Текст книги "Эгопроза"

Автор книги: Борис Акунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

– Да что я могу, что?! – трагически задрожал голосом Штапфер. – Мое министерство бессильно! Его, собственно, больше нет… Все планы, все мои великие, прекрасные планы… Университет, народные школы, молодые вдохновенные учителя – ничего этого не будет! Мой ум отказывается в это верить!

По странному совпадению в гостиной беседа – куда более спокойная, даже уютная – тоже зашла об уме.

Пьеретта Штапфер, поразмыслив над словами Анны Песталоцци, задумчиво молвила:

– Ой нет. А я думаю, что самое красивое качество в мужчинах – это ум. Мой Альбер самый умный человек на Земле. Он может объяснить всё. Когда я поняла, что Альбер умнее всех, я сразу его полюбила.

– Право, расскажите. Люблю слушать истории о зарождении любви. Когда вы поняли, что мсье Штапфер умнее всех? – с интересом спросила мадам Песталоцци, подливая себе шоколаду.

– В четверг, – с ясной улыбкой ответила Пьеретта. И пояснила: – У нас в салоне по четвергам бывали журфиксы. Собирался весь – ну, почти весь Париж. Приходил и секретарь швейцарского посольства Филипп-Альбер Штапфер. Вокруг него обычно возникал кружок, где велись всякие сложные беседы, но мне от мудреных разговоров скучно, и я всегда держалась подальше. Однажды ученый мсье Штапфер подходит ко мне и заводит речь о чем-то неинтересном и трудном – кажется, о революции в религии и о концепции Верховного Существа. Боясь показаться дурой, я насмешливо цитирую ему Екклесиаста: мол, будьте проще, сударь, от многая ума много печали. И вдруг он начинает говорить очень умное и в то же время простое – я впервые узнала, что так тоже бывает. В нескольких словах Альбер объяснил мне смысл жизни.

– И в чем же ее смысл? Верней, как он это вам объяснил? – спросила Анна, которой смысл жизни был известен. Соратницу педагога больше заинтересовало, как сумел Штапфер коротко и доходчиво довести трудную идею до неискушенного философией ума.

– «Много печали, мадемуазель, бывает от ума недостаточного, а ум достаточный печаль изгоняет и приносит своему обладателю счастье, – сказал мне Альбер. – Надо всего лишь твердо знать, в чем твое счастье. Оно ведь у всех разное. В чем ваше?» «В том чтобы жить и радоваться тому что живешь», – сразу ответила я. «Прекрасно, что вы знаете про себя самое главное, – говорит Альбер очень серьезно. – Это и есть мудрость». Я ужасно удивилась. Вот уж кем я себя не считала, так это мудрой. А он продолжил: «Но мудрость без ума бесплодна. Недостаточно знать, в чем твое счастье. Надобно еще придумать, как его достичь. За эту работу отвечает ум». И сразу затем, глядя мне в глаза очень серьезно и очень нежно, говорит: «Я в вас влюблен, мадемуазель, о чем вы несомненно догадываетесь. Женщины всегда это чувствуют. Я прихожу сюда только из-за вас. Ухаживать за барышнями я не умею, для этого потребно владеть языком сердца, а оно у меня косноязычно. Иное дело – разум. Предлагаю вот что. Я перечислю вещи, которые делают счастливым меня, а потом вы перечислите вещи, которые приносят радость вам. Если мы увидим, что совпадаем в главном, стало быть, мы созданы друг для друга. Тогда по вопросам, где наши взгляды различны, мы легко придем к компромиссу. Так что давайте не будем попусту тратить время, молодость слишком коротка. Или мы выясним, что несовместны и навсегда разойдемся – или поженимся и сделаем друг друга счастливыми». Он тут же перечислил, по пунктам, чего ждет от счастья, и я заслушалась. Мне всего этого тоже захотелось. А еще я обнаружила, что очень большая радость для меня – слушать, как Альбер говорит, и видеть, как он на меня смотрит. И что лишиться этой радости я ни в коем случае не желаю. Когда настала моя очередь, я перечислила всё, без чего не смогу быть счастливой. И мы пришли к компромиссу. Альбер согласился принять мои условия – чтобы я всегда красиво одевалась и никогда не вставала слишком рано, а я, в свою очередь, приняла его условие: что по-настоящему радоваться жизни можно лишь если вокруг никто не стенает от горя, и поэтому мы будем делать мир лучше, чем он есть.

– Да, мсье Штапфер феноменально умен, – признала госпожа Песталоцци, подумав, что столь ловко уболтать обворожительную наследницу банкирского дома – большой талант.

Но обладатель феноменального ума в эту самую минуту крушил алтарь божества, которому всегда поклонялся. Обращаясь к Песталоцци, но глядя не на него, а в пространство, Штапфер ронял отрывистые фразы – будто заколачивал молотком крышку гроба.

– Я плачу вместе с вами, мой друг, и еще горше, чем вы, ибо конец настал не только вашему приюту… Я разуверился в силе Разума… Он не более чем выдумка прекраснодушных мечтателей… Миром правит тупая, животная злоба, перед нею всё бессильно… Побеждать всегда будут жестокость, алчность, насилие… У добродетельного ума нет оружия против звериной хитрости!..Что могут сделать увещевания против стальных клыков и железных когтей?… Мы по-овечьи блеем, а нас терзают и режут… Двести лет назад Шекспир стенал: «Dies alles müd ruf ich nach todes rast: Seh ich Verdienst als bettelmann geborn und dürftiges Nichts in herrlichkeit gefasst und reinsten Glauben unheilvoll verschworn…»¹⁴ С тех пор стало только хуже. Век Разума изобрел новые орудия убийства и новые способы глумления над Истиной… Поглядите вокруг! Ученики Фернейского Мудреца заливают Европу кровью и рубят, рубят, рубят головы! Наследники просвещенного императора Иосифа разрушают школы и вешают, вешают, вешают! Победит или Гильотина, или Виселица, но не светлый Разум, о нет! «Dies alles müd möcht ich gegangen sein…»¹⁵ Победит Тьма. Человечество безнадежно, друг мой. Всякий, кто пытается убеждать в обратном, безумец или лжец.

– Ради бога, прекратите! – не сдержавшись, перебил его всё больше хмурившийся Лагарп. – Стыдитесь! В вас говорит слабость!

– Позвольте с вами не согласиться, милая Пьеретта, – говорила в гостиной его супруга Доротея, до сей минуты молчавшая. – И с вами, дорогая Anne. Доброта и ум, конечно, хороши, но они подобны цветам, которые при сильном ветре сгибаются и теряют лепестки. А жизнь вся состоит из бурь. Поэтому самая главная, самая красивая из мужских добродетелей – твердость. Я с детства была окружена умными и добрыми, но мягкими людьми. Утром по воскресеньям они собирались у батюшки в библиотеке и обсуждали добрые деяния, а вокруг на полках стояли умные книги. Потом все шли в кирху и молились, чтобы Господь вразумил неразумных, умягчил жестокосердных и утешил страждущих. Но умные разговоры и добродетельные молитвы были одно, а жизнь – совсем другое. Она была грязная и низменная. Я с детства научилась вовремя отводить глаза от скверного и прикрывать нос надушенным платочком от зловонного. Вздыхать о несовершенстве мира и уповать на Господа, как батюшка. Верить, что истина и справедливость – на небесах, в Грядущей Жизни, не в этой. А потом появился Сезар. Он не был мягким. Он был твердым. От грязного и низменного он не отворачивался. Он водил меня на прогулки по лесу в окрестностях Петергофа, чтобы я ощутила разумную и суровую простоту Природы, которая не прощает слабости. И однажды, в чаще, мы наткнулись на двух разбойников, настоящих русских mouzhiks из той, другой жизни – грязной, страшной и низменной. Один вынул большой нож, другой потребовал у Сезара кошелек. Я ужасно испугалась. А Сезар молвил: «Я знаю, mes petits frères («bratsi» – так в России обращаются к простолюдинам), что вы занялись этим постыдным промыслом от нищеты и безысходности. Ежели бы вы попросили меня о помощи, я охотно дал бы вам денег. Но поддаваться угрозам – трусость и слабость. Поэтому я буду защищать свою собственность при помощи вот этой трости с бронзовым набалдашником. Я обучен английскому бою на палках, который называется «кейн-файтинг». У вас ножи, и возможно вы меня убьете, но что ж поделаешь? У меня принцип не поддаваться насилию, а принципы, сиречь законы, по которым человек строит свою жизнь, важнее самое жизни». Так он говорил им спокойным и твердым голосом, а ошеломленные мизерабли на него таращились.

– Но если они убили бы его, то убили бы и вас, чтобы не оставлять свидетелей! – схватилась за сердце Пьеретта.

– То же самое сказал один из разбойников. «Порешить бы тебя, дурака, да барышню жалко. Пойдем, Тимоха. Тьфу на него!» И они удалились. Я же вместо того, чтобы возблагодарить за чудодейственное спасение Господа, стала горячо благодарить Сезара. Я назвала его своим спасителем, героем, доблестным Ланцелотом. А он ответил: «Нет, мадемуазель, я не рыцарь и не герой. Просто у каждого человека, как у каждого вещества, есть своя химическая формула. Всяк составляет ее для себя сам. Моя несложна, она складывается из трех элементов: самодостаточность, самоуважение и бодрость духа. Треугольник – самая примитивная из геометрических фигур. Острая, об ее углы можно пораниться, но зато самая прочная». Он как скала, подумала я, она ведь тоже треугольник. И мне захотелось приникнуть к скале… Нет, дорогие подруги, самое красивое мужское качество – твердость.

– Один из семи смертных грехов – уныние, иначе называемое «изнеможением души». На мой взгляд, это грех наихудший, – говорил в кабинете член Директории, с укоризной глядя на всхлипывающего министра и поникшего попечителя приюта. – Неизвинительна также нетвердость в собственных принципах, – перевел он взгляд на Фелленберга, с которым у Лагарпа на эту тему был давний спор. – Вы увидели, Филипп, сколь сурово революционное правосудие и сколь свирепа парижская чернь, и уже готовы отступиться от веры в торжество справедливости, от высоких идеалов Свободы. Но разочарование в исполнителях мечты не должно приводить к отказу от самой мечты. Иначе что это за мечта и что такое ты сам? Все революции разрушительны, но пыль осядет, и существование человечества выйдет на более высокую фазу. Вот о чем нельзя забывать, вот чем надлежит укреплять свой дух. Умейте видеть сквозь пыль синее небо. А еще – и это самое главное – сохраняя верность принципам, ты сохраняешь верность себе. И если даже все твои труды окажутся тщетны, если у тебя не получилось сделать мир лучше, то в одном можешь быть уверен: ты сделаешь лучше самого себя.

– Мне этого недостаточно, – впервые разомкнул уста Фелленберг. – И как быть с господином Песталоцци? Он уже до того хорош, что ежели станет хоть капельку лучше, то воспарит над землей.

Лагарп поморщился. Иронизировать в серьезном разговоре он считал дурновкусием. Однако сдержался и продолжил тем же назидательным тоном, оставшимся с учительских времен:

– Вы правы. Прогресс одной только собственной личности – утешение для неудачников. Мне этого тоже недостаточно. До такой степени, что я готов пожертвовать частицей своего душевного покоя, если это пойдет на пользу общественному благу. Прогресс целого общества требует множества компромиссов, в том числе нравственных, ибо люди разные, интересы у них тоже разные, и любая попытка повести всех в одну сторону неминуемо приведет к тому, что кого-то придется гнать насильно, а кого-то зловредно мешающего, увы, и устранять. Выполнить сию тягостную, но необходимую работу способна только твердая, целеустремленная воля, направленная сверху вниз. Без пастырей стадо будет топтаться на месте, а то и сорвется в какую-нибудь расщелину.

– А где пастухи, там и овчарки, – кивнул Фелленберг. – Равно как и кнуты. Вы перегоняете стадо на другой луг, где растет более сочная трава, посредством страха. И стадо остается стадом, только еще более запуганным, чем прежде. Это вы называете прогрессом?

– Да, – строго молвил Лагарп. – Лучшего способа история не знает. Всё возвышающее может направляться лишь сверху. Вот почему так важно, чтобы у власти оказывались люди, стремящиеся к высоким, пусть даже недостижимым в данный момент идеалам.

«Есть и другой способ», – прошептал Фелленберг одними губами, так что собеседник не расслышал.

– Что? – переспросил Лагарп.

– Я спрашиваю, можно ли рассчитывать, что, перебравшись из Люцерна в Берн, мы окажемся вдали от боевых действий? Что война туда не доберется?

– Генерал Массена заявил мне об этом со всей уверенностью. Австрийцы стремятся соединиться с русскими, которые наступают из Италии. Французы попытаются разбить тех и других поочередно. Столкновение произойдет на линии Цюрих – Локарно, намного западнее. В Берне мы будем в безопасности.

– Благодарю. Это всё, что я желал узнать. Увидимся в Берне, господа, – сказал на это Фелленберг и вышел, не оставшись участвовать в обсуждении эвакуации.

В гостиной он кивнул жене, и та тоже стала прощаться с подругами.

– Хофвилю ничто не угрожает, – сказал Филипп-Эммануил, когда они спускались с крыльца. – Можно приступать к работе. Детали обсудим в дороге.

2

В отличие от пары Песталоцци, у Фелленбергов вожжи всегда держал муж. И экипаж у них был не чета скромной приютской wagonette – отличное ландо с откидывающимся кожаным верхом. Две крепкие лошади весело постукивали копытами по Бернской дороге, проложенной по долинам, между горных склонов. Путь был неблизкий, двадцать лье, но Филипп-Эммануил рассчитывал прибыть на место еще засветло, дав упряжке час-другой отдохнуть на середине маршрута, в городке Лангнай.

У Фелленберга было правило: не терять попусту ни минуты, ибо жизнь коротка, а успеть нужно многое. Поэтому свое время он использовал экономно. Поездку из кантона Люцерн в кантон Берн запланировал употребить не только для перемещения в пространстве, но и для важной надобы, даже двух надоб. В первой половине, до остановки, Фелленберг намеревался придать своей новой философии упорядоченную форму, а во второй – обсудить практические выводы, вытекающие из теоретического базиса.

Поэтому, едва выкатив за ворота монастыря, молодой человек, недавно еще такой малословный, принялся размышлять вслух. Маргарета внимала сосредоточенно, с видимым удовольствием. Больше всего на свете она любила слушать, как муж о чем-то рассуждает или что-то рассказывает. Надо сказать, что и Филипп-Эммануил очень любил, когда на его молчаливую подругу находили нечастые приступы разговорчивости. Все, знавшие Маргарету, поразились бы, если б им довелось услышать, как беззаботно она может стрекотать о всякой всячине. Самый верный признак счастливого союза – когда супруги обожают друг друга слушать.

На мосту через реку Ройс монолог, едва начавшись, прервался. Там выстроилась очередь из повозок, покидавших обреченный город. Формулировать непростые мысли среди гама и сутолоки Филипп-Эммануил не захотел. Тогда, воспользовавшись паузой, Маргарета пересказала мужу содержание недавней дискуссии о доброте, уме и твердости.

– И с кем же вы согласны? – с интересом спросил муж. – С мадам Песталоцци, с Доротеей Лагарп или с Пьереттой?

– Ни с кем. Я слушала их и думала, что каждое из этих прекрасных качеств в отрыве от двух остальных бесплодно. Даже если в ком-то соединены два достоинства, этого тоже недостаточно. Человек добрый и умный, но мягкий характером не доведет дело до конца, устрашившись препятствий. Человек добрый и твердый, но неумный наломает дров. Человек твердый и умный, но недобрый скорее всего окажется на службе у Дьявола, потому что тот щедр на награды. А еще я думала, что знаю лишь одного мужчину, обладающего и умом, и добротой, и твердостью.

Она прижалась щекой к его плечу (они сидели на передней скамейке вместе). Фелленберг польщенно улыбнулся.

– Ежели я действительно таков, то единственно потому, что вы в меня верите.

Коляска переехала через узкое место, кони разогнались, и он вновь заговорил о существенном.

– Я окончательно утвердился в идее, которую вчерне изложил вам третьего дня. Теперь хочу пройтись по всей логической цепочке, чтобы проверить крепость ее звеньев.

Маргарета кивнула и всё время, пока Филипп-Эммануил говорил – а его речь растянулась на добрых два часа – не произнесла ни слова, хотя иногда он надолго умолкал, что-то додумывая или подвергая ревизии. В руках госпожи Фелленберг появились маленький Notizbuch и свинцовый карандашик. По вечерам она записывала всё важное из случившегося или сказанного за день. Из-за неровной дороги грифель прыгал по бумаге, и Маргарета немного волновалась, что потом не сумеет разобрать каракули.

– Начну с Лагарпа. О Штапфере что говорить? Он подобен лодке с прямым парусом, которая способна плыть только при попутном ветре. Песталоцци, а в еще большей степени его мудрая жена очень хороши, но они зависимы от чужой воли и чужих денег, лишены возможности беспрепятственно осуществлять свои идеи на практике. Да и не всё в концепции Песталоцци меня устраивает, слишком уж розовы там облака, а человеческая натура, даже детская, источает не только запах роз, там попахивает и навозом… Да нет, что говорить о Песталоцци! – перебил сам себя Фелленберг. – Ежели он сумеет испробовать свою теорию, мы проверим, чья доктрина работает лучше. Но Лагарп, Лагарп… Ведь точно так же всегда рассуждал и я. Что человеческая жизнь – это школа, а в школе главное – учителя, поэтому наипервейшая задача общества состоит в том, чтобы обзавестись знающими, добросовестными педагогами, сиречь хорошими правителями. Пусть они установят в лицее-государстве правильные порядки, разработают мудрую учебную программу, и народ будет переходить из класса в класс, делаясь всё лучше и лучше. Эта логика казалась мне неоспоримой, я подчинял ей все свои планы и поступки. Но практика не подтвердила сего концепта. Я имел горестную возможность убедиться в этом, когда наблюдал кровавые ужасы революционного Парижа. Отнеся сии зверства к излишествам невоздержанной галльской натуры, я вознадеялся, что у нас, умеренных и рассудительных швейцарцев, всё будет иначе. И в самом деле наш Лагарп несравненно милосердней Робеспьера и нравственней Барраса. Но ведь люди, обычные люди и у нас после революции сделались не лучше, а хуже! Все озлобились, озверели, убивают друг друга, не соблюдают законов. Нравы упали, повсюду властвуют не справедливость, а сила, не сострадание, а жестокость! Лагарпа это не страшит, он математик, для него благо миллиона людей всегда будет стоить дороже, чем несчастье десяти тысяч людей. Он готов платить эту цену. В его школе-государстве непослушных секут розгами, бьют указкой по пальцам, ибо, говорит он, в обществе много испорченных субъектов, которых не исправишь. Дайте срок, говорит Лагарп, и правильное общественное устройство переделает граждан. Демократическое управление вылечит все недуги. А я прихожу к выводу, что нет, не вылечит! Просто на смену тирании аристократов придет тирания денежных мешков, а она еще подлее, ибо построена на лжи, на одурачивании толпы, на использовании ее низменных страстей! Я понял главное. Роковая ошибка считать, что люди плохи из-за плохого общества. Что исправится общество – исправятся и люди. Нет! Первопричина не в обществе, а в людях! Пока они остаются плохими, ничего хорошего они не создадут, а всё хорошее, ту же идею свободы-равенства-братства, они извратят и испоганят! Осквернят любой храм, вытопчут любой сад. Потому что современные люди – плохие. И последовательность действий должна быть обратной: не сверху вниз, а снизу вверх.

Филипп-Эммануил захлебнулся от волнения. Когда ему приходилось действовать, он никогда не терял хладнокровия, но напряженная работа мысли всегда приводила его в возбуждение.

– Вы имеете в виду, что всякое строительство начинается не с крыши, а с фундамента? – спросила Маргарета, почувствовав, что пришел момент, когда следует выказать понимание и поддержку.

– Да, да! – воскликнул Фелленберг. – Именно! Вы нашли очень точную метафору, друг мой! Общество следует строить бережно и без спешки, возводить этаж за этажом, давая раствору высохнуть и всё время проверяя ровность стен, дабы их не перекосило. Чтобы общество получилось хорошим, сначала нужно сделать хорошими людей. Не наоборот. Эту задачу попробовала исполнить религия, но не справилась, ибо сия педагогическая система безнадежно устарела. В ее основе вера, а это метода, предназначенная для неразвитого, детского сознания, когда ребенок еще не способен руководствоваться доводами ума и нравственности, его приходится пугать страшными сказками и приманивать сказками добрыми. Педагогика, правильная педагогика, лучше религии, ибо помогает человеку стать взрослым, то есть полноценной личностью, способной самостоятельно принимать решения и сознавать свою за них ответственность. Ergo?

Филипп-Эммануил взглянул на жену. Она уже догадалась, к чему он ведет.

– Ergo вы перестаете заниматься обществом. – Маргарета улыбнулась. – Вот почему вы купили замок Хофвиль. И почему столь таинственно держались, когда я спрашивала, неужто вы намерены превратиться в помещика. Вам требовалось время, чтобы додумать идею до конца. Стало быть, мы откроем школу и будем воспитывать хороших людей? Однако не по системе Песталоцци, иначе вы пригласили бы Иоганна-Генриха и Анну в Хофвиль. Какою же вам видится наша школа?

То, что жена употребила слова «мы» и «наша», привело Фелленберга в отличное расположение духа. Он сразу перестал волноваться.

– Вы как всегда верно меня исчислили, – засмеялся Филипп-Эммануил. – Право, вы знаете меня лучше, чем я сам себя знаю. Поместье я первоначально купил, во-первых, потому что цена была очень уж выгодной. А еще я сказал себе: не подсказка ли это судьбы? Не довольно ли мне попусту марать бумагу и строить воздушные замки? Вот земной замок, годный для осуществления моей идеи. Hic salta¹⁶. Нужно было лишь проверить, не доберется ли до Хофвиля война. Теперь, когда я успокоился на этот счет, я готов представить на ваш суд, друг мой, свой замысел. Он сложился. Я планировал описать вам проект школы во второй половине дня, после Лангная, но коли вы согласны с теоретическим обоснованием моего философского переворота и готовы разделить со мною путь…

– Что за глупости! Я разделю с вам любой путь, – сердито перебила его Маргарета. Твердости в ней было не меньше, чем в супруге. – А если вы повернете не туда, я последую за вами и выведу вас обратно на правильную дорогу. Но вы поворачиваете в сторону, которая мне по душе и по сердцу. Рассказывайте же, рассказывайте. Мне давно не терпится узнать, что за трактат вы пишете по вечерам, засиживаясь до глубокой ночи.

Фелленберг тряхнул вожжами, чтобы лошади зарысили быстрее.

– С чего бы начать? Да хоть бы с того, о чем вы спросили. Чем мой принцип отличается от системы Песталоцци. Главный ее постулат – что детей надобно любить и жалеть. Это панацея. Но дело вовсе не в любви и вообще не в чувствах. Сентиментальность только вредит педагогике. Главная ее задача – научить маленького человечка быть большим человеком. Ничего не знающего и не умеющего детеныша превратить во взрослого индивида, который способен жить собственным умом и собственным трудом. А любовь ученик пусть ищет сам. Это как у хороших родителей. Они хотят не того, чтобы сын отдавал свою любовь им, а чтобы он передал ее по эстафете дальше – внукам.

– И дочь, – вставила слово Маргарета.

– Что?

– Вы все время говорите о мальчиках, а я хочу, чтобы у нас был и класс для девочек.

– Таково ваше условие, сердце мое? – рассмеялся Филипп-Эммануил. – Я его с радостью принимаю. Вы будете мне ассистировать в воспитании мальчиков, а я вам – в воспитании девочек. Тут я всецело доверяюсь вашему суждению. Что из моей программы вам пригодно – возьмете, остальное придумаете сами.

– А в чем суть вашей программы? Если совсем коротко?

Лицо возницы осветилось, взгляд сделался вдохновенным.

– Я смотрю на каждого человека, рождающегося на свет, как на золотой рудник. Задача воспитания и образования – этот рудник разработать, докопаться до золота. Совокупность граждан, которые нашли в себе золото, составит национальное богатство страны.

– Что вы называете золотом?

– Счастье. Ощущение, что ты счастлив.

– Но то же говорит и Штапфер!

– Да, я знаком с его теорией счастья. Ее недостаток в том, что она рассматривает счастье с эгоистической точки зрения, упуская из виду элемент общественный. Истинное, здоровое счастье – лишь такое, которое никого вокруг не делает несчастным. Сам-то Штапфер, будучи благородной душой, ничего хищнического никогда не совершит, но педагогике приходится иметь дело с разными натурами, в том числе природно скверными. Система не может этого не учитывать.

– И что же делать с детьми, у которых злая душа?

– Дрессировать. Как кусачего щенка, пока он не отрастил зубы и не превратился в клыкастого пса. Мы будем брать в нашу школу пятилетних малышей. Десять лет уйдет на то, чтобы научить их главным человеческим качествам: умению делать правильный выбор, ответственности, трудолюбию, любознательности и общежительности. А потом еще пять лет будем учить ремеслу. В этот период ученики будут работать: оплачивать свое проживание и копить деньги для начала самостоятельной жизни, в которую они вступят в возрасте 21 года. Сейчас замок Хофвиль позволяет разместить двенадцать крестьянских детей, но во дворе можно построить еще один дортуар. На 250 акрах земли дети, когда они подрастут, будут учиться сельскому хозяйству, в службах мы устроим мастерские, а для детей со склонностью к наукам мы откроем гимназию.

– Для девочек мне понадобится рукодельная комната, – сказала госпожа Фелленберг. – И большая светлая кухня. И рисовальный класс. Еще, конечно же, игровая комната, отдельная от вашей. Девочки предпочитают тихие и спокойные игры. Мальчики слишком шумны и непоседливы.

– Гимнастический зал – вот про что я забыл! – воскликнул Филипп-Эммануил. – Запишите в вашу тетрадочку, пожалуйста. Это абсолютно необходимо! Дети должны расти здоровыми и ловкими. Можно зимой использовать для этого зерновой амбар – до хлебопашества мы дорастем не раньше чем через несколько лет. Еще верховая езда, плавание. И, разумеется, борьба. Человек должен уметь за себя постоять. Девочек обучать драке я не буду, – поспешно прибавил он, – не беспокойтесь.

– Отчего же? Разве девочкам не понадобится в жизни защищаться от зла?

– У женщин слабые руки и маленькие кулаки.

– Зато твердые, – ответила Маргарета и подтвердила эту декларацию, весьма чувствительно двинув мужа острым кулачком в бок.

Они заспорили. Резвые лошади, потряхивая гривами, катили коляску по горной долине, время летело быстро.

До Хофвиля добрались еще засветло, как и было запланировано Филиппом-Эммануилом. Его планы всегда осуществлялись, ибо очень тщательно продумывались.

Супруги сначала полюбовались на спящего в колыбельке Вильгельма-Телля, а потом обошли еще не обжитый шато. Муж показывал, где что разместится. Жена соглашалась или предлагала что-то переиначить. Жизнь была прекрасна.

Потом, выпив чаю, они сидели в голостенной столовой, и Филипп-Эммануил предавался своему любимому занятию – математическим расчетам.

– Сейчас население Швейцарии составляет примерно миллион особей обоего пола, – говорил он. – Все они нехороши, ибо воспитаны неправильно. Если наша школа станет выпускать, скажем, по 36 хороших граждан в год, а мы проживем еще сорок лет (это вполне возможно, учитывая, что мы оба молоды и здоровы), то в результате нашей деятельности в стране появится почти полторы тысячи хороших людей. Это будет 0,1 % от всего народа. Но каждый из наших выпускников, в свою очередь, правильно воспитает своих детей, а некоторые выпускники гимназии станут учителями. В каждом следующем поколении количество хороших швейцарцев будет увеличиваться экспоненциально, с коэффициентом 5, а то и 6. Пропорции, при которой масса хороших людей сможет сделать хорошей всю страну Швейцария, достигнет, с учетом естественного прироста населения… – Он обмакнул перо в чернила, на листке стал расти столбик цифр —… К 1939 году или чуть ранее. Что ж, это в масштабах истории не так уж много.

Маргарета слушала эти рассуждения завороженно. Она думала не о 1939 годе, а о том, какая же она счастливая.

Как потом жили супруги Фелленберги и как работала их замечательная Хофвильская школа, девять лет спустя описал в журнале «Вестник Европы» русский путешественник Василий Андреевич Жуковский.

«Господин Фелленберг имеет не более тридцати четырех лет от роду; госпожа Фелленберг считает себе двадцать восемь: я бы этому не поверил – она кормит восьмого ребенка… Господин и госпожа Фелленберг ведут такую мирную, патриархальную жизнь, что все находящиеся в доме их почитаются принадлежащими к одному семейству… В четыре часа поутру звонит колокол. Господин Фелленберг встает и с ним все домашние. Он идет прямо в большую горницу, находящуюся на той половине западного флигеля, на которой живут работники. Здесь собираются его семейство, его служители и работники. Он читает вслух молитву, в которой просит Бога благословить работы начинающегося дня, быть помощником трудолюбивых, освятить желания и мысли; потом назначает каждому его дневную должность. Деятельность сего человека невероятна; он видит всё и сам присутствует повсюду. На кровле его дома сделана восьмиугольная башня, с бельведера которой можно окинуть одним взглядом все владения Гофвиля. Отсюда господин Фелленберг наблюдает за всеми движениями своих работников, и часто слышится слуховая труба его, в которую он говорит: такой-то, ты ленишься, или ты делаешь не то. Итак, и в самые немногие минуты, в которые этот неутомимый человек бывает ими невидим, они воображают себя в его присутствии: он кажется им Провидением, всезнающим, хотя сокрытым.

…Я сказал вам одно только слово о госпоже Фелленберг. Вы видели ее на минуту с грудным младенцем. Эта необыкновенная женщина могла бы служить примером для всех матерей семейства: она с такою же деятельностью печется о внутреннем порядке дома, с какою супруг ее наблюдает за всеми работами земледелия. Она встречается вашим глазам везде; но вы не должны показывать, что ее замечаете: без этого условия, при беспрестанном приливе любопытных, посещающих Гофвиль, госпожа Фелленберг очень скоро сделалась бы жертвою пустых обрядов учтивости; и сам почтенный супруг ее не избежал бы такого же мучения, когда бы не имел чичерониев, взятых им из числа воспитанников».

Так выглядит Хофвильская школа сегодня (она по-прежнему существует).

Я сделал этот снимок в день, когда свернул с трассы и начал придумывать рассказ.