Текст книги "Таможня дает добро (СИ)"

Автор книги: Борис Батыршин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Дожидаться долго не пришлось. В течение следующих двух часов призрачный вихрь трижды возникал над водой – возникал, крутился несколько мгновения и бесследно пропадал, всякий раз оставляя вместо себя очередное судно. В первый раз это был архаичного вида пароход – с облезлой носовой фигурой под форштевнем, двумя мачтами, и огромными, выкрашенными с белый цвет решётчатыми кожухами. Он тоже не задержался в кругу – зашлёпал плицами колёс и пополз прочь, но не ко входу на внутренний рейд, а вдоль волнолома, где и встал возле свободной бочки. Видимо, подумал Роман, этот пароход, как, впрочем, и их собственный – своего рода транзитники, не собирающиеся задерживаться в порту. И если он прав – то продолжат ли суда свой путь обычным порядком – или их отбытие будет сопровождаться ещё какими-нибудь спецэффектами?

Второй визитёр возник в круге спустя четверть часа после парохода – ничем не примечательная двухмачтовая шхуна с похожей на будку надстройкой на высокой корме. Шхуна, едва выйдя из круга, вздёрнула все паруса, когда-то ярко-зелёные, а теперь выцветшие под действием солнечных лучей, морской соли и ветра, и направилась к дальнему выходу из пролива – это уж точно не были транзитники, у них дела под здешними небесами. И ещё одну деталь он отметил – за несколько секунд до появления вихря, маяк производил серию их трёх-четырёх ярких, постепенно затухающих вспышек. Роман мысленно завязал узелок на память – будет повод поломать голову на досуге как связаны эти два явления, и связаны ли они вообще?

Следующего визитёра он ждал больше часа. Роман уже решил, что в таинственной череде загадочных появлений наступил перерыв – возможно, регулярный, предусмотренный неким графиком? – и полез в карман за шоколадным батончиком, которыми он предусмотрительно запасся в судовом буфете. Потому он и пропустил возникновение третьего вихря, а когда поднял глаза – в центре круга стояло самое необычное судно из всех, что он когда-либо наблюдал своими глазами, вживую. Потому что точно такую посудину – широкую, седловатую, с высоко задранными носом и кормой, и парой мачт, стоящих не одна за другой, а попарно, поперёк корпуса судна – он видел на экране телевизора, когда в прошлом году решил посмотреть амазоновский сериал «Кольца власти». И паруса были такие же – перепончатые, как у китайских джонок, словно крылья то ли драконов, то ли гигантских летучих мышей… Несколько минут Роман ошеломлённо рассматривал визитёра, а когда на палубе засуетились, разворачивая паруса по ветру, крошечные фигурки – вскинул к глазам бинокль, едва ли не всерьёз ожидая увидеть блеск нуменорских доспехов. И разочарованно вздохнул, обнаружив вместо них полуголых матросов, отличавшихся от прочих своих собратьев, разве что красноватым цветом кожи и полным отсутствием волос на головах.

Крылатый корабль, как и парусник, двинулся ко входу на внутренний рейд, намереваясь, видимо, присоединиться к стоящим у причалов судам. Темнело; ночь быстро спускалась на гавань и город быстро, как это в Средиземноморье или Крыму. Маяк загорелся ярче – но не острыми, колющими глаз вспышками, а ровным, ярко-белым светом. Роман, вернувшийся к наблюдению за загадочным кругом (зона прибытия, как он его назвал), обнаружил, что возле бакенов появились лодки. Всего их было три; маленькие, на одного гребца, они несли на корме по тускло светящейся лампе, вероятно, керосиновой или масляной. Когда лодка подходила к очередному бакену – гребец оставлял вёсла и зажигал от фонаря лампу на его верхушке. Один за другим засветились все бакены и Роман залюбовался тем, как огоньки колышутся, отражаясь в воде, как пересекает круг светлая дорожка' – но не от луны, а от возвышающегося на утёсе маяка. маяка.

Он любовался этим зрелищем минут пять, гадая заодно, почему на небе не видно луны – то ли они попали сюда аккурат в новолуние, то ли её тут вообще нет, как явления природы – как вдруг обнаружил, что одна из лодок идёт в сторону парохода и вот-вот с ним поравняется. До лодки было метров сто, не больше, и Роман даже без помощи бинокля мог разглядеть гребца. Им оказался подросток, судя по сложению и росту, лет двенадцати. Лица он видеть не мог – мальчишка сидел к нему спиной, и укреплённая но носу лодки лампа бросала отсветы на оранжевую, с белым шнуром на плече, рубашку.

Лодка, прикинул Роман, должна пройти метрах в десяти от судна. До воды недалеко, метра два с половиной от силы невысокий, до воды недалеко, метра два от силы – но если просто спрыгнуть вводу, всплеск наверняка привлечёт внимание людей на палубе. Правда, там сейчас довольно шумно – матросы на корме возятся с якорной цепью, перекрикиваются грохочут кувалдами, зычно распоряжается боцман – такая какофония способна заглушить звуки и погромче. Но нет, рисковать не стоит – лучше спуститься тихо, по канату, а потом плыть наперерез лодке. Главное, чтобы его не заметили уже на воде – но тут уж ничего не поделать, надежда на то, что полубак закроет пловца от посторонних взглядов. Лодка всё ближе, до неё не больше тридцати метров – всё, тянуть больше нельзя… Роман воровато огляделся, ухватил кончик троса, уложенного возле лебёдки аккуратной бухтой и медленно, чтобы нечаянно не плеснуть, свесил за борт. Секунда, другая… лодка приближалась, он видел, как мальчишка-гребец сгибается и разгибается, орудуя вёслами. Канат коснулся воды – пора!

– Эй, Рамон, ти куды? Скупатьися хочешь, або в ухилянты подався? Ни, мы так не домовлялися!

Матросы на корме гремели цепями, поэтому он не услышал, как подошёл Микола. Роман обернулся – и уткнулся взглядом в тризуб на груди под распахнутой камуфляжной курткой, висящий на плече автомат и гнусную ухмылку. Думать было некогда, говорить не о чем – он прыгнул на украинца с места, оттолкнувшись обеими ногами, выставив руки перед собой. Удар пришёлся в диафрагму – бандит, явно не ожидавший отлетел и с размаху приложился затылком о лебёдку. Что-то хрустнуло, тело бандита (Роман тоже не удержался на ногах и свалился вместес ним) обмякло – потерял сознание, свернул шею, проломил череп? Разбираться времени не было; он вытащил из штанины «Беретту», уткнул ствол бандиту в грудь, напротив сердца, и навалившись сверху, трижды нажал на пуск. Выстрелы прозвучали глухо – вряд ли за грохотом на корме кто-то мог их услышать. Тело бандита дёрнулось, изогнулось в конвульсии и замерло; Роман запихнул его между лебёдкой и люком, на то место, где сам недавно прятался от шторма, старательно укрыл брезентом и обернулся. Шлюпка уже поравнялась с форштевнем, всё, тянуть больше нельзя!

По канату он спустился на руках, упираясь подошвами в борт. Пистолет, который Роман забыл спрятать в карман или назад, под штанину, больно впивался в ладонь – из-за этого он едва не сорвался и не полетел в воду. Но обошлось – бесшумно соскользнув с троса, он оттолкнулся ногами от борта, моля небеса о том, чтобы не привлечь к себе внимание всплеском, рябью на «лунной» дорожке, протянувшейся от маяка. И снова обошлось: гребец заметил его и подработал вёслами, развернув лодку так, чтобы борт её заслонял пловца от парохода. Роман закинул внутрь сначала пистолет – тот загремел по решёткам-пайолам на дне лодки, – и перевалился сам, стараясь как можно сильнее вжаться в планширь. И только тут понял, что лодочник может и не захотеть забрать его с собой. И что тогда делать – прыгать за борт и топиться, не дожидаясь, когда это проделают с ним побратимы убитого бандита?

V

– Так ты, значит, журналист? – спросил шкипер. – Он и в самом деле напоминал мультяшного капитана, и не только внешне. – Ну и угораздило же тебя, парень…

Роман сидел в кают-компании – небольшой, не слишком просторной, с низким, с поперечными деревянными брусьями (бимсы, кажется? Кто их разберёт…) потолком, отделанную, однако, с некоторой претензией на роскошь. Судовладелец, кем бы он ни был, не жалел на обстановку средств: панели из тёмного, с благородным красноватым оттенком дерева, бронзовые подсвечники и уголки на особой, «штормовой» решётке, уложенной на столешницу – чтобы не ездила по ней при качке посуда… В буфете ярко сияет начищенное серебро, на каждой кружке, на каждом подстаканнике (были там и такие), на каждом серебряном графине – силуэт шхуны с узкими треугольными парусами на трёх мачтах… И надписи, сверху и снизу силуэта – «Квадрант-II», русскими буквами и латиницей. Латинский алфавит использовался в языке, на котором говорили и жители Зурбагана (так, оказывается, назывался город на берегу бухты) и команды судов, прибывающих в порт Зурбагана и уходящих прочь. Куда, откуда, зачем? – объяснения были слишком невероятны, Роман предпочёл оставить их осмысление на потом. Пока он понимал одно: все эти корабли, откуда бы они не являлись, и их пароход в том числе, находили путь в гавань по свету маяка. Вроде бы, ничего удивительного, маяки для того и ставят, чтобы они указывали путь мореходам – но уж очень выделяли здесь это слово, выговаривали его именно там – Маяк, с большой буквы – и это несомненно, означало что-то очень, очень важное…

Всё это Роман узнал в течение последних полутора часов, заодно с именем шкипера – Михаил Христофорович Осетинов, русский, гражданин Российской Федерации, в настоящий момент пребывающий вдали (да ещё и в какой дали!) от родных пенатов. Что до названия судна, то его он узнал ещё до того, как спустился в кают-компанию – прочёл сначала на элегантно выгнутой корме шхуны, а чуть позже – на спасательных кругах, висящих на леерах.

Скверные ожидания, с которыми Роман карабкался в лодку, не сбылись. Никто не собирался гнать его прочь, или выдавать бандитам. Мальчишка (на плече его оранжевой, расстёгнутой на груди рубашки действительно висело нечто вроде аксельбанта, только не из плетёного шнура, а из чего-то вроде очень толстой, широкой тесьмы) поприветствовал гостя на том же, похожем на эсперанто, языке. Роман, как мог, ответил – две-три фразы он успел подслушать у матросов парохода, добавил несколько слов на английском, испанском и французском. Юный лодочник (или бакенщик?) взялся за вёсла и направил свою лодочку ко входу на внутренний рейд, прочь от парохода. Там по-прежнему лязгал металл, и суетились на корме матросы – побег Романа пока оставался незамеченным, но он всё равно нервничал. Хотелось поскорее убраться подальше, и он жестами показал, что готов сесть за вёсла. Мальчишка кивнул, извлёк из-под банки и вставил в отверстия планширя уключины – железные рогульки, похожие на миниатюрные ухваты, такими в старых советскихмультиках пользуется Баба-Яга, чтобы посадить в печь чугунки или Ивана-Царевича. Роман отвязал привязанную к пайолам пару длинных, тяжеленных, с большими, залитыми свинцом вальками, вёсел (и как только пацан управляется с такими?) и принялся по одному вставлять их в уключины. С первым он справился легко, а когда взялся за второе, то рукоятка первого, чья лопасть болталась в волнах, чувствительно угодила ему по лбу. Какими, кажите, словами отреагировал бы любой русский человек на такую вот коллизию? Именно их и произнёс Роман – и едва не вывалился из лодки, услышав в ответ: «Русский? С Земли?»

Придя в себя после секундного ступора – «Как? Откуда? Почему?..» – он уселся на переднюю банку и принялся грести. Лодка прошла мимо броненосца – он высился из воды мрачной, чёрной скалой, и лишь редкая цепочка огоньков окаймляла палубу и мачты, – и направилась, подгоняемая ударами теперь уже четырёх вёсел, вглубь бухты. По дороге и Роман, и его спутник говорили без умолку, обильно пересыпая свою речь специфическими сугубо российскими речевыми конструкциями или юный бакенщик (или всё же лодочник?) как выяснилось, неплохо владел. Но, отметил молодой человек, сочные матюги не несли в его устаххарактера нецензурной брани – видно было, что мальчишка попросту нахватался их от кого-то и теперь вставляет к месту и не к месту, пытаясь сделать свою речь понятнее для нового знакомого.

Бухта на поверку оказалась куда больше, шире, чем казалось с палубы парохода. В темноте он затруднился бы точно определить расстояния, как и скорость, с которой они двигались – но мог с уверенностью сказать, что прошло не меньше трёх четвертей часа, прежде чем нос лодочки ткнулся в высокий белый борт. Он вскарабкался по верёвочному, с узкими деревянными ступеньками трапу – и испытал невыразимое облегчение, услыхав сначала на знакомом псевдо-эсперанто, а потом и на русском: «Проходи, парень, будь как дома…»

– Значит, ты журналист… – повторил шкипер. – Из огня, значит, в полымя угодил – от исламских боевиков прямиком к украинским бандитам?

Роман пожал плечами. – Я ведь и раньше бывал в горячих точках, просто на этот раз не повезло. Застрял в Алеппо и не успел добраться до российской военно-морской базы в Тартусе. Вот и пришлось морем, на Кипр…

Шкипер сощурился – не насмешливо, как отметил молодой человек, скорее лукаво.

– А не боязно? Я сам, правда, там не был, сказать не могу – но в газетах прописано, что лютые они, чуть что – головы режут…

Роман пожал плечами. Старомодная манера шкипера изъясняться несколько его озадачивала – она словно вышла из книг или фильмов середины прошлого века. Или это он нарочно валяет дурака, работает на образ?

– Такая работа, Христофор Бони… простите, Михаил Христофорыч… – Романа так и тянуло назвать собеседника этим знакомым по мультику, именем-отчеством. Тот и правда, напоминал Врунгеля – та же седоватая щетка усов, нос картошкой, белый китель с воротником-стойкой, туго застёгнутый под подбородком на все крючки. И даже трубка имелась – она дымилась в бронзовой пепельнице, распространяя по кают-компании аромат дорогого табака.

– Ничего-ничего, паря… – добродушно отозвался «Врунгель». – Меня часто так называют, привык. Если удобно – зови Христофором Бонифатьевичем, но тогда и я уж буду называть тебя Рамоном, как в документе прописано. Не против?

И ткнул пальцем в корочку с красным крестом, лежащую на столе. – Значит, в Сирию тебя по работе занесло? Что ж, повезло, коли в живых остался. Вот и здесь – сбежал от бандитов и прямиком к соотечественникам, то есть к нам, на «Квадрант»! Выходит, везучий ты, Рамон батькович, а это дорогого стоит. Не думал, как дальше жить, чем заниматься?

– Когда мне было об этом подумать? – удивился Роман. – Я тут всего ничего, ничего не понял, ни в чём ещё не разобрался. Вот пойму, разберусь – тогда и можно будет думать, а пока…

– А пока – оставайся-ка ты на «Квадранте». – Врунгель тяжело поднялся со стула. А он в возрасте, подумал Роман, седьмой десяток разменял, и не вчера… – Ночевать тебе где-то надо, не на пристани же, между бочками? Есть-пить опять же, нужно, в портовых кабачках, даром не накормят. Парень ты крепкий, толковый, свой опять же, Руссский – а у меня как раз матроса не хватает…

– Случилось что-то? – осторожно осведомился Роман. – С мачты сорвался, погиб, утонул?

– Бог с тобой! – Врунгель испуганно замахал руками. – Жив-здоров, правда, не сказать, чтобы цел. Я его, поганца такого, списал на берег за буйство и неумеренное пьянство. Я понимаю, в пору, во время стоянки грех не выпить – но когда пьяного на борт не свои доставляют, хоть и с побитой рожей, а полиция, со связанными руками и бумажкой о штрафе? Ты не подумай, – поспешно добавил он, – сухого закона у нас нет, но меру знать всё же надо, иначе одно только свинство выходит и урон репутации!

– Я вообще-то не употребляю… почти. – сказал Роман. – По праздникам, или там коктейль на каком-нибудь мероприятии, а так – воздерживаюсь.

– Коктейли у нас не в ходу, уж извини… – ухмыльнулся Врунгель. – А вот свою чарку в обед каждый имеет, это обязательно. Ты, вот что, парень: сейчас тебя накормят, а потом ступай к боцману. Он тебе одёжку выдаст, робу, штаны парусиновые, башмаки, койку укажет в кубрике… Наутро поставят тебя к работам – пока не освоишься, что-нибудь попроще, медяшку, что ли, драить… Как пробьют шестую склянку, заглянешь ко мне, за авансом – двадцать пять талеров, как одна копеечка! – а после обеда съедем на берег. По лавочкам в порту пройдёмся, а то у тебя даже бритвы с помазком, и тех нет. Тут, знаешь ли, станки не в чести, не говоря уж об электробритвах, обходятся на старинный манер, опасными. Справишься?

Роман ответил, что да, справиться, хотя и без особой уверенности. Придётся справиться, не ходить же заросшим? Щетина уже сейчас раздражающе колола шею, надо срочно что-то с этим делать…

– Вот и хорошо, вот и славно. – кивнул «Врунгель». – После прошвырнёмся по городу, а как стемнеет – заглянем к мамаше Гвинкль. Эль у неё отменный, за ним и побеседуем, обстоятельно, не торопясь…

Сна не было ни в одном глазу. Со стороны пролива в бухту шла низкая волна, мягко, словно на огромных качелях, раскачивая уснувшую шхуну. В кубрике, низком, подпалубном помещении, Роману вместо обещанной «Врунгелем» койки выделили простёганный из двух слоёв парусины – боцман назвал её мудрёным словом «канифас» – обшитых по краям парусиновой же тесьмой с железными люверсами. В люверсы был пропущен тонкий просмоленный канат,которым койку полагалось цеплять к бимсу – и устраиваться в ней, подобно дачнику, предающемуся послеобеденному отдыху в гамаке, натянутом между двумя яблонями. Или вишнями, или какими-нибудь ещё представителями плодово-ягодной флоры, мрачно думал Роман, неуклюже копошась в парусиновых объятиях этого предмета судовой меблировки. Дачнику-то хорошо, он привычный – небось, не раз безмятежно засыпал в провисшем, покачивающемся ложе на дачном ветерке, а каково новичку, одолеваемому самыми разными мыслями? Повозившись на койке с полчаса, Роман осознал, что заснуть не получится. Да и не хотелось ему спать – слишком многое надо было обдумать, и делать это лучше снаружи, на свежем воздухе.

Он встал, натянул белые парусиновые штаны (джинсы, футболка, и пистолет лежали в небольшом деревянном сундучке, выданном боцманом вместе с прочим «казённым» имуществом) и полез по крутому, с латунными поручнями, трапу вверх. Обуваться не стал – приятно было ощутить голыми подошвами тёплые, не успевшие остыть за вечерние часы доски палубы. Очень хотелось лечь, заложив руки за голову, и глядеть вверх, на звёзды, думать, перебирая мысленно всё, что с ним произошло за этот безумный день. Так Роман и сделал; сон всё не шёл, тогда он встал, потянулся, зазминая затёкшие суставы и, встав у лееров, попытался разыскать «свой» пароход. Или судно уже ушло? Но, вроде, перед побегом он не замечал приготовлений к отправлению…

Пароход он не нашёл, как не всматривался в темноту. Внешний рейд тонул во мраке, и только кольцо огоньков «зоны прибытия» да тусклые фонари на мачтах судов, стоящих на бочках, еле-ели проглядывали сквозь спустившийся на бухту туман. Оставался единственный вариант – подняться повыше, воспользовавшись верёвочными лесенками, поддерживающими с боков мачты – кажется, они называются ванты? Сказано – сделано; ступеньки приятно щекотали голые ступни, палуба внизу мягко покачивалась. Роман устроился на перекрещенных деревянных брусьях, укреплённых на середине мачты, ухватился за снасти, пожалев мельком, что нет ремня или куска верёвки, чтобы обвязаться за пояс – и принялся наблюдать.

Пароход вскоре обнаружился на прежнем месте, в километре примерно от броненосца. Некоторое время Роман гадал, обнаружили уже там труп бандита, а заодно и его побег – или до сих пор пребывают в блаженном неведении? Больше наверху делать было нечего, и он сполз по вантам на палубу. Постоял немного у лееров, любуясь картиной ночного Зурбагана – так назвал этот город «Врунгель». К своему стыду молодой человек не сразу понял, где он уже слышал это название, а когда всё же вспомнил, то принялся гадать, что это – случайное совпадение, или город основан неведомыми поклонниками литератора Александра Грина?Но если это так – то каким образом они оказались на другой планете (а это именно другая планета, а то и другой мир, параллельный, о которых так любят писать фантасты, незнакомый рисунок созвездий над головой ясно на это указывал) и, к тому же, как-то исхитряются до сих пор затаскивать сюда корабли из родного мира? Или он вообще в другом измерении, где действуют иные, чуждые землянам законы природы? Между прочим, очень на то похоже – это ему всё, что случилось за эти сутки, представляется фантастикой, а вот шкипер «Квадранта», как и все остальные, кого Роман тут встречал – команда парохода, тип в хэмингуэевском свитере, мальчишка-бакенщик, даже украинские бандиты – все они похоже, не видят в происходящем ничего, заслуживающего удивления…

Вопросы, вопросы – и ни одного ответа. Дующий со стороны пролива ветерок наливался ночной свежестью, стало зябко, кожа на голом торсе и плечах покрылась крупными мурашками, и он полез вниз, в кубрик, позавидовав попутно матросам шхуны – те соскальзывали по поручням трапа на ладонях, не касаясь ногами ступенек. Интересно, сколько пройдёт времени, пока он сам научится такому, подумал Роман – нет теперь уже Рамон, так ведь его представил боцману «Врунгель»? Он поворочался, устраиваясь в койке-гамаке и через несколько минут провалился объятия в глубокого, без сновидений, сна…

VI

Стрелки наручных часов показывали шесть утра. Роман, поднятый с койки зычным рыком боцмана и частым, медным бряканьем рынды, торопливо натянул штаны и выскочил на палубу, в гальюн. Посетив установленную на полубаке парусиновую будку, он вскарабкался на салинг – так именовались перекрещенные брусья, с которых он ночью наблюдал за бухтой. Парохода на месте не оказалось; вместо его на волнах покачивалась большая, рыжая от ржавчины бочка, за ней белели бакены «зоны прибытия». Дальше, километрах в полутора, Роман обнаружил ещё один составленный из бакенов круг. Пока он гадал, зачем он понадобился – дублёр первого, или что-то другое? – в круг зашло судно, длинный, очень низкий пароход с высокой, густо дымящей трубой, вовсе без мачт, с единственным большим гребным колесом на корме. Двигался пароход, как заметил Роман, точно по прямой, соединяющий круг и высящуюся на утёсе башенку маяка – и не успел молодой человек навести на него одолженный у Врунгеля бинокль, как судно исчезло в прозрачном вихре, оставив после себя лишь рябь на воде!

Что ж, теперь хотя бы стало ясно, куда деваются суда, прибывающие в бухту через «зону прибытия» – вот через этот самый круг они и уходят, спеша по своим делам в неведомые миры, лежащие под неведомыми звёздами… Понаблюдав ещё с полчаса за «зоной отбытия» – за это время через неё прошли два парусника и нечто вроде грузовой баржи с рядами вёсел по бортам, – он спустился на палубу. Судовой колокол брякнул, подавая сигнал к приёму пищи, и молодой человек осознал вдруг, что проголодался, прямо как волк…

Если Роман рассчитывал, что Врунгель снова пригласит его завтракать в кают-компанию – то тут ему пришлось испытать разочарование. Вслед за остальными матросами он спустился в кубрик; гамаков там уже не было, вместо них с подволока (так называется потолок подпалубных помещений) свешивался на канатах длинный дощатый стол. Койки же сразу после побудки убрали в особые, устроенные вдоль бортов ячейки, именуемые «коечные сетки». Он осведомился у одного из матросов, зачем это нужно – ведь парусина за день наверняка пропитается влагой, и придётся спать на мокром? Ответ поверг его в недоумение – оказалось, что свёрнутые в тугие коконы койки призваны защищать людей на палубе от пуль и картечи. На вопрос – а что, тут и такое случается? – матрос поглядел на него странно и ничего не ответил.

Беседовали они по-русски; матрос говорил с сильным акцентом, напоминающим выговор жителей Португалии, мешал русские слова с фразами на зурбаганском языке (так Роман теперь называл псевдо-эсперанто), но, несмотря на это, они хорошо понимали друг друга. Роман собрался, было спросить, где тот научился говорить по-русски, но матрос дожидаться не стал – затянул узлы коечной сетки и порысил в кубрик, посоветовав собеседнику не зевать.

Совет был хорош – в этом он убедился, увидев, как торопливо соседи по столу вычерпывают из маленького горшочка масло. Густо-жёлтое, кажется топлёное, оно полагалось к каше, по вкусу и консистенции напоминающей овсянку, но с явственным ореховым привкусом. Кроме этого горшочка, на столе имелась миска с колотым тёмно-бурым (тростниковым, как ему объяснили) сахаром и большой жестяной кофейник. Матросы по очереди наливали густой ароматный, щедро сдобренный корицей и перцем напиток по жестяным кружкам – каждая с выцарапанным на боку именем владельца.

Своей кружки, как, впрочем, и ложки, у новоиспечённого матроса не было; и то и другое вручил ему боцман, пробурчав под нос на зурбаганском что-то вроде «будешь должен». Он не ответил – уминал за обе щёки вкуснейшую, сдобренную маслом, корицей, сахаром и кусочками сухофруктов кашу. Кофе тоже был с пряностями, корицей и перцем; некоторые матросы сыпали в чашки соль и добавляли кусочки масла.

В общем, на местную кормёжку грех было жаловаться – кормили вкусно, обильно, от пуза. Удивляло, разве что, отсутствие хлеба или хотя бы сухарей – может, подумал он, они тут полагаются только к обеду? Вместо хлеба на столе обнаружилась большая жестяная миска, полная тёмно-коричневых кусочков – это оказался горький, очень вкусный, с лёгким привкусом миндаля, шоколад. Некоторые матросы рассовывали лакомство по карманам, и Роман с удовольствием последовал их примеру. Неизвестно, когда тут обед, а шоколад, как известно, штука питательная…

Завтрак тем временем подошёл к концу. Сотрапезники Романа один за другим потянулись на палубу – кто-то переговаривался, кто-то обменивался сальными шутками, кто-то ковырялся в зубах длинной щепкой. Он пошёл, было, за ними, но не тут-то было: боцман тормознул его, ткнув заскорузлым, пожелтевшим от табака пальцем сперва в заваленный грязной посудой стол, а потом в жестяной таз, полный жёлтоватых и серых комьев размером с кулак. Серые при ближайшем рассмотрении оказались обычной пемзой, а жёлтые Роман после некоторых колебаний определил, как куски морской губки. Всё было ясно без разъяснений: морская служба начинается для него не с вахт и авралов, не с работы с парусами и канатами, и даже не с загадочной «драйки медяшки», о которой обмолвился давеча Врунгель – а с самых что ни на есть не романтических обязанностей уборщика и посудомойки.

Пемзой, как выяснилось, следовало отскребать жирные пятна со стола. Губкой же нужно было мыть посуду – совсем, как дома, на кухне, предварительно брызнув на неё из пластиковой бутылки с моющим средством, пахнущим цитрусами – судя по этикетке, произведённым компанией «Эколюкс» в городе Армавир Краснодарской губернии. Это вселяло некоторый оптимизм, как и браслет с электронными часами, который Роман подметил на запястье боцмана. Выходило, что «Квадрант» бывает на Земле, или, во всяком случае, получает оттуда товары – а значит, и у него есть шанс вернуться домой… Впрочем, нельзя сказать, что он так уж тосковал по оставленной Земле – теперь, после того как пароход с бандитами и беженцами остался позади, он воспринимал происходящее, как увлекательное приключение, и нисколько не жаждал его прервать. Конечно, домой рано или поздно захочется – но стоит ли торопить события, тем более, что как говаривал, помнится, кот в мультике «Возвращение блудного попугая» – «нас и здесь неплохо кормят». В самом деле: пока что пожаловаться Роману было не на что; матросские обязанности, хотя и начавшиеся с мытья посуды, ничуть его не напрягали. Да что там – дома люди отдают немалые деньги, чтобы ненадолго оказаться в такой роли; ему же всё это преподносят на блюдечке, пообещав ещё и заплатить! Конечно, «Квадрант-2» куда как скромнее огромных учебных парусников вроде «Седова» или «Крузенштерна, на которых дома устраивают такие вот туры с 'эффектом присутствия». И сомнительно, что программой здесь предусмотрено вручение нарядного сертификата, удостоверяющий, что его владелец в течение недели был настоящем матросом на настоящем парусном судне – но разве в этом дело?

С посудой, как и с очисткой стола, Роман справился сравнительно быстро, сказался год срочной службы, где ему не раз приходилось отрабатывать наряды на кухне. На этом гигиенические процедуры не закончились: на смену пемзе пришла плоская, метр в поперечнике плита из камня песчаника; её, обвязанную канатом, Роман на пару с другим матросом (тем что, давеча наставлял его насчёт коечных сеток) таскал по палубе, отскребая с неё грязь. После этого тиковые доски поливали (скатывали, как выразился напарник) забортной водой из шлангов, драили швабрами в виде пучка канатов, насаженных на длинную ручку и, наконец, «лопатили» – тёрли особыми деревянными лопатами, обшитыми по нижней кромке кожей, избавляя доски от остатков воды. На этом утренняя приборка закончилась, и пришло время обещанной «медяшки». Загадочная эта процедура заключалась в чистке разного рода латунных и бронзовых предметов при помощи куска сукна и белого порошка, который Роман поначалу принял за зубной, но на поверку оказавшийся толчёным мелом. Медяшку следовало драить до блеска; боцман самолично принимал работу, безжалостно заставляя переделывать, если обнаруживал на поверхности металла что-то, хотя бы отдалённо напоминающее пятнышко. В результате, порученная заботам Романа «медяшка» (пара латунных труб с воронками наверху, служащих, как пояснил поднявшийся на мостик «Врунгель», для передачи команд в машинное отделение) засияла на утреннем солнце так, что на неё стало больно смотреть. Боцман, принимая работу, что то пробурчал на зурбаганском и одобрительно кивнул. Роман, не дожидаясь, пока он придумает для него новую работу (тут, как он успел заметить, это происходило быстро) направился на полубак, отмывать руки от ядовито-зелёных пятен – и тут матрос, стоявший на крыле мостика, заорал, тыча рукой в сторону выхода с рейда.

– Вот, Сергей Дмитрич, прошу любить и жаловать: Рамон, наш с тобой земляк. Вчера на борт «Квадранта» забрался – весь встрёпанный, не в себе, утверждает, что сбежал от самых натуральных работорговцев! Ты когда-нибудь слышал о таком – работорговцы в Зурбагане? Куда этот мир катится…

Мужчина, к которому обращался шкипер – коренастый, широкоплечий, среднего роста, с ёжиком русых волос – поднялся на шхуну с подвалившего судна. Двухмачтовое, с дощатым, выкрашенным шаровой краской корпусом и низкой рубкой, оно казалось совсем крошечным, меньше даже баркаса, на котором Роман сбежал из сирийской Латакии. Борт посудинки был на метр ниже борта «Квадранта», и новоприбывшему пришлось карабкаться по верёвочному трапу. Вслед за ним на шхуну запрыгнула большая собака – «Врунгель» потрепал её по лохматой башке, как старую знакомую. Псина в ответ облизала шкиперу ладони.