Текст книги "Эгопроза"

Автор книги: Борис Акунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

– Переведите его в лазарет. И вколите снотворное.

Любовь к музыке

Человек с синим лицом тихо постанывал, голова на тощей подушке подергивалась, разбитый рот кривился. Трудно было представить, что Мирон Старосад когда-то считался «конфетным красавчиком». Нос свернут набок, бровь рассечена, на скуле вмятина (след кастета?). Красавцем он больше никогда не будет. И на фортепиано вряд ли помузицирует – пальцы на левой руке, лежащей поверх одеяла, жутко распухли. Кажется, переломаны. Впрочем никакого фортепиано объект в любом случае никогда больше не увидит.

Степану были непонятны люди, готовые выносить муки и даже идти на смерть ради чего-то несущественного. В жизни есть только одна несомненная, абсолютная ценность – сама жизнь. Ее движение, дыхание, красота, щедрость природы, миллион больших и маленьких радостей. Секрет жизни прост: не противься ее причудливым поворотам, будь как бессмертная вода, которая то привольно течет, то замерзает, то поднимается паром в небо, то проливается дождем. Тот, кто не способен трансформироваться, превращается в прах. Переводя на допросах в гестапо, Токарчук насмотрелся на экзаменовку, которую жизнь устраивает людям. Некоторые благополучно проходили тест – давали показания и оставались живы. Но были и упрямые кретины. Жизнь выбрасывала их в яму, гнить.

Сидя на стуле около лазаретной койки, Токарчук ждал, когда спящий проснется. Оставалось недолго. В палате кроме них двоих никого не было.

Положил на лоб холодный уксусный компресс.

Вздох облегчения.

Перестал метаться, затих.

Королевский музыкальный колледж в Лондоне?

Степан негромко запел шубертовскую «Форель», на украинском.

Проміння на пісочку,

У небі ластівки,

Форелі у струмочку,

Грайливі і прудкі.

Лиловые губы чуть раздвинулись в мечтательной улыбке. Показались осколки зубов. Степан поморщился.

Глаза открылись. Веки заморгали.

– Ви хто? Чому ви співаєте? – просипел объект.

Степан пожал плечами, смущенно улыбнулся, поправил компресс.

– Извините, я не хотел вас будить, – ответил он тоже на украинском. – Просто вы стонали. Ну и вообще…

Тихонько продекламировал, как бы сам себе:

The man that hath no music in himself,

Nor is not moved with concord of sweet sounds,

Is fit for treasons, stratagems, and spoils;

The motions of his spirit are dull as night,

And his affections dark as Erebus.

Let no such man be trusted³³.

– What’s that? Shakespeare?³⁴ – окончательно проснулся Старосад.

– «Венецианский купец». Вы знаете английский?! – всплеснул руками Токарчук. – Оh, let us speak English! I have been talking to myself in the language of Byron and Oscar Wylde in this hellhole, it saves me from losing my mind! But who are you? Why do they torture you so horribly?³⁵

Он потараторил на английском еще минуту-другую, изображая женственную эмоциональную порывистость. Если догадка майора верна и Старосад гомосексуалист, пусть почует родственную душу.

Не дожидаясь ответа на вопрос, сообщил о себе, что работает переводчиком в британской оккупационной администрации, потому что знает и немецкий, и английский, и французский, и русский, и украинский, и польский. Вчера его выкрали красные, хотели завербовать и сделать своим агентом, но слава богу англичане вышли на его след и потребовали немедленно вернуть. В лазарете он потому что ему должны убрать следы побоев. Как только кровоподтеки исчезнут – выпустят. Врач сказал, послезавтра.

Распахнул рубашку, показал намазанные свинцовой мазью ребра. На них багровые пятна – очень качественный грим, сам накладывал.

Объект назвал только свое имя: Мирон. Про пытки ответил коротко: they want from me something I cannot give them³⁶. Степан посмотрел с восхищением – и никаких расспросов.

Ухаживал за калекой: поил водой, кормил с ложки супом – пальцы на правой руке у Старосада тоже были переломаны. И все время болтал сорокой. Рассказывал про себя (более или менее правду), читал стихи на украинском и английском. Потом подпустил Аполлинера и ужасно обрадовался, что с Мироном можно разговаривать и на французском. «Comment je rêve de voir Paris! Y êtes-vous allé?»³⁷

– В Париже нет, но недавно побывал в Страсбурге, – ответил Старосад.

Кажется, версия майора Гончаренко верна: объект на связи с французами.

На втором этапе сближения следует втянуть собеседника в разговор на приятную ему неподозрительную тему. Никакой въедливости, ни-ни.

Мирон с удовольствием заговорил о музыке. Рассказал о довоенном Лондоне. О Страсбурге скупо – только о знаменитом соборе Богоматери, поврежденном бомбами.

Вечером пришел врач. На Старосада ноль внимания, а с Токарчуком возился долго, втирал в кожу какую-то дрянь. Степан потребовал обезболивающее – мол, ребра ноют. Принес как миленький – таблетки метамизола, американские. Пообещал завтра в середине дня выписать.

Таблетки Степан отдал товарищу. Избавившись от головной боли, Мирон размягчился. Перешли на «ты». Спели на два голоса «Ніч яка місячна». Ни о чем политическом или, упаси боже, секретном не разговаривали.

Лишь наутро, после нового визита врача, который остался доволен – синяк почти исчез – и пошел оформлять выписку, Токарчук сказал:

– Может что родственникам передать? Запомню, запишу, отправлю. От себя припишу где ты и что.

– Нет, мои остались на той стороне. Им не напишешь… Знаешь что…

Мирон колебался. Степан внутренне замер. Расколется? Нет? Если нет – когда вернется врач, надо подмигнуть левым глазом и тот скажет, что выписка переносится на завтра.

– Обнимемся на прощанье? Пока мы вдвоем? – прочувствованно сказал он, будто не замечая Мироновых колебаний. – Эх, кабы нам встретиться раньше, да не здесь, а на свободе…

– Есть один человек, которому надо передать весточку, – прошептал на ухо Старосад, когда обнялись. – Запомни адрес. Фазангассе 49, квартира 32. Позвони три раза, потом еще два. Должен открыть стройный мужчина, немолодой, но очень красивый, с высоким лбом. Расскажи про меня. Скажи, что я молчу, но еще одного допроса могу не выдержать. Пусть уходит. Немедленно!

– Обещаю, – так же тихо ответил Токарчук. И поцеловал беднягу в синюю щеку – в награду за то, что перестал быть упертым идиотом. Выдержал экзамен на выживание.

Новое задание

Со склада Степан взял десятитомник Стендаля в немецком переводе, с превосходными комментариями и три дня провел в прекрасном мире, где тоже страдали, умирали, убивали, но не грязно и мерзко, не по-скотски, как в двадцатом веке, а благородно и красиво. Наверное, Франция уже не такая, но что-то наверняка сохранилось. Вот бы где жить, вот бы каким воздухом дышать…

На четвертый день утром в камеру постучали. Вошел майор Гончаренко. Вид мрачный.

– Неужто Старосад наврал? – дрогнул голосом Токарчук, садясь на койке (читать он любил лежа). – Не мог он меня обмануть, я почувствовал бы!

– Нет, адрес правильный.

– Так вы взяли эрцгерцога?

– Ни хрена. Фазангассе в третьем бецирке, это британский сектор. Я посадил на улице перед домом группу захвата в штатском. Думали цап-царап, и потом ищи нас свищи. Но чертов Габсбург не высовывает носа из квартиры. Почуял что-то, боится. Еду ему привозит один и тот же человек. Работник его фирмы. У Габсбурженки этого в собственности лакокрасочная компания. Он там не появляется, только купоны стрижет.

А я-то здесь при чем, захотелось спросить Степану. Я свою работу исполнил.

Но майор объяснил сам. Сел рядом, задушевно молвил:

– Степа, дорогой ты мой помощник. Хочу дать тебе новое задание, огромной государственной важности. Надо выманить пана Вышиванного из его берлоги, да не просто на улицу, а в советский сектор. Иначе будут какие-нибудь свидетели, шум-гам, и провалим всю операцию. Хотел я на это дело Старосада подрядить, но он ни в какую. «Краще я здохну, а Василя не зраджу», говорит. На высшую меру будем оформлять, нет нам больше от него пользы.

Эх, все-таки завалил Мирон экзамен, мысленно пригорюнился Степан. Но сейчас было не до сантиментов.

– Да как же я его выманю? – удивился он. – Запиской? Но ее может написать кто угодно.

– Нет, Степа, не запиской. Ты отправишься на Фазангассе собственной персоной. Как связной французской разведки. С предупреждением об опасности и с билетом на страсбургский поезд, который отходит сегодня вечером. Проводишь принца до Южного вокзала. Который находится в десятом бецирке, а это уже советская зона. И поедет его австрийское высочество не на поезде во Францию, а к нам сюда, с колокольчиками-бубенчиками. Вот такое тебе, Токарчук, от советского командования задание. Выполнишь – награда будет не как за мелкие услуги, а капитальная. Дело против тебя закроем. Выпустим на свободу. Дадим советский паспорт. И оформим в штат вольнонаемным сотрудником. Будешь делать ту же работу за зарплату и премиальные. Не как моська камерная, а как наш полноправный товарищ. Так что ты уж расстарайся.

Степан обмер. Они его выпустят?! Дадут выбраться из советской зоны?! Боже мiй, mon Dieu, my God, mein Gott, это чудо Господне! Наглухо закрывшаяся дверь распахнется! К черту их поганый паспорт! К черту товарищей майоров! К черту Степу Токарчукá! Long live канадец Стивен Тóкар! Как только попаду в британский сектор, сразу в комендатуру, с сообщением об операции гэбэ! Уж тогда-то обратно не выдадут! Или податься к французам? Это ведь их разведка находится под советским прицелом. Стану Стефáн Токáр, буду жить, quelle bonheur incroyable³⁸, в Париже! И никогда, никогда больше не запачкаюсь никакой грязью! Только Аполлинер, только sous le pont Mirabeau coule la Seine!³⁹

Следя за выражением лица (никакой радости, только сомнение и тревога), он неуверенно проговорил:

– Да я не справлюсь… Я и Вены-то не знаю. Меня же сюда в Баден в закрытом фургоне привезли… Потом, я с принцами и разговаривать не умею. Вдруг он мне не поверит? Очень боюсь вас подвести. Не оправдать доверие.

– Ты справишься, – по-отечески сказал майор Гончаренко. – Я в тебе не сомневаюсь. Я же слушал, как ты к Мирону Старосаду подкатывался. Как настраивался на его волну. Восхищался твоим талантом. А Вену мы тебе покажем. Лично проведу экскурсию. Но сначала мы тебя приоденем. Все-таки к августейшей особе явишься, и не из тюряги, а прямиком из бель Франс. Это ничего, если ты по-французски с акцентом говоришь. По легенде ты из украинских эмигрантов, бывший резистант. Нюансы мы еще обсудим. Прислушаюсь к твоим пожеланиям. Сошьем тебе легенду, как костюмчик по фигуре, чтоб нигде не жало, не сковывало.

Дальше всё происходило очень быстро. Час спустя свежевыбритый, стриженный гебешным гримером по картинке из западного журнала «Кольерс», Степан уже сидел на заднем сиденье черного «опель-капитана», рядом с переодевшимся в штатское майором. Сзади следовал еще один автомобиль, точно такой же.

– Сначала – в магазин УСИА, – говорил Гончаренко. – УСИА – это «Управление советским имуществом в Австрии». Концерн, управляющий конфискованными предприятиями нашей зоны. Имеет свои торговые точки – дефицитные товары по дешевым ценам. Пускают, конечно, не всех… Пока едем, расскажу тебе про удивительный город Вену. Другого такого нет. Берлин тоже разделен на четыре сектора, но там всё по-другому. Логово германского фашизма, отношение к местным жителям соответствующее. А по Австрии принято решение считать страну жертвой гитлеровской агрессии, насильственно присоединенной к Рейху, так что с остеррайхерами, по правде говоря такими же гнидами как германские немцы, мы проводим политику приручения. Получить работу в УСИА у местных считается большой удачей. У нас хорошая зарплата, допобеспечение по карточкам, детские сады, для передовиков – боны в закрытый магазин. Сажаем мы мало, только затаившихся врагов вроде Старосада. За два с лишним года произведено всего две тысячи арестов – считай, ничего. Граница между зонами в Вене не охраняется, а центральный сектор вообще интернациональный.

Проехали по мосту через широкую реку, наверное, Дунай. Миновали несколько разбомбленных кварталов, потом потянулись относительно целые, но стены были в выщербинах от пуль.

– Это мы с востока въезжаем, как наши в апреле сорок пятого шли – объяснил майор. – Дрались чуть не за каждый дом. Но дальше, за каналом, город почти целехонький. Капитулировали фрицы… Внимание, Степа. Пересекаем границу нашего второго бецирка и международного сектора.

С бьющимся сердцем Токарчук прочел на щите надпись на двух языках: «Выход из советской зоны. Ausgang aus der Russischen Zone». И первое что увидел за перекрестком – открытый джип. Там сидели четверо военных: один в плоской британской каске, другой в сетчатой американской, третий в высоком французском кепи, четвертый в советской фуражке.

– Союзный патруль. Военная полиция. Так и называют «Четверо в джипе». Но хоть центр под международным управлением, мы не даем союзничкам забыть, что Вену взяла Красная Армия. Гляди, – Гончаренко показал на дворец, украшенный двумя огромными портретами, Ленина и Сталина. – Тут наша штаб-квартира, пусть капиталисты любуются. А сейчас я тебе покажу главную достопримечательность. Вася, – тронул он за плечо водителя, – сделай крюк через Шварценберг-плац.

Над широкой площадью возвышался высоченный обелиск, увенчанный огромной фигурой советского солдата и полуокруженный колоннадой. Перед постаментом грозно выпячивала длинный ствол массивная самоходка.

– Возвели за три месяца, ударными темпами. Перед тем, как сделать центр интернациональным. Сразу видно, кто из союзников внес главный вклад в победу.

Токарчук почтительно кивал, а сам прикидывал, что в международном секторе, пожалуй, смываться нельзя.

Он ужасно нервничал – вдруг в последний момент операцию отменят. Не терпелось поскорей вырваться на волю. Пока рано. Много людей в советской форме. И по всему видно, что советские здесь первые среди равных. Stay cool, Steve. Sois patient, Stéphane⁴⁰.

Перед входом в универмаг стояло две очереди: в одной советские офицеры, в другой – гражданские. Красный транспарант «Каждому – по труду», на русском и немецком. Вход был по пропускам. Но майор Гончаренко провел Степана к служебному входу, показал дежурному бордовую книжечку.

– Вот она, пещера Али-Бабы. – Обвел широким жестом торговый зал. – Выбери себе костюм, ботинки, рубашку, шляпу. Чтоб объект поверил в твою французскость.

Степан шел вдоль прилавков разочарованный. Товар был так себе, выбор скудный, и потом, кто продает костюмы на прилавках, а не на вешалках? Вспомнил, что примерно так же стали выглядеть магазины Львова уже на второй месяц советской власти. А потом прилавки вообще опустели.

В конце концов выбрал твидовую тройку, шляпу «федора», полосатый галстук, двухцветные штиблеты. Посмотрел в зеркало – коммивояжер средней руки. Или страховой агент. Принцу этакий плебей не понравится. Но являться на глаза герру эрцгерцогу Токарчук и не собирался. Пусть выпустят в британский сектор – только они его и видели. А одежда добротная, ноская, для новой жизни в самый раз.

– Прямо сиятельный граф. И даже маркиз, – одобрил его выбор Гончаренко. – Нá тебе для пущего шика швейцарские часы. После вернешь, вещь казенная. Ну, француз, пора на аудиенцию к его высочеству.

В машине майор передал набор документов: Identitätsausweis (удостоверение личности), Allierte Reise-Erlaubnis (пропуск во все оккупированные зоны Австрии), Laissez-passer по французской зоне Германии, билет до Страсбурга. Всё в двух экземплярах – на имя Вильгельма Габсбург-Лотрингена и на Василя Вышиванного.

– Скажешь ему, пусть решает сам, какими воспользоваться. Фотокарточка старая, другой у нас нет, но, допустим, у французов тоже не было. Вряд ли они его на явке фотографировали. Вот пачка шиллингов. Обязательно возьми расписку, для правдоподобия. Ты человек казенный, тебе отчитываться.

Пятьсот шиллингов – отлично, думал Степа. Документы на украинское имя тоже хорошо. На Габсбурга-Лотрингена я не потяну. Оглянулся в заднее окно. Второй автомобиль исчез. Скоро, скоро всё грязное, страшное канет в прошлое, навсегда!

А вот и вывеска: Welcome to the British Zone.

– Вуаля! Фазанья улица, где обитает фазан, которого надо спугнуть, – сладко проговорил-пропел Гончаренко. – Сейчас спущу тебя с поводка. – И шоферу: – Не прямо напротив 49-го, Вася! Тормози, тормози.

«Опель» встал у тротуара.

Улица была обычная, ничем не примечательная, доходные дома конца прошлого века.

– Номер 49 – вон тот. Верхний этаж, четыре окна, видишь? Топаешь через арку во двор, направо будет подъезд. Поднимаешься на пятый. Квартира 32. И сразу, с порога, включай панику. Чтоб не мог опомниться, собраться с мыслями. Ни минуты, мол, терять нельзя, поезд отходит через час, Советы уже знают адрес. Ладно. Не буду учить ученого. Выводишь объект на улицу. Потом главное – чтоб он пересек границу нашей зоны. Карту ты изучил, маршрут знаешь. Мы будем тихонько вас сопровождать, но брать его на этой стороне нельзя.

– Да я всё усвоил, гражданин майор. Вы объясняли уже.

– Я тебе, Степа, теперь не «гражданин», а товарищ. Надеюсь на тебя.

– Я не подведу. Ну, я пошел.

Токарчук взялся за ручку дверцы.

– Погоди. Еще одно. Рукав засучи.

Гончаренко шарил в портфеле, звякнул чем-то металлическим.

– Зачем?

– Укол сыворотки тебе сделаю. Это у нас называется «посадить на поводок». Изобретение наших чудо-ученых. Засучивай, засучивай.

В руке у майора блестел шприц.

– Если в течение двух часов не вколоть антидот, умрешь от разрыва сердца. Тромб разорвет аорту. Поскольку ты пока еще подследственный, не имею права выпускать тебя на чужую территорию без гарантии… Да ты не волнуйся, – улыбнулся Гончаренко остолбеневшему Степану. – Антидот вот он, у меня в портфеле. А двух часов тебе с запасом хватит. Лично я, Токарчук, тебе стопроцентно доверяю, но инструкция есть инструкция. Ну-ка, сейчас немножко больно будет…

Поршень давил из стеклянной трубочки розоватую жидкость, а Степану казалось, что это сама смерть пускает свой яд в его жилы.

Не будет никакого Парижа. Никакого моста Мирабо…

– А если эрцгерцог не согласится срываться с места? – тихо спросил Степан. – Мало ли что…

– На этот случай у нас есть план-два. – Гончаренко спрятал шприц. – Через два часа ты потеряешь сознание. Он вызовет «скорую», и она моментально приедет. Уже за углом стоит.

Он больше не улыбался. Смотрел прямо в глаза бесстрастным тяжелым взглядом.

– Так что ты уж постарайся, Токарчук… Всё, пошел. Поезд отходит в семь сорок пять.

Токарчук вскинул руку, с ужасом взглянул на циферблат казенного «Тиссо». Было без пяти семь.

Пулей выскочил из машины, перебежал на другую сторону улицы, влетел в узкую подворотню.

Длинный, похожий на щель двор, зажатый между корпусами. Направо ступеньки, дверь подъезда. Кажется, есть лифт, но Степан ринулся вверх по лестнице. Сердце, и так барабанившее быструю дробь, чуть не выпрыгивало, дыхание сбилось, скакали и мысли.

Все прежние экзамены были пустяковыми по сравнению с этим. Жизнь шуршала песчинками секунд, они сыпались вниз, скоро закончатся. Почему «1 этаж», в панике подумал он, ведь я должен быть уже на третьем? Может быть, всё это кошмарный сон и мне только снится, будто я бегу по каменным ступеням, хватаясь за перила? Потом вспомнил: у немцев сначала идет Erdgeschoss, за ним Obergeschoss и только после этого начинается отсчет этажей.

Подъем на пятый показался ему вечностью, но взглянул на часы – без трех минут семь.

Коридор раздваивался. Где 32-я, налево или направо? Пришло в голову: угадаю – выживу, не угадаю – каюк. Уставился на кокетливый, в черно-белую шашечку пол. Я пешка на шахматном поле. Или выйду в ферзи, или сожрут…

Повернул направо – в той стороне было несколько квартир, слева только одна. И чуть не взвыл от ужаса. Тридцать третья, тридцать четвертая, тридцать пятая, тридцать шестая… Ошибся!

Повернул обратно.

Белая, высокая, двухстворчатая дверь с табличкой «32». За порогом – или жизнь, или смерть.

Одной рукой стал лихорадочно жать на звонок (три звонка, потом два), кулаком другой стучать.

– Wer ist da? – раздался с той стороны высокий, надтреснутый голос.

К разговору Степан не подготовился, в роль не вжился. Он ведь не собирался являться сюда, планировал, что уйдет через двор – наверняка есть какой-то сквозной выход, так положено по немецким правилам пожарной безопасности. Майор Гончаренко что-то втолковывал, называл имена, но Степан инструктаж слушал невнимательно, был уверен – не понадобится. Как зовут капитана из французской разведки?

– Ouvrez vite! Pour l'amour de Dieu, dépêchez-vous!⁴¹– закричал он. – Я от капитана Пелиссье! Дорога каждая минута! Вам надо немедленно уходить!

Дверь отворилась.

Это был он, Вильгельм-Франц Габсбург-Лотарингский. Постаревший, без усиков. В домашней куртке. Но сразу, с первого взгляда видно – принц. Лицо, похожее на морду левретки: длинное и узкое, породистое до степени вырождения. Габсбургский вытянутый лоб, чуть вдавленные виски, тонкогубый рот.

– Боже, на вас нет лица. Кто вы? Что случилось? – пробормотал эрцгерцог тоже на французском. Выговор у него был, как у короля Людовика из фильма «La Marseillaise».

– Потом. По дороге! У нас не больше пяти минут! Сюда уже едут!

– Почему пять минут? Кто едет? Кто вы? Вы не француз.

– Боже ж ти мій! – простонал Степан. – Les Russes ont découvert votre adresse. Nous avons notre agent à Graues Нaus!⁴².

Ему не надо было изображать панику, она захлестывала его так, что слова застревали в горле. И принц ею заразился.

– Mais comment… où?!⁴³ – Он попятился, беспомощно озираясь. – Стривайте, ви українець?

А вот по-украински Вильгельм говорил с акцентом. Глядя на испуганное, слабовольное лицо аристократа-дегенерата, Токарчук вдруг успокоился. Он понял: всё получится.

И перешел с панического тона на деловитый. Говорил на украинском. Чтоб иметь психологическое преимущество.

– Быстро одевайтесь. Вещи собирать некогда. Давайте-давайте!

Даже подтолкнул его – и ничего, эрцгерцог послушался. На ходу снял куртку, бросил на пол.

Квартира обычная буржуазная, ничего августейшего. Впрочем рассматривать ее было некогда.

В гардеробной комнате – ого, одних пиджаков штук тридцать – объект замешкался.

– Неприметное что-нибудь. Вот это.

Токарчук сорвал с вешалки серый костюм. Взял с полки первые попавшиеся ботинки. Пока его высочество качался, натягивая штанину – ноги бледные, безволосые – Степан частил:

– В семь сорок с Зюдбанхоф отходит поезд. Через Мюнхен в Страсбург. Господин капитан лично вас встретит. Вот билет, деньги, документы на ваше имя: Вильгельм Габсбург-Лотринген. Въедете на французскую территорию совершенно легально.

Эрцгерцог, протянувший руку за бумагами, отдернул ее, словно коснулся раскаленных угольев.

– Нет! Мое имя Василь Вышиванный! Никакого Вильгельма Габсбурга больше не существует! Я отказываюсь въезжать во Францию австрийцем! Я украинец! Никуда не поеду. Пусть будет, что будет.

Да он действительно дегенерат, подумал Степан, изумленно глядя на принца. А майор хоть и гадина, но гений.

– Капитан Пелиссье предполагал, что вы так скажете. И подготовил документы на ваше новое имя. Вот, прошу.

– Оно не новое. Я уже двадцать семь лет украинец, – шмыгнул носом кретин, смотря в laissez-passer. Разнюнился. Даже поцеловал картонку. – Я готов. Идемте. Но кто вы, мой спаситель?

– Меня зовут Стецко, а больше вам знать не нужно. На случай, если нас схватят. Говорю же, они уже едут.

– Вы рискуете из-за меня жизнью, – остановился эрцгерцог. – Я этого допустить не могу. Бегите. Я дойду до вокзала сам. И благодарю вас, мой дорогой Стецко.

– Да черт бы вас побрал, идемте же! Мне поручено посадить вас на поезд, и я свое задание выполню!

Всё еще могло сорваться. Клиент был дурной, непредсказуемый. Поэтому роль связного Токарчук вел высокохудожественно. Сначала высунулся из подъезда, повертел головой. Подал знак: за мной, но на расстоянии.

Точно так же выглянул из подворотни на улицу.

– Вроде бы чисто… Следуйте за мной, отстав на десять шагов. Если я вот так рукой коснусь шляпы, бегите и не оборачивайтесь. У меня пистолет. Я их задержу.

Идти рядом было рискованно. Вдруг начнет задавать вопросы про капитана Пелиссье или еще про кого-нибудь, и поплывешь.

Черный «опель» тихонько тронулся. Пристроился сзади. Но лопух-эрцгерцог не оборачивался, он напряженно смотрел на Степана.

Широкая улица впереди – это проспект Гюртель. Там повернуть направо. Ограда парка Бельведер. Сразу за ним начинается советский сектор. И всё, дело сделано.

Вот и щит: «Вы покидаете британскую зону».

Черт, военный патруль! Стоят, проверяют бумаги. Кажется, не у всех, а выборочно. Но вдруг остановят? У Степана-то документов нет!

Оглянулся. Эрцгерцог уже вынимал аусвайс. Дать ему пройти одному?

Мимо прошелестел на тихом ходу «опель». Остановился около британцев. Те подошли, козырнули.

Проходя, Степан услышал, как майор на корявом немецком спрашивает дорогу до какого-то дворца Шёнбрунн.

Уф, Рубикон перейден. Экзамен сдан. Пусть всё скорее закончится.

Принц уже на этой стороне, но брать его на глазах у патруля майор не будет. Нет, экзамен продолжается!

Отчего сердце колотится так неровно? Наверно, от сыворотки уже густеет кровь. Что если тромб образуется раньше? Уже семь двадцать пять!

Степан ускорил шаг, чтоб быстрее увести объект подальше от британского патруля. На ту сторону проспекта – и за угол. Судя по карте, там уже привокзальный сквер.

Перебежал Гюртель, по которому ехали машины, почти сплошь военные – немногочисленные, но на высокой скорости. Чертов Габсбург отстал. Попятился от автофургона с белой американской звездой на борту – чуть не угодил под колеса советского грузовика.

Из-за того, что у Степана нервно дергалась голова, шляпа сползла набок, и он чуть было не совершил кошмарную ошибку. Хотел поправить, да вовремя спохватился. Объект принял бы это за условный жест и бросился бы назад, в британскую зону. Всё бы пропало…

Слава богу, повернули. Тихая улица. Уже можно брать. Что они тянут?

Вышел на зеленую площадь со сквером посередине. За деревьями и кустами показалось массивное здание классической архитектуры – Зюдбанхоф.

Степан шел по алее, сзади скрипел гравием эрцгерцог. Где же группа захвата? Никого. Только на скамейках пассажиры, сидят с сумками и чемоданами, дожидаются своего поезда.

Двое молодых парней, похохатывая, перебрасывались теннисным мячиком. Один размахнулся и вдруг со всей мочи швырнул белый шарик прямо в лицо Степану. От удара в нос он ослеп, хлынула кровь. В следующую секунду его сбили с ног, повалили ничком, закрутили руки. Вывернув голову, Токарчук увидел, как с двух скамеек к Габсбургу кидаются люди, мужчины и женщины, а лопух растерянно вертит башкой.

Потом тяжелое колено вдавило Степана лицом в щебенку, и больше он ничего не видел.

Третье задание

И опять, как вчера, он вскинулся от стука в железную дверь. Только было рано, Степан еще спал.

Вошел Гончаренко, махнул рукой: лежи-лежи. Сел на кровать. Физиономия мятая, глаза красные, под ними мешки.

– Дрыхнешь? Завидую. А я всю ночь работал, башка чугунная… Ты чего? Дуешься? Зря. Я же тебе всё объяснил.

Вчера, после завершения операции, когда Габсбурга посадили в машину и увезли, а Степану помогли подняться, он, еще оглушенный, хлюпающий расквашенным носом, кинулся к майору, чтоб тот скорее сделал спасительный укол. А Гончаренко ему: «Не бойся, Степа, не вкалывал я тебе никакой дряни, это была подкрашенная водичка. На всякий случай. Парень ты себе на уме, поди знай, какой фокус выкинешь». А потом, по дороге в Баден, еще огорошил тем, что пожить пока придется в камере. Надо чтоб освободилась комната в общежитии «спецгородка». Это еще ладно бы. Но потом выяснилось, что свобода у Токарчука будет только в пределах «спецгородка» – огороженного высоким забором и охраняемого по всему периметру комплекса зданий, где находятся службы МГБ и военной контрразведки. Без пропуска не выйдешь.

– Для вашей же, спецсотрудников, безопасности, – сказал майор. – Потому что ценим каждого из вас на вес золота, пылинки сдуваем. Ты не переживай, там у нас есть всё. Клуб, где кино показывают, спортплощадка, отличная столовка, даже биллиардная. А какая библиотека! Тебе понравится.

Никуда мне от них не уйти, уныло подумал Степан. Не сорваться с ихнего «поводка». Буду, как пес, на цепи по двору бродить.

Перед тем как уснуть, даже поплакал.

– Не сильно тебя вчера мои волкодавы помяли? – участливо спросил Гончаренко.

– Сильно, – мрачно ответил Степан, осторожно трогая распухший нос. – Главное зачем? Почему просто было не арестовать объекта? Никуда бы он уже не делся.

– Я приказал ребятам брать тебя жестко, правдоподобно. Потому что имел опасение. Которое, увы подтвердилось. – Майор вздохнул. – Ты тут сибаритствовал, а я работал с арестованным. Всю ночь. Пока он в обморок не свалился.

Представив, как мордуют злосчастного вырожденца, похожего на хрупкую фарфоровую статуэтку, Степан поморщился.

– Нет-нет, мы его пальцем не тронули. Не из почтительности к голубой крови, а потому что перед допросом, как положено, провели медосмотр. У высочества туберкулез и больное сердце. Методы физвоздействия не рекомендованы. В обморок он бухнулся от усталости. Врач говорит, что долгие допросы и лишение сна ему тоже противопоказаны. Может окочуриться. А этого не надо. Он нам нужен живой. По крайней мере до тех пор, пока мы не получим от него показаний по двурушнической деятельности наших дорогих французских союзников. Точных, исчерпывающих показаний, с именами и фактами. Это свидетельство, по всей форме задокументированное, наше правительство предъявит французскому с соответствующей нотой. И тогда тайная деятельность «Бассейна» по поддержке бандеровского подполья будет свернута. Но сучий эрцгерцог про французов говорить не хочет. Про гражданскую войну соловьем разливается, вспоминает с удовольствием, а начну выпытывать про капитана Пелиссье – молчок. «Нічого не знаю. Нічого не було». Мне было бы проще по-немецки, но Габсбург, зараза, твердит, что он украинец. Отказался протокол подписывать, потому что в шапке значится: «Вильгельм Стефанович Габсбург-Лотринген». Пришлось менять на «Василя Вышиванного». Вот полюбуйся.

Майор вынул из папки первый лист протокола, мелко исписанный. Степан прочел первый абзац: «Следствием установлено, что ГАБСБУРГ-ЛОТРИНГЕН ВАСИЛЬ ВЫШИВАННЫЙ является выходцем из бывшего царствовавшего дома австро-венгерской династии ГАБСБУРГОВ. Разрабатывая планы завоевания Украины во время первой мировой войны, австро-венгерские правящие круги готовили ГАБСБУРГА-ЛОТРИНГЕНА ВАСИЛЯ ВЫШИВАННОГО на украинский престол…»

– В общем, дорогой товарищ Токарчук, у нас большущая проблема. – Майор забрал листок. – И помочь можешь только ты. Я приказал тебя брать жестко, поскольку не исключал трудностей с получением показаний. Придется их добывать тебе. Сядешь к принцу. Вы же с ним подельники, по одному производству проходите, он ничего не заподозрит. Он вообще, как ты наверняка заметил, малость не от мира сего. Принц из сказки. Вытяни из него про французов всё до донышка. Не спеша, обстоятельно. Как ты умеешь. Понадобится месяц, два – неважно. Считай это первым поручением не в качестве «подсадной утки», а в качестве нашего оперсотрудника.