет более бестолкового и чудесного порта, чем Лисс, кроме, разумеется, Зурбагана…. – читал я на ходу, то и дело забегая вперёд, оборачиваясь к Тави – и при том ни на миг не отпуская сцепленных рук, отчего мне приходилось семенить спиной вперёд. Она то заливисто смеялась моим мальчишествам, то спохватывалась – друг мой, вы же так упадёте и расшибётесь! – и так всю дорогу из Верхнего Города в порт. Прохожие оглядывались на нас, кто с улыбками, кто недовольно, а я продолжал уже в полный голос, так что из окон вторых этажей, низко нависавших над узкими, мощёными обкатанными морем булыжниками, высовывались люди – что это за чудак, решивший заработать на кружку эля уличной декламацией?..

– …гавань – грязная, как молодой трубочист; свитки парусов, их сон и крылатое утро, зеленая вода, скалы, даль океана… – повторяла за мной Тави, мешая русские слова с зурбаганскими, – … ночью – магнетический пожар звезд, лодки со смеющимися голосами… – как дивно, как верно подобраны слова! Скажите, друг мой, верно этот Александр Грин не раз бывал в Лиссе?

…Потом мы сидели на в кофейне, устроенном на площадке нависающего над гаванью утёса; взбираться сюда пришлось по узкой, очень крутой лестнице, вырубленной прямо в сером граните – зато столики, расставленные прямо на открытой террасе, стояли на одном уровне с салингами большого трёхмачтового барка, отдыхавшего на бочке кабельтовых в трёх от береговой линии в окружении шаланд, барок, лодок и прочей водоплавающей мелочи. Марсовые, возившиеся со снастями на тридцатифутовой высоте над палубой барка, отвлекались от своего занятия и кричали моей подруге что-то неслышное моей подруге, приветственно размахивая своими белыми, украшенными ярко-красными помпонами, матросскими шапками. помпонами шапками. Тави улыбалась в ответ и махала в ответ сложенным веером; я же сидел, потягивая крепчайший, с пряностями и солью кофе и желал только одного – чтобы это великолепный, полный солнечного света и морского, пропитанного запахами йода и водорослей полдень никогда не заканчивался…

Но – всё когда-нибудь подходит к концу; закончился и этот напоенный радостью день. Спустя несколько часов я обнаружил себя всё в той же необъятной кровати; в окно заглядывали первые звёзды, ещё бледные, но готовые вот-вот зажечь тот самый магнетический, во весь небосвод, звёздный пожар, о котором писал Грин. Тави сидела напротив меня, согнув левую ножку в колене и обхватив её руками – так, чтобы придерживать край простыни, прикрывающей её грудь, ибо иного прикрытия не было в помине. Всё, и тончайшие шёлковые чулки, и корсет, и тончайшие батистовые с кружевами панталончики, было в беспорядке разбросано по комнате – причём один чулок висел даже на одном из газовых рожков, укреплённых на стене в головах нашего ложа, и мне оставалось только гадать, как он там оказался.

– Серж, а где сейчас твои друзья? Чем занимаются?

Это тоже была привычка – называть друг друга на «ты» в постели и на «вы» в иной обстановке, хотя бы и в соседствующей со спальней гостиной. Одна из тех милых привычек, которыми обзаводятся влюблённые парочки, и отказ от которых служит верным признаком того, что в отношениях что-то разлаживается.

Я откинулся на спинку постели, заложив руки за голову.

– Ну… а тебе правда хочется это знать?

Она смешно наморщила носик.

– Не очень. Если они, конечно, не собираются снова похитить тебя у меня.

– Обещаю, что по крайней мере, месяц я ни на шаг от тебя не отойду!

– Всего лишь месяц?

– Ну, ты же понимаешь, я Лоцман…

– Понимаю… – Тави наклонила голову, призывно провела кончиком языка по губам, выпростала левую ножку из-под простыни и провела розовым пальчиком по моим плечам, спустилась ниже – в глазах её прыгали шаловливые чёртики. – Тогда, может, не будем терять времени?

Безупречно гладкий ноготок оставил в покое густые заросли на моей груди, скользнул ниже, по животу, сдвинул в сторону складки ткани… Я совсем было собрался сдёрнуть простыню прочь и перевести общение в иную, куда более интимную плоскость – и тут внизу, у крыльца, выходящего на Мортирную улицу, брякнул дверной молоток.

– Да чтоб вас!.. – я едва сдержал не вполне цензурный оборот. – Кого это там нелёгкая принесла?

Тави, состроив гримаску, втянула ножку под простыню и в знак крайнего своего недовольства прикрылась простынёй по самый подбородок. Прошуршали по лестнице шаги, и спустя несколько секунд из-под двери высунулся уголок розоватого листка – телеграфная карточка.

– Ну вот, опять… – взгляд серых, полных упрёка глаз. – А говорил – ещё месяц…

Вместо ответа я пожал плечами, всем своим видом изображая глубокое, очень глубокое, бездонное раскаяние… а что, скажите на милость, ещё оставалось?

[1] Речь идёт о героине романа А. Грина «Блистающий мир».

IV

Очередной рабочий день Маячного Мастера острова Валуэр завершился более-менее обыкновенно. Проведя воспитательную беседу о вреде халатного отношения к вверенному имуществу, Казаков загнал двоих из трёх своих помощников (третий, не выдержав постоянных придирок, сбежал к Бонифатьичу на «Квадрант» палубным матросом) на башенку, отчищать от птичьего помёта маячные зеркала. Сам же, переодевшись и побрившись, отправился по тропинке вниз, к поселению. В последнее время он стал появляться там чуть ли не каждый вечер, чего раньше за ним не наблюдалось – хорошо, если раз заглянет раз в неделю, узнать последние новости и прихватить что-то, не включённое в список ежедневных поставок.

Впрочем, этот ларчик отпирался просто – дело было, конечно, в Вере Павловне, которая, не будучи больше вязанной необходимостью денно и нощно просиживать у постели Дзирты, получила время для знакомства с островом и его обитателями. Роль гида как раз и взял на себя Казаков – спускался вечером со своего утёса и устраивал для гостьи экскурсии.

В тот день они осматривали обломки корабля на рифах – и не просто осматривали издали, забравшись на прибрежные скалы, а добрались на них на маленькой надувной лодке, специально для этого прихваченной Казаковым из посёлка. Долго лазали среди деревянных обломков, рассматривали сгнившие канаты, булыжники и чугунные ядра, служившие некогда балластом. Вера Павловна посетовала, что в трюмах нет больше ничего интересного – ни сундуков, ни ржавого старинного оружия, ни остатков корабельных снастей.

Казаков немедленно объяснил, что всё это либо растащено поселенцами на сувениры, либо приспособлено к делу; то же немногое, что удалось сберечь от расхищения, передано в музей – и почему бы им сегодня же не посетить его?

Возражений не нашлось. В лагуну решили возвращаться по воде – Пётр сидел на вёслах; его спутница устроилась на кормовой банке и, прикрывшись кружевным зонтиком от лучей вечернего солнца (что, если честно, вовсе и не требовалось – зато придавало ей очарование тургеневской барышни, катающейся в лодочке по пруду в папенькином поместье), рассматривала проплывающие мимо берега. Плаванье не заняло много времени и обошлось без происшествий, если не считать попавшегося по дороге пляжа – с ослепительно белым коралловым песком, парой полотняных грибков и кучкой переселенческой молодёжи – причём женская её часть принимала водные процедуры топлесс, а то и вовсе без ничего. Зрелище это поначалу шокировало Веру Павловну (в Посту Живой соблюдали правила приличия, принятые в начале двадцатого века) – но уже спустя нескоолько минут оно стала поглядывать на крошечные бикини девушек без осуждения и даже с интересом. А под конец и вовсе заявила, что с удовольствием примерила бы что-то подобное… не столь откровенное, разумеется, более подходящее по возрасту. Казаков в полном замешательстве забормотал, что ей никак не дашь больше двадцати восьми, запнулся, побагровел от смущения и умолк. Вера Павловна – дама тактичная и хорошо воспитанная – сжалилась над своим гидом и напомнила о Брокгаузе и Ефроне, который тот обещал ещё во время памятной беседы у неё дома.

Пётр, обрадованный переменой темы, заверил что да, конечно, он всё помнит, и давно бы уже выполнил обещание, если бы не одна пустяковая мелочь: упомянутый энциклопедический словарь сейчас на Земле, в его московской квартире но есть одна загвоздка. Вот вернётся «Клевер», и тогда… правда, придётся подождать, буксир ходит на Бесов Нос через Зурбаган, а потом ещё оттуда надо добраться до Москвы – получается не меньше полутора-двух недель в обе стороны. Но если глубокоуважаемая Вера Павловна не хочет ждать так долго, – тут он выложил давно заготовленный козырь, – то почему бы ей не составить ему компанию в рейсе на Землю? Её присутствия для ухода за Дзиртой больше не требуется, девушка уверенно идёт на поправку – и если госпожа Борецкая не слишком торопится назад, в свой Пост Живой– то остаётся только дождаться «Клевера», который должен прибыть не позже, чем через двое суток.

Приглашение было с восторгом принято. Вера Павловна заявила, что всегда мечтала побывать на родине предков, увидеть своими глазами то, о чём раньше только читала в немногих вывезенных крымскими беженцами книгах. Только раньше такой возможности, и даже надежды, что она когда-нибудь появится, не было, зато теперь…

На этих словах нос надувнушки мягко ткнулся в дощатый пирс. Пётр, старательно изображая опытного морехода, вылез на берег, ухитрившись при этом не опрокинуть лодку и даже не свалиться в воду, окатив спутницу ещё одной порцией солёных брызг – как будто мало их её досталось во время недолгого морского перехода! – и они вместе направились в посёлок. Вера Павловна чинно продела ручку под локоть спутника; довольный донельзя Казаков разливался соловьём, описывая перспективы посещения Москвы – и оба не обращали внимания на взгляды колонистов, которыми те провожали парочку по дороге ратушу, где и находился музей.

На осмотр первого зала – небольшой комнаты, размерами уступающей спальне малогабаритной «двушки», в которой Казаков обитал в Москве, – ушло меньше десяти минут. Представленные здесь экспонаты относились к первым дням и основания колонии. Вера Павловна остановилась возле стенда с с фотографиями прибытия передовой партии колонистов, так называемых «квартирьеров» – высадка с «Клевера» и обустройство первого, тогда ещё палаточного лагеря. Казакову всё это напомнило сцены из его кээспэшно-студенческой молодости – те же весёлые молодые лица, гитары на плечах, костерки с висящими на них плоскими алюминиевыми канами, шест с двухсторонним указателем, на котором аэрозольным баллончиком с краской были выведены сакраментальные «М» и «Ж». Разве что, вместо брезентовых штормовок на переселенцах красовались яркие куртки, на смену брезентовым «абалакам» и станковым «ермакам» пришли камуфлированные «колбасы» из «Сплава» и их разноцветные импортные близнецы, а камера запечатлела на берегу отнюдь не пасторальные берёзки и камыши с осокой, а пальмы и каменные глыбы, занесённые коралловым песком… Что касается Веры Павловны – то она долго рассматривала фотки, на которых переселенцы по узким дощатым сходням вереницей спускались на песок, на горы ящиков, мешков и прочего скарба, наваленные в двух шагах от уреза воды – после чего со вздохом сказала, что и её предки, наверное, вот так же выгружались с севшего на камни «Живого» – перебирались на берег по узким дощатым сходням, перетаскивали небогатый скарб, который удалось захватить с собой в эвакуацию – а потом долго, очень долго стояли, не понимая, что им делать дальше, в этом чужом для них мире… Казаков хотел, было, возразить, что переселенцы острова Валуэр ни о чём таком не гадали – место для высадки «квартирьеров» было намечено заранее, обязанности каждого расписаны, действия продуманы, грузы тщательно отобраны – но его спутница уже отвернулась от стенда и направилась в соседний зал. Пётр пошёл за ней, предвкушая, как будет рассказывать про поиски на брошенном корабле (экспонаты второго «зала» были, по большей части, с него) – но женщина, едва переступив порог, замерла, как громом поражённая.

– Это что… это откуда? – она показывала на стенд, в котором под плексигласовым колпакомстоял череп. Очертаниями напоминающий те, что принадлежат «хомо сапиенс», он отличался от них массой режущих взгляд деталей – вытянутыми лицевыми костями, челюстными режущими пластинами, глубокими, непривычной формы глазницами и гребнями-наростами на височных долях, макушке и затылочной кости. В середине выпуклого лба зияло, словно пресловутый «третий глаз», круглое отверстие достаточного размера, чтобы в него можно было засунуть большой палец. От него в стороны по жёлтой от времени кости разбегались едва заметные трещинки.

– А, это? Это всё, что осталось от тех, кто напал на корабль, который мы с вами сегодня осматривали. Вообще-то там полно было таких черепушек, как и других костей – они тут, в соседнем стенде. Если судить по этим останкам – неприятные были существа, и я искренне рад, что мы не застали их на острове. А что черепушка пулей пробита – так это не наших рук дело, кто-то другой постарался, задолго до того, как мы тут появились…

Действительно, кости, разложенные на куске зелёной ткани -фрагмент грудной клетки, напоминающей человеческую, но узкой и сплющенной с боков, и часть руки, три оченьдлинных пальца с четырьмя фалангами и острым когтем, похожую на клешню какой-то неведомой твари – не вызывали желания встретиться с их обладателями или их родичами. Казаков собрался уже рассказать, как Сергей, только вступив на берег острова, выкопал точно такой же череп из-под прибрежного валуна, как поселенцы уже потом обшарили береговую черту в поисках других таких же «захоронений», но ничего не нашли – но Вера Павловна не дала ему этого сделать.

– Говорите, на острове вы троллей не видели? А откуда же они тогда взялись?

Пётр совсем было собрался изложить одну из теорий, объясняющих появление гребнеголовых – изобретать их было излюбленным занятием поселенцев – и поперхнулся, поняв, как она назвала это существо.

– Кхм… вы сказали – тролли? Позвольте, значит, они вам знакомы?

– Не то, чтобы лично… – женщина невесело усмехнулась. – Приходилось видеть мёртвых и даже препарировать – вернее сказать, ассистировать доктору Вересову, производившему вскрытие. Эти существа – автохтоны, коренные обитатели нашего мира. Мы называем их троллями и воюем с ними уже больше ста лет, как воевали с этими существами те, кто прибыл туда до нас. И, можете поверить мне, Пётр Петрович, – она снова усмехнулась, – вашим друзьям на самом деле очень повезло, что они, в отличие от моих предков, не застали их на этом острове! Иначе, боюсь, вы не смогли бы устроить для меня сегодня эту замечательную экскурсию. А что до дырки от пули – она кивнула на «третий глаз» – то можете не сомневаться, это самый подходящий способ общаться с троллями. И, если вам когда-нибудь придётся встретиться с одним из них лицом к лицу – ещё одна улыбка, на этот раз недобрая, как и прищур зелёных глаз, – последуйте моему совету – стреляйте, не раздумывая и цельтесь точно в лоб. Если, конечно, успеете.

* * *

– Что, прямо так и сказала – «стреляй первым, если успеешь?» – я покачал головой. Ну, даёт дамочка, а мы-то её с Дашей сравнивали! Да, брат, ты попал! Я, конечно, человек завистливый – но тут завидовать нечему…