Текст книги "Эгопроза"

Автор книги: Борис Акунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Это концепт счастья по Аристиппу, сказала себе Ленучча: «Ешь привольно растущие фиги и дешевые лепешки из ячменной муки, купайся в источнике Эннеакрупоса и оттуда же пей воду, носи летом и зимою один и тот же грязный плащ, как подобает свободному человеку – это лучше всякого золота». Но возразил же этому гедонисту мудрый Антисфен, что…

Мысль осталась недодуманной, потому что раздались божественные звуки, от которых затрепетало сердце. Баритон, бас и профундо без предварения, сразу запели гимн, написанный святым Фомой Аквинским:

Pange lingua gloriosi

Corporis mysterium,

Sanguinisque pretiosi…²¹

Симфония сильных, глубоких голосов зазвучала так стройно, так звучно, так мощно, что у Ленуччи от восторга сжалось сердце. А потом вступил четвертый голос – чистый, как хрусталь, сияющий, как луч солнечного света; он поднялся над мужскими, устремился ввысь, ввысь – и сердце распахнулось, на глазах у девочки выступили слезы.

– Как прекрасно… – пролепетала она, совершенно околдованная.

– Знатно заливается, – согласилась Ноннина. – Это Кола Ринальди, кастрат с Джудекки. Говорят, в тринадцать лет красивый был мальчонка, все девчонки на него заглядывались. Зато теперь при хорошем заработке, и поет – заслушаешься. Эх, всё равно жалко. Вроде оттяпали человеку такую малость, и уже не человек, а не поймешь что. Не он, и не она, не парень и не девка.

А может быть, наоборот? – подумала Ленучча, глядя сквозь слезы на прекрасное, будто бесплотное лицо певца. Может быть, настоящим человеком становится лишь тот, кто избавился от цепей своего пола? Ведь старики и старухи лучше молодых мужчин и женщин, равно как монахи и монахини лучше мирян, ибо никого не обижают, не мучают, не убивают, не грешат?

Поздним вечером, когда Ноннина уже ушла, Ленучча вышла в темный монастырский сад, чтобы дождаться духовника. Отец Коданини задерживался у настоятельницы – видно, разговор получился трудным.

Ленучча сидела в увитой плющом беседке. Мимо по галерее скользили тени, открывались и закрывались двери келий. К женщинам, торгующим своими грешными телами, начали прибывать клиенты. Там копошилась земная жизнь, суетная и нечистая, но в памяти всё звучал хрустальный голос, воспевающий Corpus Domini, наполнял душу возвышенным волнением.

И вдруг случилось ужасное. Сначала в самом низу живота что-то стиснулось, потом стало горячо и мокро, потекло по ногам. Девочка в панике вскочила, подняла платье, сунула руку и вскрикнула. Ладонь была черной и пахла, как только что разрубленная, кровоточащая говядина.

Это она, menstruis femina, догадалась Ленучча. Но почему здесь, в монастыре, и сейчас, когда в душе звучал высокий голос? Это напоминание, это знак: я – всего лишь женщина и никуда от своей женской доли не денусь. Мужчина может взять и обрубить цепь, приковывающую к естеству, как сделал Кола Ринальди, но у меня такой возможности нет. Я родилась и проживу свою жизнь женщиной, всего лишь женщиной…

Она горько, взахлеб разрыдалась, глядя на свою окровавленную ладонь, на стекающие по ногам струйки – подол платья был зажат в другой руке.

Шагов Ленучча не услышала.

– Кто это тут слезы льет? Что у нас стряслось? – спросил мелодичный голос.

У входа в беседку стояла женщина. Верхняя половина лица закрыта кружевной полумаской, в прорезях блестят огромные подкрашенные глаза с неестественно густыми, должно быть, подведенными ресницами. Блестели в лунном свете и обнаженные плечи, полуприкрытые испанской мантильей. Одна из ночных красавиц, никакого сомнения.

Девочка поспешно опустила подол, но незнакомка увидела достаточно и всё поняла.

– А-а, вон оно что. Это у тебя впервые, и ты испугалась? Мне мама тоже ничего заранее не объяснила, она была святоша, и я, помню, вообразила, будто сейчас помру, – весело сказала женщина. – Не пугайся, ты не помрешь. Ты только теперь заживешь по-настоящему. Есть у тебя платок, дурочка? На, возьми мой. Я покажу тебе, что нужно делать. Это бывает со всеми большими девочками, каждый месяц, если только они не наделают глупостей.

– Вы имеете в виду беременность? – всхлипнула Ленучча, беря платок и вытирая им слезы. – Никогда со мной такого не случится. И спасибо, я знаю, что делать. Маммина меня научила. Я плачу не потому что испугалась, а потому что… потому что я не хочу быть женщиной!

Красавица присвистнула.

– А-а, вот почему ты здесь. В монахини готовишься?

– Нет, монахиней быть я тоже не хочу. Монахиням не нужен разум, только вера. А только верить очень скучно. Все ответы на все вопросы уже кто-то за тебя нашел. Зачем тогда ум?

– Умом хочешь жить, – кивнула куртизанка (так ремесло этой женщины называлось по-приличному).

Она подняла свою полумаску до самых волос и оказалась похожей на Венеру с картины Боттичелли, что висит дома в малой гостиной.

– Это правильно. Женщина, у которой нет ума, превращается в корову. Все тебя за вымя тянут, на веревке водят да заставляют телиться. Дай-ка я тебя хорошенько рассмотрю.

Она взяла Ленуччу руками за щеки, повернула лицом к лунному свету.

– С мордашкой тебе повезло. И волосы отличные. Губки только тонковаты, но на то есть помада. Давай-ка я поучу тебя, как жить с умом. Мой толстяк что-то припозднился, мне все равно делать нечего. Садись, тетушка Джанетта преподаст тебе урок. Подмоешься после.

Они сели. Учиться Ленучча была всегда готова.

– Перво-наперво усвой вот что: жизнь – это рыбалка. Сколько рыб ты наловишь и каких, зависит от тебя. Удочкой тебя наградила природа. – Джанетта показала пальцем на свои чресла. – А как закидывать леску да на какую наживку, это тебе голова подскажет. Ты умненькая, по глазам видно. Сообразишь.

– Рыбы это мужчины, да? – уточнила Ленучча. – Тогда этот урок я знаю, матушка мне говорила. Только она сравнила мужчин с лошадьми. Сказала, что главное – выбрать правильную.

Собеседница фыркнула:

– Ну и будешь всю жизнь ехать на одной и той же кляче. Нет, малышка, мужчины – как морская живность. Их надо ловить, жарить, есть и косточки выплевывать. А потом удить новых. Удастся выловить здоровенную спаду – хорошо, но сгодится и сóльяла, была бы сочной. Каракатица на вид страшна, зато вкусная. А будешь по-настоящему умна, станешь лакомиться одними красными омарами. Главное уясни: ты – не добыча, ты – рыболов. И надо прожить свою жизнь так, чтоб не жалко было помирать. Всем полакомилась, ничего не упустила. А греха не бойся. Его выдумали мужчины, чтобы превратить нашу сестру в корову. Так им удобней.

– Спасибо за наставление, синьорина, – вежливо поблагодарила Ленучча. – Мне нравится ваша концепция в ее постулатической части.

– Чего-чего? – удивилась куртизанка.

Объяснить девочка не успела. Заскрипел песок. По аллее, мелко переступая, пятился лакей в ливрее, светил назад фонарем. За ним тяжело переваливался тучный господин в широкой шляпе с красным пером. Плащ у него тоже был красный, прошитый золотыми нитями, и они посверкивали.

– Мой омар приплыл, – шепнула Джанетта, поднимаясь. – Пока, детка. Еще увидимся.

И звонко:

– Я заждалась тебя, мой сладкий! Вся горю!

Концепция жизни как рыбной ловли в сущности продуктивна, думала у себя Ленучча, тщательно моя над тазом испачканное тело. Только ловить, конечно, нужно не мужчин, а знания. И удочка – не эта обременительная часть физиологии, а рассудок. Кстати говоря Гипатия Александрийская (вот пример истинного счастья!) в перерывах между занятиями математикой и астрономией любила поудить рыбу, но не праздно, а предаваясь философским размышлениям.

Брезгливо выбросила окровавленную тряпку. Заодно вспомнила, как Гипатия отвадила ухаживавшего за нею мужчину. Ей тоже «повезло с мордашкой» и волосы у нее были «солнца лучам златотканным подобны», пока Гипатия их коротко не остригла. Ухажер докучал, докучал великой женщине своими комплиментами, мешал сосредоточиться на чтении, и scienziatа, отложив свиток, опустила руку под тунику, достала красную от месячных тряпку, да сунула кавалеру под нос. «Вот то, до чего ты добираешься, дурак», – сказал она назойливому кавалеру, и того как ветром сдуло.

Постучали в дверь. Девочка поспешно прикрыла ноги.

– Прошу, дорогой отче, – сказала она, и вошел падре Коданини, сердитый и решительный.

– Собирайтесь, дочь моя. Я не оставлю вас ночевать в этом гноилище, – объявил он. – Не могу объяснить, в чем дело, да вы и не поймете, вы слишком чисты, но здесь… здесь грязно! И она еще смеет толковать мне про обращение Магдалины, лицемерная, алчная тварь, – пробормотал он сам себе, весь кипя.

– Вы говорите про мать Эмилиану? – догадалась Ленучча. – А что если дело не в алчности? Вдруг она действительно считает, что миссия обители Марии Магдалины отвращать падших женщин от греха? Дело это требует терпения и постоянного общения с заблудшими душами. Если настоятельнице удастся спасти хотя бы одну, разве не оправдает это все усилия? Ведь сказано же: спасший одну душу спас весь мир.

Аббат поразился.

– Ты будто подслушала ее речи! Но самое поразительное, что и его высокопреосвященство поверил этим лукавым словесам и дал свое благословение, так что я ничего не могу поделать, лишь забрать тебя отсюда.

– Вы не сможете забрать меня из мира людей, отче, а он ведь тоже грязен и грешен, – возразила девочка. – Тот, кто не хочет испачкаться, просто должен следить за чистотой души и тела. Не тревожьтесь обо мне. Я буду жить в своей келье, предаваться чтению, размышлению и учению.

– Да чему, чему хорошему ты можешь научиться в вертепе?!

– Тому, чтобы жить в большом вертепе, именуемом миром, и не пачкаться. Но у меня к вам просьба, святой отец. Помогите мне сохранить чистоту. Вы настоятель соборного монастыря, вы можете это сделать.

Преподобный покачал головой.

– Ты слишком юна, чтобы стать монахиней. Но и когда ты достигнешь совершеннолетия, синьор Корнаро на такое ни за что не согласится. Против воли родителя, да еще такого, не пойдет ни одна обитель.

– Я не хочу становиться монахиней. Меня привлекает не молитва, а наука. И сегодня во время таинства Евхаристии, когда вино обратилось в Кровь Господню, а облатка в Его Тело, передо мной забрезжил луч света. Он разгорался всё ярче, а сейчас засиял во всю силу. Я должна уподобиться облатке. Ваш бенедиктинский орден посвящает мирян, решивших отдать жизнь Господу вне монастырских стен, в облаты. Я хочу стать облатой, дать все надлежащие обеты и прежде всего обет целомудрия. Благословите меня на это, помогите мне! Чтобы стать облатой, не требуется ни совершеннолетие, ни согласие родителя.

Отец Коданини заморгал.

– Господь с тобой, дитя мое! Это шаг необратимый! Это завет между твоей душой и Господом! Отступиться от него будет нельзя, а тебе всего одиннадцать лет!

– Вы знаете, что умом я не ребенок. И решение мое твердое. Прошу вас, проявите твердость и вы.

Поглядев девочке в глаза, настоятель устыдился.

– Ты права… Я малодушно испугался гнева синьора Корнаро.

– Мы сохраним мой обет в тайне. Отец ничего не узнает. Лишь когда соберется выдавать меня замуж, но это когда еще будет.

– Меня к тому времени скорее всего уже приберет Господь, – просветлел настоятель. – Я стар, недужен, сколько мне осталось? А впрочем на всё воля Божья. Коли уж такое дитя не боится, мне слабодушествовать и подавно грех. Ночь проведи в молитвах, дочь моя. Завтра я пришлю за тобой монастырскую лодку.

2. Кровь смерти

До столицы Сиятельнейшей Республики монсиньор доплыл морем. Это было быстрее, приятнее, а главное чище. Ни пыли, ни чавкающих луж, ни брызг из-под колес.

Всякий мыслящий человек определяет свою стезю не тем, что он почитает за Главное Благо (в этом грустном и постыдном мире никакого Главного Блага нет, лишь всяческие мелкие преходящие блага), а тем, чтó или кого ты выбрал себе главным врагом. Смысл человеческой жизни, увы, не в сотворении добра, а в обережении от зла, и мало, очень мало кому удается избежать в этой оборонительной войне поражения.

Еще в ранней юности Сезар Д’Эстре, будущий кардинал, пэр, герцог Лаонский, посол величайшего из монархов, член Академии и прочая, и прочая главным своим врагом избрал Грязь, во всех ее проявлениях – физических, этических, поведенческих. Чистоту тела и одежды при достаточном количестве слуг соблюдать нетрудно (хотя не многие даже из богатейших вельмож считают это необходимым), чистота же мыслей и чувств зависит только от тебя самого, а чистоту от греха обеспечил принятый в шестнадцать лет монашеский обет.

Трудней всего дается чистота поступков, если ты родился на свет в такой близости к престолу. Но на то у его высокопреосвященства имелось собственное изобретение: «Обезьяна в перчатках».

Однажды, будучи с дипломатической миссией у Вильгельма Голландского, он увидел в тамошнем дворце любопытную картинку на лаковой ширме, привезенной из далекой страны Япон: три обезьянки, одна из которых закрывает руками глаза, другая уши, третья рот. Как объяснил штатгальтер, это символ буддийской нравственности: не смотреть на Зло, не слушать Зла, не изрекать Зла. По всегдашней привычке не только записывать, но и зарисовывать всё интересное кардинал скопировал изображение в свою тетрадочку (он был превосходным рисовальщиком), долго над сей аллегорией размышлял и решил сделать ее своим гербом. Но с одним дополнением. Пририсовал еще и четвертую обезьянку. Она сидела в ногах у Пречистой Троицы (мысленно Сезар любил покощунствовать) и на руках у нее были перчатки. Это означало: «Ну а ежели невозможно уклониться от Зла, то бишь Грязи, надевай перчатки».

Исполняя королевские поручения, почти всегда нравственно сомнительные, а стало быть пачкающие руки, монсиньор не снимал пурпурных кардинальских перчаток, даже спал в них. И с облегчением стягивал, лишь когда задание было исполнено и появлялась возможность вернуться к чистой жизни. Пачкались только перчатки, руки оставались незамаранными. Лукавство? Самообман? Нет, просто искусство делить бытие надвое, как оно и задумано Богом или Природой (что суть одно и то же, да не услышат нас чужие уши). В человеке есть плотное и есть бесплотное. Первое не может обходиться без грязи; второе, если захочешь, – вполне.

За пятьдесят два года жизни философия и практика личной защиты от грязи внешнего мира отточились до совершенства. Галера, доставившая французского посла при Святейшем престоле из порта Пескара в Венецию, была маленькой копией человечьего мира. В темном трюме мерзость и копошение крыс, на нижней палубе потные, сквернословящие гребцы, но в парадной каюте ни соринки, через открытые окна задувает свежий бриз, и открывающийся вид на лагуну чарующе прекрасен.

Из морской пучины поднимались купола и шпили Венеции. Город казался полузатопленным. Подумалось: когда-нибудь Господь нашлет на твердь новый очищающий Потоп, чтоб смыть всю накопившуюся грязь. Пригреет потеплее Солнце, растопит полярные льды, уровень морей поднимется, и весь наш муравейник уйдет под воду. Представил Париж в виде озера, над гладью которого торчат лишь верхушки башен Нотр-Дам, крыша Лувра, еще несколько медных шишек. Тишина, крик чаек, пусто и красиво.

Вблизи однако плавучий город оказался не столь чарующ. От воды несло тухлятиной, в ней плавали отбросы, облупленные стены домов сизовели плесенью.

Еще больше ценителя чистоты и тишины удручили звуки труб, донесшиеся с причала, где сверкали золоченые шлемы, развевались знамена, пестрела нарядная толпа. Предстояло вытерпеть торжественную встречу. Дож Альвиз Контарини не представлял для гостя никакого интереса, посол прибыл сюда не ради малозначительного правителя малозначительной страны, у которой всё в прошлом, но Падуя – венецианское владение и попасть туда, не встретившись с дожем, конечно, было невозможно. Будут утомительные церемонии, пустопорожние речи, докучные беседы. Старый попрошайка примется клянчить у Франции помощи против турок, торговых льгот, еще чего-нибудь, и надо ему с три короба наобещать, изобразить заинтересованность, чтобы Контарини ни в коем случае не догадался об истинной цели визита. Лишь потом, не сразу, завести разговор о личном: о науках, об Академии, да выразить желание посетить прославленный Падуанский университет. И там, в Падуе, не снимая пурпурных перчаток, исполнить поручение кузена Луи: приглядеться к кардиналу Барбариго, прощупать его – хорош ли для Франции будет такой понтифик. Папа Иннокентий стар и хвор, пора присмотреть подходящего кандидата. Луи привык доверять проницательности своего старинного друга, называет его умнейшим человеком Франции. Подвести венценосного кузена нельзя.

На самом деле они с королем не состояли в родстве, но бабка Сезара, лучезарная Габриэль Д’Эстре, была невенчаной супругой Генриха IV, Людовикова деда. Когда-то Луи сам предложил называть его кузеном. Во времена, когда Луи еще не стал «королем-Солнце», а был потерянным, скрытным подростком, игрушкой в руках соперничающих партий, молодой, но уже все на свете знающий епископ Д’Эстре был его единственным другом. Сезар не рвался в королевские фавориты, ему просто было искренне жаль самого возвеличенного и при этом самого одинокого мальчика Франции. Только из любви к Луи, который с тех пор стал в сто раз более великим и в сто раз более одиноким, монсиньор Д’Эстре и надевал постылые перчатки.

Натянул он их и теперь, прежде чем с учтивой улыбкой спуститься на причал, где у трапа уже стоял, прижимая ладонь к груди, тощий козлобородый старик в золотой шапке, восклицал: «Saluto Eminentiae!»²².

Два дня потратились на пустое: пиры, политические разговоры и самое тоскливое – длиннейшие богослужения, ибо если ты Eminence, все уверены, что приятней всего тебе проводить время в церкви. Но главное достояние философа – терпение, и этого капитала у Сезара имелось в избытке.

Наконец, насилу отделавшись от докучливого дожа, желавшего непременно сопроводить высокого гостя в Падую, кардинал пересел с осточертевших венецианских гондол в карету и отправился в столицу итальянской учености. Путь был недальний, всего восемь лье.

Остановился, разумеется, в архиепископском дворце, у собрата – где же еще? И очень скоро, через полчаса разговора с монсиньором Барбариго о разных пустяках, еще даже не дойдя до темы слабого здоровья его святейшества, стал склоняться к мысли, что утомительная поездка проделана зря. Суждение о людях Сезар Д’Эстре составлял быстро, и не бывало случая, чтобы ошибочно.

Из кардинала Падуанского получится понтифик, обладающий твердым характером, высокой нравственностью и чувствительным сердцем – то есть, с точки зрения Франции и кузена Луи, папа негодный и даже опасный. Для всякого государя, в особенности духовного, то есть властвующего над душами всего католического мира, нравственность и сердечность разрушительны, ибо знаменуют приверженность чистоте, а власть – самое грязное, что только есть на свете, и правитель, оберегающий свою моральную девственность, ничего полезного никогда не совершит, а скорее всего погубит миссию, доверенную ему судьбой. Если это наследный монарх, тут уж ничего не поделаешь, но пап, слава богу, избирают на конклаве.

«Пожалуй все-таки надо поддержать кардинала Оттобони, так королю и напишу», сказал себе Сезар и передумал обсуждать болезни Иннокентия XI. Вместо этого заговорил об университете, канцлером которого являлся падуанский князь церкви.

Оказалось, что об интересном с Барбариго тоже не поговоришь. Из всех наук его занимала только теология. И довольно скоро вновь прозвучало имя Елены Корнаро, главной венецианской достопримечательности. Дож Контарини, провожая в Падую, тоже поминал сие чудо мироздания. Женщина – светило учености и доктор философии это все равно что Калигулова лошадь, заседающая в Сенате. Итальянская экстравагантность, absurdum inauditum²³.

Падуанский прелат и сам был несколько смущен, что вверенный ему университет столь сомнительно прославился, но в то же время, кажется, и горд.

– Синьорина Корнаро хотела защитить диссертацию по теологии, но этого, конечно, я позволить не мог. Не благословил я и дать ей возможность заслужить степень по математике, ибо наука эта мало кому внятна и пошли бы слухи, что дочь господина Корнаро, второго лица Республики, получила от моего университета это звание за мзду или по протекции. Поэтому я и согласился на философию. С условием, что защита будет публичной. О, что это было за действо, монсиньор! Посмотреть и послушать, как женщина, женщина будет держать экзамен по философии перед всем профессорским синклитом, съехалось столько знатных господ и ученых мужей, что пришлось перенести защиту из аудитории в кафедральный собор. Соискательнице достались две темы: «Физика» Аристотеля и его же «Analytica Posteriora» – так определил жребий.

– Сложнейшие материи, особенно вторая, – заметил французский кардинал. – И что же?

– Синьорина Корнаро начала с шутки – процитировала Сенеку, сказавшего: «Non est hoc quod nimium Aristoteles»²⁴ и потом в течение часа на безупречной латыни с пространными цитатами из греческого оригинала столь глубоко и занимательно комментировала трактаты, что понимающие восхищались, а все прочие слушали, как музыку.

– И много было понимающих? – с невозмутимым видом осведомился Д’Эстре.

– Уверяю вас, что много. Приехали профессора из Болоньи, Рима, даже Неаполя. И настроены они были скептически, подозревали нас в том, что мы устраиваем спектакль, дабы пустить всему ученому миру пыль в глаза, а на самом деле натаскали соискательницу заранее. Синьорину Корнаро засыпали каверзными вопросами, и отнюдь не только об Аристотеле. Но чем заковыристей был предмет, тем с большим удовольствием она отвечала. Все Фомы неверующие склонились перед столь глубокими знаниями. В конце были овации и аплодисменты, доттору увенчали лаврами, надели на палец золотой магистерский перстень и преподнесли горностаевую мантию.

Которой дама, вероятно, обрадовалась больше всего, иронически подумал Д’Эстре, но придал лицу должную заинтересованность.

– И что же докторисса делает в вашем почтенном университете?

– Преподает математику, а также читает лекции по греческой философии и ведет семинар по Каббалистике. Живет она в палаццо Одеон, принадлежащем семье Корнаро. И мы непременно, непременно сделаем ей визит. Клянусь, вы не пожалеете. Все наши почетные гости, в том числе владетельные особы считают своим долгом посетить La Prima Donna Laureata nel Mondo²⁵.

Этот странный титул Барбариго произнес на итальянском.

Что ж, погляжу на падуанский курьез, решил Д’Эстре, повеселю короля. Каждое письмо он старался сделать как можно более занимательным. Кроме деловой части там были рисунки, в том числе забавные, и обязательно какие-нибудь занятные историйки. Придворные рассказывают, что Луи очень радуется, когда приходит очередной пакет с красной печатью, на которой четыре обезьянки. Потирает руки, говорит: «О, весточка от дорогого кузена!»

«Прима донна» обитала в великолепном дворце псевдоантичного стиля, который так обожают итальянцы. Что ж, семейство Корнаро одно из богатейших в Венеции, а родитель многоученой дотторы – казначей Святого Марка, хранитель бездонного кошелька Республики. Можно вообразить, какое приданое он давал за дочерью, и всё же никто не польстился. Вот ученая мышь и придумала себе развлечение. Должно быть, уродлива, как смертный грех.

– Сколько лет госпоже Корнаро? – спросил Д’Эстре, выходя из кареты.

– Полагаю, около тридцати пяти. Когда смотришь на нее, кажется, что меньше, а когда беседуешь с ней – что намного больше. Сейчас сами увидите.

Опрятная служанка провела духовных особ через анфиладу парадных комнат. Стены и потолки были расписаны фресками, белели мраморные статуи, а в просторной зале почему-то стояли ряды стульев.

– Здесь проводятся знаменитые концерты – хозяйка любит музыку, – пояснил падуанец. – В остальное время палаццо пустует. Сама она живет в маленькой пристройке, там только кабинет и спальня, похожая на келью.

– Надо же, – учтиво подивился француз, а сам подумал: в какой дворец ни посели мышь, она будет ютиться в темной норке.

Прошли насквозь, спустились в прелестный сад, в конце его зеленел обросший вьюнами домик.

Служанка с поклоном отворила дверь.

Сначала показалось, что комната пуста. Гостю она очень понравилась. У него дома был такой же кабинет: шкафы с книгами, широкий письменный стол, даже телескоп у окна, направленный в небо. Только здесь у стены еще чернела и белела исписанная мудреными формулами школьная доска, а посередине блестел лаковыми боками огромный глобус.

Из-за него сначала выглянула, а потом вышла худощавая дама с перевязанными лентой вьющимися волосами, сняла с носа большущие очки, сказала кардиналу Барбариго:

– Приветствую вас, монсиньор.

На второго вошедшего, тоже одетого в алую сутану, посмотрела вопросительно.

– И вас, монсиньор…

– Д’Эстре, посланник короля французского в Риме, – представился он, испытывая изрядное удивление. Дама была хоть и тоща, но очень недурна собой, невзирая на неюный возраст. Поразительно, что осталась старой девой.

Сели в кресла. Завязался разговор. Кардинал Барбариго представил гостя, перечислив все его титулы, звания и регалии, не забыл даже упомянуть, что он шевалье ордена Святого Духа. (Готовился к встрече, а стало быть догадывается, зачем я здесь, понял Д’Эстре).

– Вы член французской Академии? – Вот единственное, что заинтересовало в длинном перечне регалий хозяйку. – Каков же род ваших научных интересов?

– Такой же, как и у вас, мадемуазель. Философия, – улыбнулся Д’Эстре. И мысленно прибавил: «Только настоящая, осмысляющая бытие, а не пробавляющаяся попугайским цитированием Аристотеля». – Однако ваш круг занятий много шире, не правда ли? Что это за письмена на доске?

– Высчитываю массу земного шара, – ответила ученая мышь, показав на глобус.

– Увлекательное занятие. И главное никто не проверит результат на весах, – не удержался от иронии Д’Эстре.

Он уже знал, как нарисует для короля сей падуанский миракль: в виде очкастой мыши, рядом с огромным глобусом.

Шутке «доттора» улыбнулась, но рта больше не раскрывала. Лишь признательно кивала, когда Барбариго говорил про нее что-то лестное, а падуанский кардинал принялся расписывать научные достижения своей протеже и всё не мог остановиться.

Восторженная эвлогия прервалась, когда вошла служанка.

– Записка вашему высокопреосвященству. Всадник прискакал. Говорит, срочная.

Развернув листок, Барбариго переменился в лице. Схватился за тугой ворот, поднялся с кресла.

– Прошу извинить, монсиньор. Сударыня… Мне нужно срочно уехать. Уверен, вам найдется, о чем побеседовать.

И кинулся к выходу чуть не бегом, только зашуршала сутана.

Д’Эстре был раздосадован и обескуражен тем, что остался тет-а-тет с этим чудом в юбке, однако решил держаться легкого тона.

– Вам ведомы все тайны Земли, о умнейшая из женщин, – сказал он с улыбкой. – Разгадайте мне эту. Куда и ради чего мог сорваться с места его высокопреосвященство? По крайней мере выдвиньте гипотезу.

– Гипотетировать не понадобится, – улыбнулась и хозяйка. – Кардинал Барбариго больше всех на свете любит свою единственную дочь Бьянку, а она на сносях. Должно быть, начались роды.

Тому, что у князя церкви есть дочь, Д’Эстре не удивился – эка невидаль, в Риме полным-полно кардинальских и епископских бастардов. Однако окончательно решил для себя: «Этот кандидат нам определенно не подходит. Знал ведь, что решается его будущее, но чувства у него сильнее разума. Такого понтифика нам не нужно».

Надо было возвращаться восвояси, проделать весь утомительный путь в обратном направлении, разве что не заезжая в Венецию, чтобы опять не попасть в сети дожева гостеприимства. Галере было велено дожидаться в Кьодже. Зато можно снять перчатки, во всяком худе не без добра, философски сказал себе монсиньор, с удовольствием стянул алые шелковые guanti флорентийской работы и пошевелил сухими белыми пальцами.

Хозяйка молчала, глядя на гостя с учтивым, но отсутствующим выражением лица. Очевидно она тоже неплохо владела искусством терпения, а может быть просто привыкла, что падуанский верховный пастырь привозит важных визитеров поглазеть на местную достопримечательность. О чем бы таком еще ее спросить, чтоб развлечь кузена Луи?

Д’Эстре увидел разложенную на столе карту звездного неба – превосходную, с мастерски прорисованными деталями. Такими схемами обычно пользуются гадальщики-звездочеты, гордо именующие себя «астрологами». Неудивительно, что «доттора-лауреата» увлекается этой чепухой. Она наверняка и философский камень по ночам добывает. Или выращивает Волшебную Мандрагору.

– Я вижу, вам подвластны и тайны звезд. Могу ли я попросить вас, госпожа Корнаро, составить гороскоп, предсказывающий будущее Европы и всего подлунного мира, – попросил он, изобразив благоговейность. Вот что наверняка понравится королю, Луи обожает пророчества.

– По звездам нельзя предсказать будущее, – молвила хозяйка. – Впрочем будущее мира и так очевидно.

– Лишь вашему острому рассудку. Не нам, простым смертным. Просветите меня, прошу вас.

Он произнес эти слова с самым серьезным видом.

– Человеческая цивилизация находится в детском возрасте, – сказала Елена Корнаро будто о чем-то само собой разумеющемся. – Даже в самых просвещенных странах общество подобно ребенку восьми лет, который пока еще совсем не развит, пугается всего непонятного, без конца попадает в разные глупые ситуации, болеет детскими болезнями и постоянно перепачкан в грязи. По моим расчетам, год взросления цивилизации равен пятидесяти астрономическим годам, то есть через сто лет, к 1780 году, наш ребенок будет десятилетним, а это уже возраст небезобидного озорства; к 1930 году, достигнув тринадцатилетия, человечество превратится в шкодливого и жестокого подростка; к 2030 году, в пятнадцать лет, оно станет юношей, то есть его физическая сила будет опасно опережать умственное развитие. Первичной зрелости мы как биологический species достигнем не ранее чем лет через четыреста-пятьсот. Если, конечно, до того не погубим себя какой-нибудь безрассудной выходкой.

Кардинал слушал сначала снисходительно, потом изумленно. Это были в точности его собственные мысли, которыми он никогда ни с кем не делился, ибо где же взять собеседника, способного к такому полету ума? Правда, расчеты Сезара Д’Эстре были оптимистичней. Он уповал на то, что заря Разума, забрезжившая на европейском горизонте, приведет самые просвещенные страны, прежде всего Францию, к относительной чистоте уже лет через сто, где-нибудь на исходе восемнадцатого столетия.

Хозяйка рассмеялась.

– Точно с такими же лицами взирали на меня ученые мужи, явившиеся на мою защиту диссертации. Будто на Валаамову ослицу, заговорившую человечьим языком, или на обученную ловким трюкам обезьяну.