Текст книги "Таможня дает добро (СИ)"

Автор книги: Борис Батыршин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Спорить с вооружёнными до зубов бандитами – затея, бессмысленная изначально, даже если в штанине у тебя спрятан пистолет с полным магазином. Роман послушно уселся на указанное место и, ожидая, пока украинцы закончат с обысками, задумался – а с какой это стати его отделили от прочих пленников? Вероятно, дело в документах – а может, и в его внешности? Со своей русой шевелюрой, веснушчатой круглой физиономией он мало походил на сирийца. Варианты тут могут быть любые – например, требования выкупа или, скажем, попытка вербовки. Такие преступные организации – а эта компашка явно принадлежит к одной из них, – должны иметь своих людей повсюду, и лишний «сотрудник» им не помешает. Правда, с тем же успехом, это мог быть и допрос с последующей ликвидацией опасного свидетеля, и вот тогда и придёт время вспомнить о припрятанном пистолете…

Роман стал прикидывать, как упадёт на палубу, как в перекате выдернет ствол из брючины – и тут мысли его были прерваны самым трагическим образом. Украинец с румынским клоном «калаша», оказывается, не собирался удовлетвориться созерцанием женских форм, прикрытых, к тому же, складками одежды. Он прошёлся перед сгрудившимися в кучку беженцами – раз, другой, – и ткнул пальцем в одну из женщин. Это была та самая, что дала Роману лепёшку – она ещё во время обыска привлекла внимание бандита, и теперь тот орал, требуя выйти вперёд. Женщина испуганно замотала головой, сделала попытку спрятаться за спинами соседей. Бесполезно – бандит распихал людей, за руку выволок сопротивляющуюся жертву из толпы, и принялся ощупывать грубо, бесцеремонно – словно рабыню, только что купленную на невольничьем рынке. Роман замер, не зная, что предпринять – любое движение вызвало бы удар прикладом, а то и выстрел в упор – и мог лишь скрипеть зубами в бессильной ярости.

Женщина рванулась, пытаясь освободиться от сжимающих её запястье пальцев. Бесполезно – негодяй сбил её с ног оглушительной оплеухой,ухватил за волосы и поставил перед собой на колени. Другой рукой он расстёгивал ширинку; остальные бандиты весело улюлюкали и давали советы – и тут произошло то, что Роман ещё долго видел в самых скверных своих снах.

Мальчишка, сын, вырвался из рук державшего его беженца, ужом проскользнул между двумя другими и подскочил к насильнику. Роман не заметил, откуда он вытащил нож, обычную китайскую дешёвку, на манер кнопочных «стилетов типа мафия», какие можно приобрести в любой мелочной лавке. Узкое лезвие с размаху вошло украинцу в пах поверх расстёгнутого ремня. Тот заорал и сложился вдвое, обеими руками ухватившись за пострадавший орган. Автомат выскочил из-под локтя и загрохотал по палубе, но пацана это не заинтересовало – он выдернул клинок и следующим движением полоснул насильника по горлу. Вскинул с победным криком нож – и отлетел к леерам, пропоротый тремя очередями в упор. Мать замерла на мгновение, невероятно долгое, как показалось Роману, издала дикий, звериный крик и кинулась к убийце, выставив скрюченные, словно когти, пальцы – добежать, вцепиться, выцарапать глаза – и получила свою порцию свинца в живот. Беженцы кричали от ужаса, рыдали женщины, один из бандитов, тот, с татуировками, дал длинную очередь, над головами. Пленники повалились ничком, изо всех сил вжимаясь в выскобленные до белизны доски. Два других украинца возились вокруг убитого – тот уже перестал дёргаться, – а Роман всё сидел, оцепенело, не шевелясь, боясь сделать хотя бы вдох. Не хотелось верить, что это происходит на самом деле – вот, сейчас, стоит только зажмурить глаза, а потом снова открыть, и кошмар рассеется, словно дурной сон, словно наркотическая галлюцинация, словно колдовской морок…

Кошмар не рассеялся, морок тоже. Романа грубо вздёрнули за рукав и направили к трапу – не к тому, по которому в трюм загоняли беженцев, а к другому, с поручнями из латунных, позеленевших от сырости прутьев, из тёмного, похожего на дуб, дерева. Ещё один тычок в спину, от которого он едва не скатился кубарем по ступеням – и вот они уже в длинном коридоре, по обеим сторонам которого тянутся двери кают, отмеченные нумерованными кругляшами. Что дальше – запихнут в одну из них и уж там примутся допрашивать по-настоящему? Пистолет больно врезался в лодыжку, и Роман подумал, что в тесной каюте проще будет его выхватить – а уж там будь что будет…

III

На этот раз дурные предчувствия не сбылись. Ни избиений, ни даже повторного обыска в каюте, куда затолкнули Романа, не последовало. Его усадили на табурет; сидящий напротив человек (не имевший нацистских и прочих татуировок и не сказавший ни слова матом, или на мове) объяснил, что поскольку их товарищ, владевший арабским, только что отбыл в мир иной, его обязанности отныне возлагаются на Романа. Это было не предложение, а констатация факта, а тон говорившего не допускал даже мысли о возражениях. Роман едва не спросил, откуда уверенность,что он обладает достаточной квалификацией – но вовремя прикусил язык, вспомнив, что именно такая должность, «переводчик», указана в краснокрестной карточке, вместе с языками, арабским, испанским и французским. Английский подразумевался по умолчанию; на нём и велась беседа, что ещё раз подтвердило догадку: собеседник, в отличие от других бандитов, не украинец и, скорее всего, вообще не имеет к стране «404» ни малейшего касательства. Акцент его указывал, скорее, на скандинавское, североевропейское происхождение, это Роман, со времён учёбы в МГУ увлекавшийся лингвистикой, определил вполне уверенно. Что ж, уже неплохо – раз этот тип здесь за главного, то с ним и нужно договариваться. Так что Роман кивнул -и осторожно осведомиться об условиях и, главное, сроках новой «службы».

В ответ Улоф (так звали «скандинава») усмехнулся. Стоящий за спиной Романа бандит (подельники называли его Микола) выматерился, но никаких «радуйся, что в живых остался» или «будешь делать, что скажут, иначе за борт!» не последовало. Пленнику объяснили, что поселят его в каюте с одним из украинцев, кормить будут вместе с ними, алкоголь так же не воспрещён и вполне доступен, в пределах разумного, разумеется. А вот о сроках, добавил Улоф говорить рано – работы много, только у побережья Сирии предстоит подобрать ещё как минимум, три группы беженцев, а подобрав – доставить их по назначению. Куда именно, он не уточнил, добавив, что на всё про всё уйдёт не меньше месяца, а после новый переводчик сможет отправиться куда захочет, и даже с приличной премией в кармане – если, конечно, будет добросовестно выполнять свои обязанности и не совать нос, куда не надо. Альтернатива была очевидна, что Улоф и подтвердил, ткнув большим пальцем за спину, в распахнутый по случаю жары иллюминатор.

На этом собеседование (или, всё же, вербовка?) и закончилось. Микола подтолкнул Романа к выходу – это уже был не жёсткий тычок раструбом пламегасителя, а вполне деликатный направляющий жест, – и оба по знакомому дубовому, с латунными поручнями, трапу вышли на палубу. Беженцев уже не было; трое матросов окатывали доски из брезентового шланга и шаркали по ним верёвочными швабрами. Драят палубу, подумал Роман – совсем, как в рассказах Джека Лондона или романах Мелвилла. Вот и выглядели они так, словно сошли со страниц «Морского Волка» и «Моби-Дика» – широкие парусиновые штаны разной степени потрёпанности, вязаные фуфайки на голое тело, распахнутые на груди безрукавки и фланелевые рубашки в крупную красную и синюю клетку. У многих на головах красуются широкие клеёнчатые шляпы с загнутыми впереди полями, так называемые «зюйдвестки». Всё это являло разительный контраст с обликом украинцев,и Роман снова задумался – куда же занесла его нелёгкая? Одежда – ладно, нацепить на себя можно любое тряпьё из бабкиного сундука – но как насчёт самого судна? Старомодные обводы корпуса, парусная оснастка, допотопная паровая машина… А стоило услышать и разговоры матросов – Роман вообще перестал что-либо понимать. Чтобы он, знавший пять языков, кроме перечисленных в документе – и не смог с ходу определить наречие, которым пользовались матросы? Явственно европейское, оно было похоже на испанский, но лишь похоже; многие слова были знакомы, словно надёрганы из разных языков, фразы складывались в нечто осмысленное, но всё равно – решительно непонятно… В конце концов Роман решил, что матросы говорят на некоем варианте эсперанто – что ж тем лучше, значит, проблем с освоением языка не будет… Удивительно другое: где судовладелец, грек, если судить по развевающемуся за кормой флагу, сумел набрать «эсперантоговорящую» команду? А заодно: с какого перепугу шайка хохлов, промышляющая торговлей людьми, выбрала для своих уголовно наказуемых операций не старый сухогруз, не списанный сейнер, из тех, что можно купить в любом средиземноморском порту буквально за гроши, а эту вот раритетную посудину, бросающуюся в глаза, ни на что не похожую, да ещё и нарушающую все мыслимые экологические нормы, что тоже не может не привлечь к ней лишнее внимание? Тут поневоле задумаешься… Впрочем, напомнил себе Роман, выводы делать рано – во всяком случае, пока он не увидит капитана, не поговорит с ним, не выяснит, что здесь, в конце концов, происходит? Ну, хорошо, пусть не с капитаном, пусть со старшим помощником, радистом, судовым механиком, наконец – должен же быть на этой странной посудине хоть один нормальный, вменяемый человек, способный объясниться на нормальном, вменяемом языке? Только вот – позволят ли ему такого человека найти и, тем более, заговорить с ним? Сомнительно, ох, сомнительно…

Встретиться, и уж, тем более, поговорить с капитаном Роману не удалось – ни в этот, ни на следующий день. Да он почти его и не видел – разве что, издали, на мостике. Затянутый в старомодный тёмно-синий с серебряными пуговицами китель, в фуражке непривычного фасона и неизменных белых перчатках, он ни разу не спускался на палубу – стоял у ограждения и обозревал окрестности через антикварный бинокль, составленный из пары раздвижных латунных трубок. Раз или два капитан брал в руки сложной формы прибор, состоящий из латунных дуг и трубок – секстан, ещё одна нелепость в мире радиолокации, спутниковых навигаторов и ДжиПиЭс. А ещё – он ни разу не видел капитана в обществе одного из украинцев или хотя бы Улофа – и это тоже навевало мысли, оформить в стройную теорию, хоть как-то объясняющую происходящее, у Романа никак не получалось.

Первую партию беженцев взяли на борт меньше чем через сутки, под вечер. Это была огромная надувная лодка, вмещавшая не меньше полусотни человек, все, как один – алавиты, бегущие от ярости противников власти президента Асада. Перегрузка на пароход и обыск и на этот раз не обошлись без кровопролития – у двух или трёх пассажиров нашлось оружие и они, заподозрив неладное, открыли по пароходу огонь. Но то ли стрелками они оказались некудышными, то ли украинцы, в самом деле имели, боевой опыт, то ли заржавленные, разболтанные до последней степени «Калашниковы» посылали пули куда угодно, только не в цель – но ни один из бандитов не пострадал. Ответные очереди скосили десяток человек и изрешетили пухлые бока лодки; она стала оседать и беженцы, оказавшись в воде, завопили, протягивая руки к свесившемуся с борта трапу. Они хватались за ступеньки, лезли, отталкивая друг друга, вверх, спихивали невезучих, становились на их плечи, лишь бы дотянуться до спасительного каната… На палубу удалось поднять не больше половины, остальные канули в пучину.

Со второй лодкой всё прошло сравнительно гладко. Она шла недогруженной – как объяснил араб-рулевой, отчаливать пришлось раньше времени, чтобы не угодить под пули мятежников, и в результате, вместо заявленных шестидесяти человек – «голов», как с ухмылкой выразился один из украинцев, – в лодке оказалось не больше двух с половиной десятков. Роман присутствовал при допросе и переводил ответы; он решил, что его тоже отпустят, заплатив за «поставку», но вместо этого рулевого затолкали в трюм, и бандиты заспорили – сразу беженцы его придушат, или сначала покуражатся в отместку за предательство? Вмешиваться никто, разумеется, не собирался – украинцы обращались с пленниками, как со скотом, даже хуже, ведь скот хотя бы кормят, – а эти ограничились тем, что спустили в трюм связку пластиковых бутылок с водой и несколько жестяных вёдер – параши, как выразился один из бандитов. Что там творится после суток с лишним качки, тесноты и духоты, Роману не хотелось думать, а тем более, проверять – хватало расползающегося от приоткрытых люков смрада немытых тел, рвоты и человеческих фекалий. Матросы, те, что объяснялись на квази-эсперанто, тоже избегали приближаться к люкам; Роман не раз замечал, что они старались не замечать творимого хохлами беспредела – и это тоже наводило на мысли. В самом деле – попадись пароход хотя бы катеру береговой охраны, не говоря уж о военном судне под любым флагом, и вздумай они досмотреть подозрительную посудину – сядут все, как говорил персонаж Папанова, в известном фильме. Каждый, от капитана до последнего кочегара (а они здесь, конечно имеются, и в немалом количестве, должен же кто-то кидать в топки уголёк?) не говоря об украинских бандитах – преступники, замешанные в торговле людьми. А за это полагается солидный срок по законам любой страны.

Третью лодку встретили наутро следующего дня – такой же рыбацкий баркас, на Роман бежал из Латакии. И на этот раз всё обошлось без эксцессов – пассажиры, по большей части, жители Идлиба, спасавшиеся от воцарившегося в провинции кровавого хаоса, решили, что подобравший их пароход принадлежит одной из благотворительных организаций, которые ищут и подбирают по всему Средиземному морю лодки с беженцами, и препровождают их в европейские порты. Свою ошибку они поняли только оказавшись в трюме, когда протестовать было поздно. Матросы привычно смыли с досок палубы грязь, и пароход повернул на запад, чтобы, миновав траверз турецкой Антальи и оставив по правому борту Родос, углубиться в лабиринт проливов, разделяющих острова Греческого (или, как его ещё называют, Эгейского) Архипелага. Роман же устроился на полубаке, за якорной лебёдкой, подальше от чужих глаз. Следовало, во-первых, поправить крепление пистолета – за двое суток он так впился в кожу, что терпеть это не было больше сил, – а заодно, обдумать всё, что с ним произошло.

Пока он предавался этим размышлениям, на палубе кое-что изменилось. Для начала, пропали куда-то украинцы – видимо, подумал с усмешкой Роман, добрались-таки до буфета и накачиваются пивом. Зато матросов изрядно прибавилось – человек десять копошилось сейчас на палубе, укладывая в бухты якорные канаты, натягивая шлюпочные чехлы, крепя снасти и рангоут выбранными втугую концами. Другие убирали с палубы всё, что нельзя прикрутить и принайтовить, наглухо задраивали крышки иллюминаторов и люки.

Происходящее имело целью подготовить судно к непогоде, шторму – это ясно было даже такому профану в морском деле, как Роман. Непонятно было лишь, чем вызвана такая поспешность – погода по-прежнему прекрасная, лёгкий ветерок, на небе ни облачка… Учения, как на военном корабле? Вряд ли, особенно, если вспомнить, какие сомнительные делишки они тут проворачивают…

На мостике маячили капитан – он невозмутимо наблюдал за суетой на палубе, приняв «наполеоновскую» позу с заложенной за отворот сюртука ладонью. Рядом с ним стоял человек, которого Роман видел впервые: невысокий, коренастый и широкоплечий, с короткой, но густой седоватой бородой, он напоминал писателя Хэмингуэя, и даже 'рыбацкий, широкогорлый, грубой вязки свитер выглядывал из-под складок плаща. Тиелся и другой элемент хрестоматийного образа – трубка, которую незнакомец держал в руке, не поднося к губам, и даже с полубака, с расстояния в полтора десятка метров, ясно был различим голубоватый табачный дымок. Любопытный персонаж, подумал Роман, интересно, кто это может быть? На ещё одного члена украинской шайки не похож – скорее, кто-то из команды, штурман или, может, старпом?..

Матросы тем временем закончили свои дела и один за другим убрались в низы. А вот капитан и стоящий рядом с ним человек мостик покидать не собирались – они с помощью матросов обвязали себя канатами и прикрепили их к леерным стойкам. Вслед за этими двумя то же самое сделали рулевые рулевых, стоящие возле огромного, в рост человека, сдвоенного штурвального колеса – похоже, подумал Роман, о механизации здесь имеют самое отдалённое приспособление. Ведь даже электрических лебёдок на палубе он не заметил ни одной, всё больше механические, ручные. Ещё одна загадка вдобавок к тем, что уже имеются – не много ли их набралось?..

Пароход взвыл сиреной, из тонкой чёрной трубки, спаренной с дымовой трубой, взвилось облачко снежно-белого пара. Бушприт покатился влево, в сторону берега и Роман, привстав, увидел, что нос судна нацелился на оконечность приземистого, далеко выступающего в море мыса. Там, на скалистом утёсе, стояла высоченная, словно фабричная труба, окрашенная в красно белые полосы, башня маяк.

Время шло к трём часам пополудни, солнце светило ярко – и, тем не менее, на верхушке башни замигали вспышки. Пароход ответил им ещё одним гудком и скорректировал курс так, что бушприт теперь уткнулся точно в полосатую башню. Машина под палубой застучала чаще, её лихорадочное механическое биение ясно ощущалось сквозь подошвы кроссовок. 'Прибавили ход, – понял молодой человек, – но ведь до оконечности мыса не больше двух километров, а у основания его ярится на скальных клыках прибой? О чём думает капитан, и этот, второй в хэмингуэевском свитере? Пароход – это вам не моторка, разворачиваться на месте, резко меняя курс, он не способен, придётся описывать широкую дугу впритирку к каменной гряде…" Мелькнула неожиданная мысль: пока они будут тут развлекаться рискованными маневрами – вскочить, сорвать с лееров спасательный круг и прыгнуть за борт. До берега не так далеко – доплывёт, если, конечно, не затянет под бешено вращающийся винт и не изрубит в нежный мясной фарш на радость средиземноморским рыбёшкам…

Додумать эту мысль он не успел. На верхушке маяка вдруг вспыхнула ослепительная звезда, подобно лучу боевого гиперболоида из прочитанной недавно фантастической книжки писателя Алексея Толстого – вспыхнула, затопила жгучим ртутно-белым светом всё окружающее, безжалостно кольнула мозг, и сознание провалилось в глухую черноту.

IV

В сознание его привёл сильный толчок. Роман разлепил кое-как глаза – и обнаружил себя скорчившимся в позе эмбриона между световым люком и якорной лебёдкой. Пароход немилосердно швыряло из стороны в сторону, и простёганная два слоя парусина, под которой он неведомо как оказался, не могла приглушить рёв ветра и свирепый гул волн. Почему, с какой стати на смену средиземноморской летней пасторали в одно неразличимое мгновение пришёл свирепый разгул стихий? Ответа не было, да Роман не пытался его искать – все его силы, физические, и душевные, уходили на то, чтобы удержаться, вцепившись, в какую-то гнутую железяку. Ещё удар, и ещё – в бок впивается острый угол так, что хрустят рёбра. Палуба ухнула куда-то вниз, на миг к горлу подступает тошнота, словно в падающем лифте – и мгновение спустя доски поддают тело снизу, жёстко, словно сапог великана тряпичную куклу, и только брезентовый полог не даёт продолжить полёт дальше, по дуге, за борт, в штормовые волны. Они одна за одной бьют в борт, отчего судно гудит гигантским бубном, и скрежещет, корчась в судорогах, набор корпуса, не в силах сопротивляться напору, легко, словно бумагу, скручивающему, сминающему корабельную, спокойной плавки сталь.

Сколько это продолжалось – минуты, часы, недели? – понять он не смог. Закончилось всё так же внезапно, как и началось – внезапно, словно по щелчку пальцев неведомого режиссёра, выстроившего эту апокалиптическую мизансцену. Роман лежал под чехлом, вцепившись скрюченными пальцами в тиковые доски полубака. Рот наполняла слюна пополам с кровью и крошками отколовшейся от зубов эмали, а прижатое к палубе ухо улавливало в чреве судна металлические скрипы и потрескивания – словно шпангоуты, измождённые бешеной нагрузкой, сбрасывали постепенно напряжение, накопившееся в клёпаных сочленениях. Роман сделал попытку подняться на колени – и добился лишь того, что болезненно приложился крестцом о какой-то выступ. Тогда он перевернулся на спину, отодвинул брезентовый полог и…

Ни облачка, ни тучки, ни иного признака бушевавшего только что шторма не было в бездонном голубом небе. Он приподнялся на локте. Качки, механической вибрации под палубой нет и следа; не дымит пароходная труба, словно трюмные машинисты с кочегарами остановили скольжение шатунов и поршней, погасили котлы, стравили через клапаны давление пара – и теперь судно, лишившееся движущей силы, недвижно застыло на водной глади. На палубе ни души, пароход словно вымер… надолго ли?

Роман огляделся, и обнаружил, что мир вокруг поменялся до неузнаваемости образом. Берег стал ближе – теперь до него было не больше двухсот метров. Место серых округлых валунов, между которых пенился прибой, заняло нечто вроде волнолома, сооружённого из больших, явно обтёсанных гранитных блоков, на нём несколько сидящих фигур – рыбаки с длинными удочками. За волноломом высится лес мачт, их вертикальные линии, перечёркнуты реями, увешаны лесенками вант и окутаны паутинками такелажа. Между мачтами видны красные черепичные крыши – город, порт? Словно на венецианских пейзажах Айвазовского, подумал Роман, видевший картины великого мариниста год назад в галерее, в Феодосии – и тут за спиной протяжно взревел гудок.

Неподалёку, метрах в ста от парохода, стояло другое судно – гораздо больше размерами, грузное, с высоченными чёрными, круто заваленными бортами, чрезвычайно похожее на огромную галошу, декорированную по прихоти какого-то чокнутого дизайнера тремя высоченными мачтами и короткой, сплющенной с боков трубой. Бока галоши прорезали прямоугольные отверстия, из которых, как и из бочкообразных выступов по обеим оконечностям корпуса, смотрели на окружающий мир кургузые пушечные стволы.Форштевень далеко выдавался вперёд, словно таран на древнегреческих и древнеримских триремах. Да это и есть таран, запоздало сообразил Роман, а само судно – не что иное, как броненосец. Такие строили, кажется, в конце позапрошлого, девятнадцатого века и снабжали, согласно тогдашней военно-морской моде, подобными опасными украшениями…

Он выбрался из-под лебёдки и сделал попытку подняться на ноги. Вышло только с третьего раза – колени дрожали, помятый бок отзывался тупой болью на каждое движение, палуба перед глазами раскачивалась, плыла. Он кое-как доковылял до леера и принялся осматриваться. Над броненосцем, над лесом мачт, над незнакомым городом, с голубых, по-средиземноморски бездонных небес сияло солнце, вились, издавая надрывные детские крики, чайки, пестрели на водной глади белые, бурые, жёлтые лоскуты парусов вперемешку со скорлупками гребных лодок. Над берегом, над крышами, на фоне острого шпиля то ли собора, то ратуши, вырисовывались в дымке горы, пологие, сплошь поросшие лесом горы. С противоположной стороны бухту – даже не бухту, а широкий залив – ограничивал мыс. На самом его конце, на вершине серого, нависающего над водой утёса смотрела в небо белая башня маяка – и Роман сразу, с первого взгляда понял… нет, не понял, а каким-то шестым (седьмым, восьмым?) чувством ощутил, что этот маяк и есть центр, средоточие этого незнакомого, удивительного, но, несомненно, реального мира.

Пароход тем временем ожил. Забегали по палубе матросы, машина застучала, сотрясая корпус мелкой дрожью. Судно дало ход, проползло около полукилометра и снова замерло. Матросы под руководством зычно ругающегося на «эсперанто» боцмана принялись крепить швартовые концы к большой, склёпанной из железных листов бочке, покачивающейся на волнах. Одновременно с правого борта спустили шлюпку, и вслед за гребцами в неё спустился давешний тип в хэмингуэевском свитере. Капитан с мостика помахал ему рукой, коротко, прощально квакнул гудок, и шлюпка, отвалив от борта, полетела, подгоняемая ударами четырёх вёсел.

– Рамон, ты куды подився? – заорали за спиной, добавив сочный матерный оборот. – Ходи сюды, треба на чорножопых у трюмах подивитися – подохли вже, чи ще ни?

«Рамон» – это имя значилось у Романа в «краснокрестном» аусвайсе. «Си, амигос!» – крикнул он, и порысил на зов. Ссориться с вооружёнными до зубов, явно недовольными жизнью украинцами (им, судя по помятым физиономиям, крепко досталось во время недавнего светопреставления) не стоило.

Но, как бы скверно им не пришлось самим бандитам – это были сущие цветочки в сравнении с тем, что пришлось испытать запертым в трюмах беженцам. Стоило распахнуть крышки люков – и наружу, отравляя чистый морской воздух, хлынули густая вонь, запахи нечистот и рвотных масс. И звуки – крики, рыдания, мольбы истерзанных заточением в поистине нечеловеческих условиях людей.

Испытание теснотой, духотой, качкой выдержали не все – в первом трюме умерло двое, во втором насчитали четыре трупа. пленников не выдержали ужасных условий заточения и скончались. Роман ждал, что умерших без затей выбросят за борт, но нет – бандиты сбросили в люки холщовые мешки и потребовали зашить в них тела – после чего запихнуть их поглубже прямо там, в трюмах, а если кто вздумает протестовать – то мертвецов прибавится. Угроза сопровождалась помахиванием автоматным стволом, так что протестующих не нашлось. Роман же сделал вывод, что бандиты не решились вытаскивать трупы на палубу – видимо, не хотели, чтобы эти действия заметили с лодок, так и шныряющих вокруг парохода.

Кроме шестерых умерших пострадало ещё десятка полтора пленников – от качки, толчков, ударов, швырявших несчастных в темноте о стены, об углы дощатых нар, сколоченных в трюмах, калеча, ломая кости… Теперь они умоляли помочь, дать хотя бы бинты, чистую воду, и Роман вместе с бандитами принялся таскать и спускать в люки пятилитровые пластиковые бутыли с водой – содержимое их было мутное, нечистое, точно не из супермаркетов – и кирпичи серого, скверно пропечённого хлеба. К хлебу добавили десяток банок консервов; на недоумённый вопрос – «как же они их будут открывать?» – последовало вполне ожидаемое «жрать захочут – видкриють». Спрашивал Роман по-английски, с вкраплениями испанских слов – меньше всего ему хотелось быть сейчас изобличённым. Это, впрочем, было мало вероятно – бандиты, разобравшись с пленниками, уползли в тень надстройки, расселись на раскладных стульях и стали откупоривать банки с пивом.

Делать больше было нечего и Роман, прихватив пару банок (украинцы, к его удивлению жадничать не стали), направился на полубак.

Вопросов накопилось море. Что это был за шторм, куда он их забросил, как называется город, раскинувшийся по берегам бухты, откуда взялся броненосец, словно сошедший со страниц книг по истории флота, на каком языке говорят матросы – сплошь вопросы и ни одного ответа! Попытка расспросить украинцев ожидаемо закончилась ничем – ему посоветовали заткнуться и не лезть, куда не надо, сопроводив совет матюгами. Роман совету последовал – и вот теперь устроился за знакомой лебёдкой (там, как он имел возможность убедиться, его не было видно ни с мостика, ни с палубы) и стал озирать окружающий пейзаж – море, берег, суда в гавани, город и утёс с возвышающейся на нём белой башенкой.

После часа примерно наблюдений он уже мог с уверенностью сказать, что залив – на самом деле никакой не залив, а пролив, отделяющий бухту и город от длинной островной гряды. Многочисленные суда (Роман пытался их сосчитать, но сбился на четвёртом десятке) входили в гавань, покидали её, покачивались, как их пароход, на бочках, на внешнем рейде, прятались за волноломом, стояли у пирсов. По проливу, ближе к островам, проходили под парусами каботажные посудины, дымили высокими трубами пароходики, мелькнуло даже военное судно – с длинным, узким корпусом, таранным форштевней, парой мачт и отчаянно дымящей трубой – настоящий проходной двор, перекрёсток водных путей, местный Босфор, если судить по интенсивности судоходного трафика…

Противоположный берег пролива, высокий, скалистый, лежал, километрах в шести-семи, и Роман, как ни напрягал зрение, не смог разглядеть никаких деталей. А вот ближе к пароходу, километрах примерно в полутора обнаружилось нечто примечательное – окружность метров трёхсот в поперечнике, составленная из бело-красных бакенов. Удивительно, подумал он,, зачем это понадобилось – может, круг из бакенов обозначает опасную мель? Но для этого достаточно двух-трёх, а тут их не меньше полутора дюжин…

Ответ он получил неожиданно. В центре круга возник вихрь призрачный, едва различимый на фоне берега, заметный только по дрожанию воздуха. Размеры его были невелики – метров двадцать в поперечнике и около сотни метров в высоту, и пока Роман всматривался в это удивительное явление – вихрь дрогнул и пропал в тусклой вспышке, а на его месте, в самом центре появился корабль. Большой трёхмачтовый парусник с белым корпусом, украшенным широкой зелёной полосой от носа до кормы – он возник вдруг, ниоткуда, и Роман не успел уловить момента его появления.

Удивительно, но никто больше не обратил на это внимания. Ни матросы, копошащиеся на палубе, ни люди в лодках, ни капитан по-прежнему торчащий на мостике парохода – а ведь все они несомненно, всё видели! С опозданием Роман сообразил, что их пароход тоже побывал в центре загадочном круге. Ну да, разумеется – там он и стоял, когда он пришёл в себя. После чего – дал ход, отполз на километр с небольшим, после чего встал на бочку, где сейчас и стоит…

Что же, выходит, и они появились тут точно таким же таинственным образом? И явление большого корабля ниоткуда, в самом прямом смысле из воздуха – для местных обитателей дело привычное, ничем не примечательное? Похоже, что так оно и есть…

На паруснике тем временем началось движение. нижним, самым длинным реям разбежались фигурки матросов. Вниз поползли тяжёлые желто-бурые прямоугольные полотнища парусов, выгнулись, ловя ветер, судно и медленно, неохотно двинулось прочь из круга, в сторону прохода в волноломе, возле которого по-прежнему чернела на воде калоша броненосца. Роман проводил его взглядом и повернулся к таинственному кругу, намереваясь продолжить наблюдение. В том, что рано или поздно терпение его будет вознаграждено, молодой человек почему-то не сомневался, и даже нашарил за поясом смартфон. Заряд батареи семьдесят процентов, повербанк залит под завязку – так почему бы не запечатлеть такое поразительное явление на видео? Журналист он, в конце концов, или кто?