Текст книги "Эгопроза"

Автор книги: Борис Акунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Первое: ускорил ли этот человек развитие цивилизации или, наоборот, замедлил его либо даже оборотил вспять? Нет, даже проще: сделал ли он людей лучше? Вот мерило, которое не обманет. Приложи его к именам любой эпохи, и сразу увидишь, кто велик, а кто нет. Вот два современника: повелитель половины мира король Филипп и его ничтожный подданный Мигель Сервантес. Вот еще два: Бах или заказывавший ему музыку король Фридрих, прозванный Великим.

И второе: совершил ли человек поступки, которые зарождают в душах стремление к красоте и благородству? По счастью, подобных примеров множество, они-то и являются ступеньками Прогресса, которому служит Фелленберг.

Женщины города Вайнсберг, вынесшие на плечах своих мужей, или леди Годива, или митрополит Филипп Колычев сделали для Прогресса больше, чем все великие императоры вместе взятые.

А что я? Я всего лишь ушел из чужой, фальшивой жизни в свою собственную, увел с собою Луизу и сделал остаток наших дней благословенно счастливым. То-то меня и нарекли Александром Благословенным.

По жанру эта новелла – фанфик, стилистическое и сюжетное подражание толстовским «Посмертным запискам старца Федора Кузьмича», только мой Александр находит спасение не в Боге, а в самом себе.

Не то чтобы я верил в гипотезу о бегстве императора. В свое время, работая над очередным томом «Истории российского государства», я довольно подробно погрузился в тему и пришел к выводу, что это сказки. Царь действительно умер в Таганроге. Но для литературного сочинения вполне достаточно даже зыбкой возможности, что некое событие могло произойти на самом деле. А странностей и необъяснимостей в финальном эпизоде жизни Александра, конечно, немало.

Во-первых, никто из мемуаристов и историков не может толком объяснить, зачем правитель огромной империи, главный координатор всей европейской политики, фактический глава Священного Союза, вдруг покинул столицу и отправился в далекий захолустный Таганрог, где совсем ничего примечательного не было. Отправился с невообразимо маленькой свитой, почти в одиночестве, да на долгий срок (один из приближенных пишет, что царь собирался пробыть там восемь месяцев!). Современникам и тогда путешествие царя показалось диковинным.

Во-вторых, осталось довольно много свидетельств о том, что царь перед отъездом вел туманные разговоры, из которых следовало, что в Петербург он не вернется. Рекрута после двадцати пяти лет солдатчины отпускают на волю, сказал он однажды, и мои двадцать пять лет тоже на исходе.

В-третьих, отчеты о болезни царя, сохранившиеся аж в двух описаниях – главного лейб-медика Вилье и его помощника Тарасова – вроде бы подробны, но ставят современных врачей в тупик. Мнения специалистов о том, отчего все-таки умер Александр, расходятся. Ну и, конечно, трудно забыть о том, что тот же самый Вилье в 1801 году преспокойно выписал заключение о смерти царя Павла от «апоплексического удара» – над телом со следами удушения и с проломленным черепом! Придворный врач – существо услужливое.

Литография того времени фантазийна:

столь многочисленной свиты в Таганроге не было, бакенбардов тоже.

В-четвертых, удивительно, отчего после долгого, почти тридцатилетнего отчуждения царь и царица в последний год вдруг столь тесно сблизились, и взаимная неприязнь внезапно сменилась нежнейшей любовью. Скажу как инженер человеческих душ: что-то здесь не так. Любовь не оттаивает обратно, второй свежести у нее не бывает. Ну и, конечно, примечательна дальнейшая судьба императрицы Елизаветы Алексеевны. После смерти супруга она зачем-то осталась на юге, провела там еще целых полгода, усопшего в скорбном пути не сопровождала, а следующей весной как-то очень уж тихо скончалась в забытом богом городке Белев. Кроме легенды о Федоре Кузьмиче есть ведь и легенда про некую Веру-Молчальницу, отшельницу, которая была похожа на покойную императрицу.

Императрица Елизавета в трауре. Вдовствовать ей недолго.

Впрочем бог с ней, с исторической правдой. Если Лев Толстой верил в царский «уход» и в загадочного старца, то можно и мне. Я проделал точно такую же писательскую штуку: вставил в уста персонажа собственные идеи и мысли. У Толстого царь размышляет как толстовец и излагает резоны назидательным тоном яснополянского графа, однако есть в тексте одна фраза, которая годится и для моей версии. «Главное было то, что вся внешняя жизнь, всякое устройство внешних дел, всякое участие в них – а уж я ли не участвовал в них и не перестраивал жизнь народов Европы – было не важно, не нужно и не касалось меня. Я вдруг понял, что все это не мое дело. Что мое дело – я, моя душа [выделено мной]».

По Толстому душа принадлежит Богу, а у моего Александра Павловича, наоборот, Бог – принадлежность души. Каждый решает этот главный философский вопрос сам. Даже если так его не формулирует и вообще о подобных материях никогда не задумывался.

КАК СДЕЛАТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО СЧАСТЛИВЫМ

Но мне хочется перейти к Фелленбергу, который появился в финале рассказа неслучайно.

Это следующий по значению вопрос – менее вселенский, чем первый, ибо касается забот планеты Земля, но всё же огромный, трудный и, что называется, «вечный». Вопрос о том, можно ли сделать земную жизнь разумной, достойной и счастливой. И о том, каков самый верный путь к Разуму, Достоинству и Счастью.

Над этим ломали голову самые умные, а также не самые умные люди. Изобретено и опробовано множество маршрутов, но все они, при невероятном многообразии и при массе внутренних различий, делятся лишь на две генеральные линии. Одна фокусируется на движении сверху вниз, вторая – на движении снизу вверх, а третьего не дано.

В первом случае предполагается, что сначала нужно построить правильное общество и тогда условия жизни сделают людей правильными; во втором – что сначала нужно улучшить людей, и тогда общество улучшится само собой. Как правило, политические теории базируются на первом постулате, а религиозные и философские – на втором.

Метаморфоза, которая меня занимает, касается радикальной смены убеждений, перехода из одного лагеря в другой. Я и сам прошел через подобное превращение. И когда стал искать, чья судьба могла бы мне здесь пригодиться как материал для исследования, набрел на Филиппа-Эммануила фон Фелленберга. Тут, как часто бывает с писателями, сработала еще и падкость на провиденциальные совпадения. Наш брат писатель любит тешиться иллюзией, что Некто посылает ему знаки и поворачивает в нужном направлении. И даже не убеждайте меня, что я всё это себе нафантазировал. Что в тот июньский вечер 2010 года, когда из камина вылетела летучая мышь (а я только что дописал финальную сцену романа «Vremena goda», где из камина вылетает летучая мышь), произошла чистейшая случайность. Что здание бывшей московской гостиницы «Дюссо» в 1998 году вдруг взяло и сгорело само по себе – в тот самый день, когда я собирался поехать туда изучить локацию для романа «Смерть Ахиллеса». (У меня подобных историй целая коллекция).

Пускай это были случайности. Плевать. Мне интересней жить на свете, воображая, что всё неслучайно. А поскольку это мой свет (см. первую новеллу), то я сам буду решать, что в нем фантазии, а что нет.

Здесь совпадение было менее драматичным – без летучих мышей и пожаров.

Про Фелленберга и его хофвильский эксперимент я прочитал в машине, которая неслась по швейцарскому автобану. Книжка называлась «Записки русского путешественника». Два с лишним века назад Василий Андреевич Жуковский вояжировал по этим же горным краям – потому я записки и читал.

Мы подъезжали к Берну. Вдруг я взглянул на дорожный указатель и прочел, что следующий съезд – Hofwil. Ощутил знакомый драгоценный трепет и сказал жене: «Сворачивай, сворачивай!» Мы были в десяти минутах езды от места, о котором я только что узнал от Жуковского.

Так и возникла новелла, которую вы сейчас прочтете.

Только должен предупредить. В моем рассказе, который был написан, чтобы разобраться в занимающей меня метаморфозе, главное – не события и описания, а движение мысли, диалоги. На исторический фон и представление действующих лиц отвлекаться мне не хотелось, поэтому композиция этого беллетристического текста не вполне обычная. Сначала я излагаю факты и презентую героев, чтобы вы сразу понимали, кто здесь кто и что происходит. Примерно как в старых фильмах, которые начинались со вступительных титров, помните в довоенном «Острове сокровищ»?

Ладно, сейчас сами увидите. Включаю кино.

ПРЕКРАСНЫЕ ШВЕЙЦАРЦЫ

Рассказ

Вступительные титры

Май 1799 года. Весь запад Европы охвачен пожаром: республиканская Франция ведет войну с контрреволюционной Второй Коалицией, в которую входят Австрия, Англия, Россия, Неаполитанское королевство и Османская империя. Дела у французов идут неважно – они терпят поражения на всех направлениях: и в Германии, и в Италии (где только что высадился Суворов), а в центре фронтовой линии находится Швейцария, которой – это уже ясно – суждено стать главным театром военных действий.

Год назад в небольшой горной стране местные сторонники Свободы-Равенства-Братства с помощью французов устроили собственную революцию и основали Гельветическую республику. Ее правительство не свирепо, в нем нет безжалостных Робеспьеров, гильотина не лязгает косым лезвием, аристократы на фонарях не висят, тон задают высокомысленные последователи Жан-Жака Руссо, но республика беззащитна против чужих войск. С востока наступают австрийцы, с юга подбираются русские, а союзники-французы ведут себя в Швейцарии бесцеремонно, по-хозяйски.

Гельветическое правительство расположено в самом центре страны, в Люцерне, но сюда движется армия австрийского эрцгерцога Карла. Нужно срочно эвакуироваться на восток.

Персонажи:

Фредерик-Сезар Лагарп

Этого человека мы видели в пору, когда он был молод, а затем мы побывали у его смертного ложа. Здесь же Лагарп в средней, самой деятельной поре жизни. Ему сорок пять, он пытается претворить в жизнь высокие идеалы, в которые всегда верил. Воодушевленный французской революцией и – в отличие от многих других идеалистов – не испуганный ее эксцессами, Фредерик-Сезар («Петр Иванович» остался в далекой России) выкинул из фамилии дворянскую частицу «де», он более не Monsieur De La Harpe, а просто citoyen Laharpe. Он стал главным архитектором Гельветической республики и является одним из пяти членов ее Директории. В этот критический период Лагарп ее фактически возглавляет.

Доротея Лагарп

Портрета не нашел, поэтому пришлось сгенерировать

Из России учитель великих князей привез юную жену. Он намеренно выбрал невесту полудетского шестнадцатилетнего возраста, еще не испорченную петербургскими нравами, чтобы воспитать ее в должном духе.

Прямо из рук отца, почтенного главы столичной лютеранской общины, благочестиво взращивавшего семнадцать сыновей и дочерей, Доротея-Катерина попала в руки мужа-учителя – можно сказать, перешла из школы, где преподавали только Закон Божий, в школу Человеколюбия, которую блестяще окончила. Муж убедил ее обождать с деторождением до полной победы Разума над Заблужденьями, дабы ребенок появился на свет уже в новом, свободном мире. Доротее сейчас 23 года, так что время пока есть.

(Она родит сына лишь десять лет спустя, когда станет окончательно ясно, что победы Разума скоро не случится. Мальчик вырастет и – ирония судьбы – станет пастором).

Филипп-Альбер Штапфер

Выпускник Геттингенского университета – с соответствующею душою. Стал самым юным членом Бернской академии, первый философский трактат выпустил в двадцатилетнем возрасте (по взглядам Филипп-Альбер убежденный кантианец).

Сейчас Штапферу 32 года. В республиканском правительстве он министр по делам образования, церкви, строительства и искусств (интересная комбинация), но по-настоящему занимается только образованием. Он мечтает основать народные школы нового типа и создать первый национальный Университет.

Мари-Мадлен Штапфер

У меня она получилась такой

Жене министра двадцать лет. Она француженка, дочь парижского банкира Венсана. Родственники и друзья называют ее Пьереттой, потому что белизной кожи и нежностью души она похожа на Пьеро.

Пьеретта встретилась с Филиппом-Альбером год назад, в Париже, где он возглавлял швейцарскую миссию. Брак был блестящим: большая любовь, большое приданое, большое будущее. Правда, Люцерн по блеску не может соперничать с Парижем, но там мадемуазель Венсан была одной из множества юных инженю, а в Гельвеции она находится в центре всеобщего внимания. От всех этих перемен – замужество, другая страна, великие дела, светские обязанности – у мадам Штапфер ощущение, что она видит сон. Сон этот очень приятен, но в то же время несколько тревожен. И не превратится ли он в кошмар?

Иоганн-Генрих Песталоцци

Самый знаменитый из персонажей.

Великий мечтатель, создатель прославленной педагогической системы «воспитания без наказания». Один из современников писал о Песталоцци: «Чувствительная душа его беспрестанно занята счастием детей: одна мысль о наказаниях, которыми терзают сих нежных птенцов под ложным предлогом их пользы, приводит его в трепет».

Трепет – вообще постоянное состояние этого восторженного, увлекающегося человека. Он очень немолод, ему 53 года, а от множества тревог, от мучительных раздумий, от небрежения к собственному благополучию Иоганн-Генрих выглядит почти стариком.

Он переживает эйфорический период жизни. По протекции министра Штапфера, его поклонника и покровителя, Песталоцци полгода назад наконец получил возможность опробовать свои прекрасные теории на деле: ему доверено руководство приютом, где воспитываются 80 сирот кантона Нидвальден. В прошлом году там было антифранцузское восстание, жестоко подавленное, поэтому сирот в тех краях много. Городок Штанс, где живет чета Песталоцци и где находится приют, расположен неподалеку от Люцерна.

Анна Песталоцци

Супруги прожили вместе без малого тридцать лет. Анна согласилась стать женой некрасивого, нищего, сумасбродного, вечно попадающего в дурацкие истории Иоганна-Генриха вопреки воле родителей, которые лишили ее приданого, и прожила со своим чудиком очень длинную, очень трудную и очень счастливую жизнь. Без Анны у Песталоцци, конечно, ничего не получилось бы.

Это жена-мать. Она и старше его годами – уже достигла шестидесятилетнего возраста, но старухой совсем не выглядит. Старухи живут настоящим и прошлым. Анна Песталоцци – по ней сразу видно – живет настоящим и будущим. И самые главные свершения у них с Иоганном-Генрихом впереди. В Швейцарии тоже надо жить долго.

Филипп-Эммануил Фелленберг

Здесь он постарше, чем в новелле

Раньше Фелленберг был «фон Фелленбергом», но подобно Лагарпу избавился от старорежимной частицы. Еще одно сходство с Лагарпом: Филипп-Эммануил тоже несколько лет провел в революционном Париже. Однако французские эксперименты с насильственным утверждением Свободы-Равенства-Братства Филлипу-Эммануилу решительно не понравились. В Гельветической республике Фелленберг принадлежит к «антифранцузской партии».

Тихий голос и неизменная учтивость этого субтильного молодого человека (ему двадцать восемь лет) обманчивы. Год назад, во время вторжения французов, он попытался организовать вооруженное сопротивление оккупантам и потом был вынужден скрываться – за его голову объявили награду. В Швейцарию Фелленберг вернулся по амнистии. Вначале он активно помогал республике, но потом охладел к политике и сотрудничает главным образом с министерством своего давнего друга Штапфера – помогает разрабатывать проект всеобщего образования.

Маргарета Фелленберг

Я ее вижу вот такой

Про мадам Фелленберг скажу лишь, что ей двадцать лет и что с Филиппом-Эммануилом они поженились три года назад. Остальное будет ясно из рассказа.

Нет, одну мелочь все-таки упомяну, она объяснит, что это за семья.

У молодой пары годовалый сын, которого они нарекли «Вильгельмом Теллем». Так малютку и называют – не «Вилли» и даже не «Вильгельмом». Говорят няне: «Луиза, разве вы не видите, что Вильгельму-Теллю нужно поменять пеленки?» Умильно заглядывают в сонное личико: «А не пора ли Вильгельму-Теллю баиньки?»

I

С заседания, на котором решилась судьба Республики, Фредерик-Сезар Лагарп и Филипп-Альбер Штапфер вернулись вместе. Они жили здесь же, в бывшем урсулинском монастыре, ставшем резиденцией Гельветического правительства. Под горой Мусегг уютно расположился чудесный город Люцерн. Яркое солнце златило и сребрило гладь озера, над окрестными горами подрагивала чудесная майская дымка, но лицо у гражданина Лагарпа было зимнее – ледяное и застывшее, а у гражданина Штапфера мокрое и несчастное – осеннее. На чудесный пейзаж оба не смотрели, хотя в обычное время Филипп-Альбер непременно восхитился бы роскошеством Природы и даже продекламировал бы что-нибудь из Шиллера.

На казенной директорской квартире ждали мадам Лагарп и мадам Штапфер. В Республике дам «гражданками» не называли и в хорошем обществе сохранилось вежливое обращение на «вы» – не все французские революционные новшества прижились.

Женщины смотрели на приближавшихся мужей из окна.

– У моего Фредерика складка на лбу. Всё очень плохо, – сказала Доротея, когда мужчины поднялись на крыльцо. – Oh mein Gott…

– У моего Альбера текут слезы! – ахнула Пьеретта (она звала супруга вторым именем; первое ей не нравилось). – Всё ужасно. O mon Dieu!

Настоятельские покои, обманчиво именуемые «кельей», были просторны и обставлены совершенно не по-монашески – превосходная мебель, золоченые зеркала, недурные картины божественного содержания. До революции люцернский Ursulinenkloster считался богатейшим монастырем во всей Швейцарии, аббатисами сюда назначали старых дев из самых изысканных семейств. От последней настоятельницы даже остался клавесин, на котором Доротея Лагарп музицировала по вечерам, когда муж уединялся в кабинете записывать накопившиеся за день мысли.

Открылась дверь, вошли мужчины.

Доротея побледнела и перекрестилась. Пьеретта воскликнула:

– Ну что, что?!

Лагарп начал произносить приготовленную фразу:

– Ситуация трудная, но оснований для паники…

Его перебил Штапфер, ответивший жене:

– Мужайтесь, душа моя! Всё пропало!

При этом сам мужаться не стал, а схватился тонкими пальцами за виски, разрыдался.

Все четверо заговорили разом.

Фредерик-Сезар увещевал и успокаивал, Альбер бессвязно сетовал на böse Schicksal¹¹, не знавшая немецкого Пьеретта просила его перейти на французский, а Доротея зажмурилась и вслух, с чувством декламировала двадцать второй псалом: «Mein Gott, mein Gott, warum hast Du mich verlassen?»¹²

Шум был таков, что никто не услышал стука в дверь, всё более настойчивого. Створка распахнулась сама. Через порог перешагнул невысокий, стройный молодой человек в аккуратном темно-лазоревом сюртуке, за ним вошла такая же тонкая, совсем молодая, даже юная женщина в скромном сером платье. У нее и лицо было неприметное, а впрочем под большим чепцом не очень и видное. Серая уточка при селезне – вот кого она напоминала. То были муж и жена Фелленберги, всегда неразлучные: куда Филипп-Эммануил, туда и Маргарета. При обычных обстоятельствах супруг непременно пропустил бы даму вперед, но звук возбужденных голосов и рыданий побудил Фелленберга изменить правилам учтивости.

– А, это ты, – всхлипнул Штапфер, обернувшись. – Беда, друг мой, беда. Всё пропало!

– А, это вы, – сказал Лагарп со спокойной, несколько холодной улыбкой и ничего к этому не прибавил.

С первым Фелленберг приятельствовал, со вторым отношения были сложные.

Увидев спутницу посетителя, оба поклонились. То же сделал и Филипп-Эммануил, повернувшись к госпоже Лагарп и госпоже Штапфер.

Сразу же после исполнения ритуала вежливости, для швейцарцев автоматического, прервавшийся было сумбур продолжился. Госпожа Лагарп взывала к Господу, гражданин министр бессвязно сетовал на Рок, а его супруга требовала объяснений – вместо того, чтобы слушать члена Директории, который как раз пытался рассказать о принятом постановлении.

Фелленберг повел головой влево, вправо и сосредоточился на Лагарпе. Мадам Фелленберг, в свою очередь, стала смотреть на мужа. Она знала: он быстро разберется в ситуации и тут же наведет порядок.

Так и вышло.

– Ага, они все-таки решили произвести эвакуацию, – через минуту шепнул ей Филипп-Эммануил. – Что ж, остается выяснить главное.

Внезапно он громко и звонко хлопнул в ладоши. Все умолкли, ошеломленно оглянулись.

– Коли решение уже принято, времени терять не следует, – сказал Фелленберг с всегдашней мягкой улыбкой. – Эвакуация – дело хлопотное, требующее подготовки. Тут потребны два рода действий: организация переезда (это дело мужское) и сборы (это дело женское). Не разделиться ли нам, дорогие друзья, на два генеральных штаба – мужской и женский?

Его спокойный, даже шутливый тон отлично подействовал.

Лагарп сразу оценил достоинства идеи.

– Так мы и поступим! – с облегчением воскликнул он. – Альбер, Филипп, идемте в кабинет. Оставим дамам гостиную.

Трое мужчин удалились, три женщины сели к круглому столу, посередине которого стояла ваза с желтыми майскими одуванчиками – супруги Лагарп отдавали предпочтение не садовым цветам, а природным, полевым.

– С чего начнем? – спросила Доротея Лагарп. – С одежды или с провизии?

Но едва начавшись, обсуждение прервалось.

Дверь опять распахнулась, на сей раз без стука. В гостиную вошел, верней сказать ворвался задыхающийся пожилой господин со странной физиономией, похожей на греческую маску трагикомедии, где половина, посвященная Мельпомене, плачет, а та, что посвящена Талии, смеется. У Иоганна-Генриха Песталоцци (так звали некрасивого господина) был нервный тик, от которого в минуты волнения лицо дергалось и непроизвольно меняло выражение, а поскольку волнение являлось постоянным состоянием этой натуры, понять, весел или огорчен Песталоцци, людям с ним малознакомым удавалось не сразу. Но дамы хорошо знали нежданного гостя и сразу увидели, что он пребывает в отчаянии: оба глаза – и выпученный, и прищуренный – были полны слез.

– Где… где гражданин Лагарп? – сдавленно прохрипел вбежавший. – Только он может нас спасти!

Следом вошла госпожа Песталоцци, дама с седыми волосами и покрытым морщинами лицом, но при этом удивительно красивая. Бывают, хоть и очень редко, природные красавицы, которые в старости не теряют внешней привлекательности, а словно заменяют ее на иную, еще более приятную взгляду.

– Доброе утро, сударыни, – поздоровалась дама. – Замолчи, Гансель, ты пугаешь бедных женщин.

– Мне срочно нужен гражданин Лагарп! – закричал ее муж не слушая. – Милая Доротея, где он?

Ошеломленная мадам Лагарп молча показала на кабинет. Возбужденный Песталоцци кинулся туда, хлопнул дверью. Из-за нее тут же послышался его громкий голос, неразборчиво что-то выкрикивающий.

– Мы прямо из Штанса. Нас выселяют, – объяснила Анна Песталоцци. – Час назад явился французский офицер. Объявил, что помещение приюта реквизируется под военный госпиталь. Прямо с завтрашнего дня. Гансель упал в обморок, понадобился нашатырь. Я сказала, что надобно ехать к ситуайену Лагарпу. Он разрешит это недоразумение.

Городок Штанс находился в получасе езды от Люцерна. Директору приюта полагалась двуколка, но Иоганн-Генрих из-за своей порывистости сам править лошадью не умел. На козлы всегда садилась его супруга.

– Боюсь, сделать ничего нельзя, – развела руками Доротея. – Мы все перебираемся в Берн. Здесь будет война. Нужно придумать, куда деть ваших воспитанников.

Анна тяжело вздохнула, но в отчаянье не пришла. В это состояние часто впадал ее муж, она – никогда.

– Бедные дети. Впрочем я предполагала, что этим закончится, и заранее подготовилась. Тридцать пять самых маленьких временно примет Меггенский приход – мне обещал пастор Зоммер. Еще двадцать пять сирот приютят жители Ротенбурга. Остальных разберут родственники, список у меня составлен. Но нам понадобится помощь для перевозки малышей и хорошо бы собрать хоть сколько-то денег для Меггенского прихода, он очень беден.

Обе проблемы сразу же и решили. Госпожа Лагарп пообещала выделить два казенных фургона, пока идут сборы и повозки все равно простаивают. Госпожа Фелленберг молча раскрыла подвешенный к поясу бисерный кошель, вынула и пересчитала ассигнаты. Оставила себе сто франков на дорожные расходы, четыреста передала Анне. Пьеретта наведалась домой (Штапферы жили рядом) и, разрумянившись от быстрой ходьбы, принесла мешочек, звякающий серебром.

– Это старорежимные экю. Они не обесценятся, – сказала министерша. Несмотря на юность и легкость характера, она, дочь банкира, хорошо разбиралась в денежных вопросах.

– Не выпить ли нам шоколаду? – предложила мадам Лагарп.

Вчетвером они быстро сервировали стол и десять минут спустя уже вели оживленную беседу, позвякивая серебряными ложечками о фарфор.

Распространенное мнение о том, что женщины, в отличие от мужчин, много говорят и мало делают, глубоко ошибочно. Женщины много говорят, когда дело уже сделано. Мужчины – наоборот.

Так вышло и теперь. В кабинете еще даже не приступили к обсуждению трудностей предстоящей эвакуации, оттуда по-прежнему доносился сорванный голос Иоганна-Генриха, а дамы, решив все практические вопросы, завели беседу о женском – о чувствах. Говорили на французском – из-за мадам Штапфер.

Пьеретта, гордая своим щедрым взносом, осмелилась спросить госпожу Песталоцци о том, что давно ее занимало:

– Мадам, по вам видно, что вы когда-то были очень хороши собой, – начала она, смутилась, быстро поправилась: – То есть вы и сейчас для вашего возраста…

Опять сбилась, захлопала чудесными длинными ресницами.

Матрона добродушно покивала: не тушуйтесь-де, продолжайте.

Ободренная, мадам Штапфер продолжила:

– Как же вы вышли замуж за такого некрасивого мужчину как мсье Песталоцци?

Граница между бестактностью и непосредственностью условна. Она полностью зависит от личности говорящего и от нашего к этой личности отношения. Госпожа Штапфер была мила и простодушна, госпожа Песталоцци относилась к ней как к славному щенку или котенку, поэтому нисколько не обиделась, даже рассмеялась.

– Еще, учтите, бедного, как церковная мышь. И вечно попадавшего в какие-то нелепые истории. Знаете, когда я впервые посмотрела на Ганселя иными глазами?

От воспоминания взгляд Анны потеплел.

– У нас в Цюрихе главным событием считалась воскресная ярмарка. И вот однажды иду я туда, как обычно сопровождаемая тремя или четырьмя кавалерами. Я действительно была недурна собой и к тому же считалась богатой невестой. Сзади, тоже как обычно, плетется собачонкой Песталоцци. Я на этого жалкого воздыхателя даже не смотрю. На мосту через канал стоят люди, перегнулись через перила, галдят. Подхожу, вижу: в воде барахтается дворняжка. Бог знает, как она свалилась. Начало декабря, канал еще не застыл, но течение уже густое от «Eisbrei¹³», как это у нас называется. Собака скулит, вот-вот утонет. Зеваки кто жалостливые жалеют, кто злой – потешаются. Вдруг движение, крики. Юный Песталоцци всех растолкал, перепрыгнул через перила и – бух в воду! Вынырнул, обхватил пса. Тот испуган, вырывается, норовит цапнуть своего спасителя. Две головы то уходят под воду, то снова появляются. Все кричат: «Да брось ты ее! Плыви к берегу!» Песталоцци, захлебываясь: «Я не умею плавать!» Кричат: «Что ж ты полез, идиот?» Но течение уже утянуло тонущих под мост. Слава богу, откуда-то появилась веревка. Кинули ее сверху, с другой стороны. Песталоцци одной рукой вцепился, но другой всё обхватывает за шею визжащую собаку. «Держи веревку обеими руками, потопнешь!» Ни в какую. Обледенел весь, вот-вот пойдет ко дну, но собаку не выпускает. Догадались перебежать с моста на берег, канал там глубокий, но узкий. И с берега-таки вытащили. Дворняга встряхнулась и убежала. Песталоцци сидит, скрючившись. Мокрый, трясущийся, весь искусанный. Стучит зубами. Я не могу понять одного, спрашиваю: «Как же вы, герр Песталоцци прыгнули, если не умеете плавать?» Он поглядел на меня с изумлением: «Не бросать же ее было на погибель?» И вдруг он показался мне невозможно, невообразимо красивым. Таким я его, урода, и вижу, – засмеялась Анна. – Наипервейшим красавцем. Потому что на свете нет ничего красивее доброты. Давайте я расскажу вам, сударыни, как Гансель руководит нашим приютом в Штансе. Как вы знаете, там собрали детей, оставшихся сиротами после прошлогодних ужасов в Нидвальдене. Подавляя восстание, французы поубивали много народу – не только мужчин, но и женщин, картечь ведь не разбирает. Восемьдесят детей остались круглыми сиротами. Благодаря вашему чудесному супругу, милая Пьеретта, правительство открыло приют, и осуществилась мечта всей жизни Ганселя. Он получил возможность применить на практике свою педагогическую теорию. «Потенция Ума», «потенция Сердца», «потенция Рук», «Гармония Линия-Звук», и прочее – всё давно продумано, просчитано, расписано. Но дети оказались совсем не те агнцы, для которых изобретена педагогическая теория Ганселя. Это были маленькие озлобленные звереныши. Многие приучились к воровству, попрошайничеству и прочим пакостям. Никому не доверяли, огрызались – в точности, как та дворняжка. И окрестные жители такие же. Одно слово – Нидвальден, самая убогая часть Швейцарии. Все – и взрослые, и дети – смотрели на нас, чужаков, как на врагов. Что же мой Гансель? Отставил все свои премудрые методики. «Сейчас потребно только одно, Анхен, – сказал он мне. – Доброта». И был так добр, так терпелив, так заботлив и всепрощающ, что наш маленький ад стал понемногу очеловечиваться. Сначала превратился в сумасшедший дом, потом в цыганский табор, потом в обычную школу для трудных детей. Они перестали нас бояться, научились нам доверять. То же произошло и с крестьянами. Они постепенно оттаяли. Еще немного, и мы превратились бы в пансион, где уже можно было бы применять Теорию. Но теперь всё, приюту конец.

Анна вздохнула.

– Бедные дети. Единственное, чему мы успели их научить – что на свете кроме Зла есть еще и Добро. И что оно очень красивое…

О том же в кабинете – только не на французском, а по-немецки – говорил муж Анны, беспрестанно переводя взгляд с члена Директории (тот слушал хмуро) на министра (этот сострадал) и на бесстрастного господина Фелленберга.

– Дети только-только начали оттаивать сердцем! – фальцетом выкрикивал Иоганн-Генрих. – Обрели способность чувствовать и сочувствовать! Это самая первая фаза воспитания! Со следующей недели, согласно моей Теории Элементарного Образования, я собирался ввести уроки созидания! А затем мы перешли бы к занятиям, развивающим способность мыслить! Поймите, господа, то есть граждане! Нельзя, нельзя ребенка, который уже раскрыл миру сердце, но еще не научился мыслить, бросать без попечения! Мои мальчики снова съежатся и озлобятся! Они будут чувствовать себя обманутыми, преданными! Альбер, друг мой! – Он умоляюще протянул руки к Штапферу. – Сделайте что-нибудь! Спасите приют, спасите моих питомцев! Объясните этим французам, что сирот невозможно взять и выкинуть на улицу!