Текст книги "Эгопроза"

Автор книги: Борис Акунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Лицо у Степана сделалось несчастным. Месяц-два? В камере, безвыходно, без книг?

– Я не выдержу… – всхлипнул он. – Я не могу больше в тюрьме… Вы же обещали!

– Надо, Токарчук. Дело большое, государственное.

Майор приобнял его.

– И награда тоже будет большая, если справишься. Такая, о какой ты и не мечтаешь. То есть мечтаешь, но думаешь, что мечта несбыточная. – Он подмигнул. – Я ведь, Степа, всё про тебя знаю. Мысли твои читаю, такая у меня работа. Помоги мне операцию «Эрцгерцог» довести до конца, и даю тебе слово чекиста. Отпущу тебя, как сокола, из клетки в небо. Ни «спецгородка», ни новых «подсадок». Весь мир будет твой. Ты ведь этого хочешь?

Степан задохнулся. Кивнуть не посмел, но стиснул кулаки. Неужели?! Ради этого – что угодно.

– Жалко мне будет расставаться с таким способным хлопцем, но слово я сдержу. Клянусь партбилетом. – Гончаренко хлопнул себя по нагрудному карману. – Договорились?

– Да!

Они встали. Крепко пожали руки.

– Отступи-ка на шажок.

Майор зачем-то мял запястье правой руки.

– Для убедительности придется тебя немного обработать, одного расквашенного носа мало. Пусть объект видит, что тебя тоже всю ночь допрашивали, да не так, как его, без цирлихов.

От удара в скулу у Токарчука мотнулась голова. Тут же последовал второй, прямо в зубы. Рот наполнился кровью.

– Не волнуйся, зубы не сломал, – сказал Гончаренко. – Повернись-ка, уши подгримирую.

Степан оглох сначала на левое ухо, потом на правое. Всё поплыло, закачалось.

Майор смотрел взглядом художника, чуть наклонив голову.

– Еще в глаз и, пожалуй, хватит. Я придержу, чтоб ты не упал, затылок не ушиб.

Взял за локоть, коротко и сильно двинул в глаз – брызнули искры.

Теперь Гончаренко остался доволен.

– Красавец. Полистай папку с делом. Там все оперативные данные по объекту. Будешь готов – кликни конвойного. Отведет тебя к нему в камеру 16. Давай, Токарчук. Не подведи.

В неволі самотний

Зажав меж ладоней саднящую голову, Степан читал сборник стихов Василя Вышиванного, изданный в 1921 году в Вене. Остальные материалы были уже изучены. Подхода к объекту в них не обнаружилось, только биографические сведения. Но стихи для опытного поэтического переводчика – это ключ, отпирающий дверцу в душу их автора.

Дверь в душу вышиванного эрцгерцога открылась просто. Ничего особенно интересного там не нашлось. Ни ума, ни сложных извивов, ни таланта. Вирши слабенькие, не в склад, не в лад. Набор сентиментальных банальностей, сплошные «мрії-надії»⁴⁴, скучные рифмы, расхожие метафоры.

Вывод: мудрить не нужно, этот клиент попроще Мирона Старосада. Впечатлительный, женственный, сентиментальный – значит, тянется к людям решительным и мужественным.

Выглянул в коридор.

– Сержант, я готов. Давай, веди. Затолкнешь меня так, чтоб я на пол грохнулся.

Сложил руки за спиной. Ну, допомагай мені боже.

В шестнадцатую камеру Токарчук заселился эффектно. С грохотом бухнулся мордой о бетон. Эрцгерцог пронзительно, испуганно вскрикнул.

Дверь захлопнулась. Степан, простонав, приподнялся, оперся на локоть.

Объект боязливо над ним склонился.

– Боже, що вони з вами зробили, Стецко!

Токарчук яростно мотнул головой, оскалил зубы. От падения во рту снова стало солоно. Приложил палец к окровавленным губам.

Принц притих. Светло-голубые глаза непонимающе моргали.

– Помогите подняться. Осторожней! – процедил Степан по-французски. Когда Габсбург наклонился, прошептал:

– Они посадили меня к вам не просто так. Во-первых, хотят запугать. Смотри, мол, как мы допрашиваем упрямых. А во-вторых, наверняка прослушивают. В голос говорим только о том, что можно. Но не молчим, иначе они меня снова уведут мордовать… Вы не волнуйтесь, вотр алтесс, вас они бить не станут. Я сказал, что вы после инфаркта и от пыток умрете. Этого им не нужно…

У дурачка выступили слезы. Глядел с восхищением, словно влюбленная гимназистка.

С кряхтением, опираясь на плечо сокамерника, Степан поднялся. Доковылял до единственного табурета. Сел.

– Ради бога, не молчите, – прошептал он. – Надо разговаривать…

– О чем? – пролепетал потомок императоров.

С таким пластилином мудрить незачем. Всё как обычно. Говори с человеком о том, что ему дороже всего, и он сам перед тобой раскроется.

– Как же я люблю ваши стихи. С детства, – громко сказал Токарчук по-украински. – Особенно стихотворение «Надежда».

Продекламировал:

В неволі самотний я тужу й сумую,

Далеко народ мій і гори —

І, зданий на ласку судьби, тут нудьгую,

Мій Боже, дай знести це горе.

– Я даже перевел на французский, но получилось хуже: «Tout seul en captivitè» звучит не так пронзительно, как наше «В неволі самотний»⁴⁵. Поразительно, как тонко вы, австриец, чувствуете наш язык. Ведь он вам не родной.

– Есть то, чем ты рождаешься на свет. Над этим человек не властен. И есть то, чем ты становишься по собственному выбору, – сказал Вильгельм-Василь. – Второе важнее и драгоценнее первого.

Не только выговор, но и сама манера изъясняться у него были какие-то неестественные, будто слова произносились со сцены, и пьеса старинная, из другой жизни. Членам царствующих домов с детства ставят голос и обучают произносить все звуки очень отчетливо – готовят к тому, что будущие подданные или подчиненные станут благоговейно внимать каждой фразе. Осанка у эрцгерцога, даже в несвежей рубашке с отстегнутым воротником и в мятых, свисающих без ремня брюках, тоже была какая-то балетная: спина прямая, плечи развернуты, голова картинно наклонена. Он не смотрел сверху вниз, а опускал очи долу.

– Но ведь вы не сами решили стать украинцем? Я читал, такова была воля вашего отца, одобренная императором Францем-Иосифом?

– Нет, милый Стецко, было наоборот. Девиз нашей семьи: «Сердце и верность». Это значит, что свое назначение в жизни следует выбирать сердцем и потом хранить этому пути верность. Сначала я полюбил Украину, а потом отец и его величество государь император утвердили выбор моего сердца.

Фотографии из дела з/к В. Габсбург-Лотрингена

– Но почему Украину? Как это случилось? И когда?

Степану действительно стало интересно. Понятно, почему раз за разом менял себя он сам – так требовала жизнь: стань поляком, снова будь украинцем, превратись в русского. Но чем приманила этого барчука Украина, глухая провинция блистательной империи?

– Еще в раннем детстве. Мы жили в Галиции, в отцовском поместье. Вся прислуга там была украинская. Я существовал словно в двух мирах. Один немецкий – холодный, чопорный, где полагалось быть выдержанным, не выказывать чувств, соблюдать тысячу правил, всё время ощущать на себе строгий и обычно неодобрительный взгляд родителей. И второй – мир, в котором меня любили, баловали, тайком угощали всякими вкусными, запретными лакомствами, где со мной играли, где мне пели. И все говорили на мягком, ласковом наречии. Я воспринимал его как язык любви… В детстве мне ужасно хотелось переселиться в этот мир целиком. И когда в семнадцать лет отец спросил меня, какую дорогу я хочу выбрать, кем я желаю стать – кавалеристом, моряком, пехотинцем или артиллеристом, я ответил: «Хочу стать украинцем». Он сначала удивился. Потом вообразил, будто понял меня. «Что ж, говорит, молодец, Вилли. Это разумно. Твой старший брат готовится занять польский престол, а ты выбрал украинский. Доложу императору. У нас как раз был с его величеством разговор о том, что украинские земли тоже следовало бы сделать автономией». А мне был не нужен украинский престол. Мне была нужна Украина!

Ишь увлекся, глаза загорелись, подумал Степан. Он не перебивал, вопросов больше не задавал, лишь прочувствованно кивал. Всё шло по плану.

– Самая лучшая, самая счастливая пора моей жизни была, когда я жил в Запорожской Сечи! Восемнадцатый год! Украина возрождается! Каждый день ко мне являлись делегации. Какие я произносил речи! Как на меня смотрели, как слушали! А как мы ехали эшелоном на подмогу Киеву! На каждой станции митинги, песни! Торжественная замена русских вывесок на украинские! Крики толпы «Ва-силь! Ва-силь!» Хлеб-соль, рушники… – Эрцгерцог смахнул слезу. – Правда, мы опоздали, и Киев пал, но mon Dieu, как же это было прекрасно…

Пора было переключить внимание объекта на героического связного.

– Мне неловко сидеть перед вашим высочеством. Прошу вас! – попытался встать Степан. Покачнулся, подавил стон.

– Что вы, друг мой! – всполошился принц. – Вам бы лечь, но грубый человек в коридоре сказал, что днем это запрещено. Я не представляю, как вы выдержали эти чудовищные истязания…

– Думал об Украине. Она помогла. – Токарчук потупился. – Что я буду такое, если ее предам? Мешок с костями. Мешок не жалко…

– Ах, как верно вы это сказали! – вскричал малахольный Габсбург. – Это в точности то, что со мной произошло, когда я потерял Украину! Я словно потерял самого себя. Я превратился именно что в мешок с костями, бессмысленный и жалкий! Я бесцельно болтался из города в город, из страны в страну. Меня окружали мелкие, вертлявые люди, и я тоже стал мелким, вертлявым. Всё сделалось зыбким, неверным, фальшивым! Я сам себя чувствовал фальшивым червонцем, сверкающим, но легковесным! Вот что происходит с человеком, который предал свой выбор! И это длилось долго, больше двадцати лет! Пока я не вернулся к моей Украине. Пока не вспомнил, что я украинец!

Клиент созрел, сказал себе Степан. Работаем!

Он начал заваливаться набок, тяжело рухнул на пол. Эрцгерцог заохал, заметался. Обхватил за плечи.

– Я прикидываюсь. Тащите меня на кровать, – шепнул Степан.

Кое-как, подхваченный за талию, доковылял до нар. Рухнул.

Глазок в двери потемнел. Снаружи подглядывал надзиратель. Рявкнул:

– Ложиться запрещено!

– Усадите меня, – прохрипел Токарчук. – И держите, не то сползу.

Они сидели вплотную, принц крепко обнимал товарища за плечо.

Тихо спросил:

– Зачем это?

– Чтоб мы могли поговорить, не вызывая подозрений, – почти не двигая губами, прошептал Степан. – Кто-то в нашей цепочке советский агент. Кто-то вас выдал. Нужно установить кто. Чтобы не было сюрпризов на очной ставке.

– Мой адрес знал Мирон Старосад. Но он меня не выдавал, я в нем уверен.

– Мы в Старосаде тоже не сомневаемся. К тому же его взяли два месяца назад. Вас давно бы уже арестовали. Нет, это не он. Давайте сделаем вот как. Переберем всех, кто входил с вами в контакт. С самого начала.

– С Поля Мааса?

– Да, с него. – Степан мысленно повторил имя, чтобы получше запомнить. Поль Маас. – Тут важно ваше первое впечатление. У поэтов сильно развита интуиция, она не ошибается.

– Первое впечатление? Поль… Он мне очень понравился. Когда он сказал, что представляет Францию и что я могу помочь моей родной Украине, я ни секунды не колебался. Я был счастлив. Будто очнулся после долгого мучительного сна.

– Что именно он вам сказал? Вспомните, это очень важно. Я знаю, в чем состояли инструкции Мааса, и если он их нарушил, значит, он и есть вражеский агент.

– Он сказал, что сведет меня с настоящими украинцами, которые борются за независимость родины. И познакомил меня сначала с Мироном, а потом…

Объект старательно, обстоятельно выложил всё, что требовалось. Даже жалко его, идиота, стало. Наговорил на две высших меры. К обеденному времени Степан выдоил клиента досуха.

Поэтому когда распахнулось окошко и надзиратель бухнул на полку баланду, Степан подал условный знак, что его можно забирать: уронил алюминиевую миску. Она со звоном ударилась о пол, похлебка разлилась.

– Ешьте мою порцию, – сказал принц. – Вам нужны силы…

А десять минут спустя Степана увели на допрос.

– Бережи вас Боже. Більше не побачимось, – сказал он на прощанье.

Принц перекрестил его по-униатски, справа налево, по длинной габсбургской физиономии стекали слезы.

И всё, последняя «подсадка» закончилась. Свободен!

На следующий день Гончаренко принимал Степана у себя в кабинете. Уже не зека – свободного человека. Обстановка была торжественная. На столе чай, порезанный кусками вафельный торт. Одет Степан был в купленный позавчера костюм.

– Вот тебе первая награда. Носи, заслужил!

Товарищ майор вручил ему и часы «Тиссо».

– Вся сеть раскрыта, все связи установлены. Остался пустяк: получить от Габсбурга-Лотрингена формальные показания. Но этим займутся уже киевские товарищи. Отправляем им наш королевский подарок самолетом. Спасибо тебе, Степа. Отработал на все сто. Прямо жалко расставаться с таким сотрудником. Но партийное слово есть партийное слово, и я его выполню. Лети на волю, исполняй свою мечту!

Видно было, что чекист, хоть и суровый человек, потеплел душой. До слез взволновался и Степан.

Вот уж воистину, les voies du Seigneur sont impénétrables!⁴⁶ Кто бы мог подумать, что из затхлой гебешной камеры, из беспросветной дыры откроется дверь в мир, где светло, ясно и солнечно! Боже! После всех мытарств и вынужденных перевоплощений наконец стать тем, о чем мечтал! После всех мучительных метаморфоз! Склизкое яйцо, мерзкая гусеница, скованная куколка – и наконец прекрасная свободная бабочка! Во Францию после истории с эрцгерцогом, конечно, лучше не соваться. Мало ли, вдруг узнают. Но мир большой. Есть Канада. Есть в конце концов США, великая страна великих возможностей. Быть Стивом Тóкаром не хуже, чем Стефáном Токáром, а Бруклин-бридж еще красивей, чем мост Мирабо.

– … и полетишь как фон-барон, – говорил майор (начало фразы захваченный вихрем мыслей Степан прослушал). – На мягком кресле, с коньячком.

Удивился:

– Куда полечу?

– В Киев. Я ж говорю, еще пустяк остался. Коварную деятельность французской разведки нужно зафиксировать на судебном процессе. Ты там можешь понадобиться в качестве свидетеля обвинения. Особенно, если Лотринген заартачится. Всё будет честь по чести, с присутствием прессы и дипломатического корпуса. А потом – всё. Ты вольная птица, полноправный гражданин СССР. Получаешь от органов путевку в новую светлую жизнь. Я же знаю, чего ты больше всего хочешь – заниматься литературой. Переводить стихи. Место в аспирантуре тебе гарантировано. Институт Тараса Шевченко, высокая марка! А хочешь – в Москву поедешь, в Институт Горького. Квартиру из нашего лимита получишь. Организуем тебе и публикации, и членство в Союзе Писателей. Со временем будешь книги выпускать. Свой проверенный кадр в литературной среде нам ого-го как пригодится. В следующий раз встретимся – буду у тебя автограф просить.

Майор встал. Протянул онемевшему Степану руку.

– Скачи, козаченько! Лети, сокіл! Високо та далеко!

И запел приятным, свежим тенорком:

Гей, десь там, де чорні води,

Сів на коня козак млодий.

Плаче молода дівчина,

Їде козак на Україну!

Гей, гей, гей, соколи,

Оминайте гори, ліси, доли!

Дзвінь, дзвінь, дзвінь, дзвіночку,

Степовий жайвороночку!

ПИСАТЕЛЬСКОЕ

Союзом писателей, в котором, по-видимому, еще постучит на собратьев по перу Степан Токарчук, я закончил неслучайно.

Всю остальную часть книги я посвящу писателям и метаморфозам, которые могут с ними, то есть с нами произойти. По понятным причинам эти превращения меня особенно волнуют.

Итак, все последующие герои будут литераторами. На их месте мне представить себя нетрудно. Мое повествование станет совсем уж личным.

В свое время я придумал несуществующий японский термин 作家道 «Саккадо», Дао Писателя. Это совершенно особый способ проживать жизнь, не похожий ни на какие другие. Как почти все Дао, это Путь непрям и непрост. Есть сугубо писательские взлеты и крушения, соблазны и опасности, интоксиканты и инструменты.

Самым главным, самым необходимым инструментом литератора, естественно, является родной язык. Потеря языка обычно равнозначна писательской смерти. Тем поразительнее очень немногочисленные случаи, когда писатель меняет свой язык на чужой, а вырастившую его культуру – на культуру иную. И не просто меняет, а умудряется вырастить на неродной почве цветы, которые покоряют сердца и души новой аудитории.

Я знаю про себя, что я бы так не смог. Мой генератор художественных текстов другими наречиями изъясняться не сможет. Меня на всю жизнь покусал «глагол времен, металла звон» и прочее мантрическое словоколдовство русской речи. «Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская – вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс». «Дуб – дерево. Роза – цветок. Олень – животное. Воробей – птица. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна». Какой же это для меня звучит музыкой – wow! Верней, батюшки-светы!

Тем таинственней трансмутация Набокова из русскоязычного писателя в англоязычного. Или Джозефа Конрада из поляков в наибританнейшего британца.

Но про эволюцию Набокова, да и Конрада фантазировать не приходится. Обе досконально изучены профессиональными литературоведами. Поэтому я выбрал автора (теперь полагается говорить «авторку»), когда-то превосходившую популярностью и Набокова, и Конрада, а сегодня полузабытую: графиню де Сегюр, в девичестве Софью Федоровну Ростопчину.

Перефразируя Толстого (он в новелле тоже появится), задаюсь вопросом: где, как, когда всосала в себя из того французского воздуха, которым она дышала, графинечка, воспитанная лубочным гей-славянином Ростопчиным, «этот дух, откуда взяла она эти приёмы»?

Про внутренний механизм превращения патриотичной русской барышни в главную французскую писательницу Второй империи мы достоверно ничего не знаем. А это значит, что у меня есть полное право стать Софьей Федоровной и объяснить читателю, как и почему со мной такое произошло.

Я/Мы Софи де Ростопшин.

Née Rostopschine

Рассказ

Эскиз гробницы ей в общем нравился. Лурдская Богоматерь посередине и по краям два святых Франциска, Сальский и Ассизский, были определенно хороши, но надпись на могильной плите привела старуху в раздражение. «Ici rеpose en notre Seigneur Jesus Christ SOPHIE COMTESSE DE SEGUR»⁴⁷ – так начиналась эпитафия, а ведь болвану скульптору был дан листок бумаги, на котором все слова написаны превосходным почерком, какому в наши времена детей уже не учат! Сердито скрепя стальным пером по бумаге, она вписала между «Софи» и «графиня» née Rostopschine⁴⁸, как делала всегда. Потом, поколебавшись, «née» вычеркнула. Это ведь не титул книги и не юридический документ, а паспорт, который предъявишь потомкам. Она не «урожденная Ростопчина», она пожизненная Ростопчина. В первую очередь Ростопчина, а де Сегюр уже после.

Девиз на кресте был «Dieu, mes enfants et mes livres»⁴⁹. Вся суть жизни, три кита, на которых она стояла. Душу – Господу, любовь – деткам, разум – творчеству.

На те же три части делился и всякий день, если не случалось чего-нибудь экстраординарного.

Утро начиналось молитвами, неспешными и подробными, с пожеланиями здоровья, благополучия и душевного мира всем живым сыновьям, дочерям, внукам, внучкам и правнукам – по бумажке, чтоб никого не забыть. Список был из двадцати четырех имен. Далее графиня поминала двух умерших детей и двух умерших внуков, которые ныне обретались в Раю, и, конечно, мужа (прости ему, Господи, все грехи, как их простила я.) Первый раз увидев Эжена, отец сказал ей: «Сонечка, у молодого Сегюра только один недостаток, но для мужа роковой. Он слишком красив, он сделает тебя несчастной. Скрепи сердце, расстанься с ним». Но влюбленная восемнадцатилетняя дурочка не послушала умнейшего человека столетия – и испила горькую женскую чашу до дна. Таков уж, видно, был замысел Божий. Чтоб обрести истинную Веру, надобно окончить школу Несчастья. Безмятежная жизнь оставляет душу не пробудившейся, истинно блаженны лишь страждущие. Не говоря уж о том, что не ведающий горестей писатель ничего путного не создаст и до сердец не достучится.

Затем наступило время семейных забот. К завтраку вышли все домашние, кто сейчас находился здесь, в замке. В маленьком шато Кермадио, где обычно жила семья дочери Генриетты, собрались те члены большого семейства, кто сумел выбраться с охваченного войной востока. В бретонском захолустье жизнь шла почти как обычно. Ни пожарищ, ни потрясений, ни голода.

Сидя во главе длинного стола, на «взрослой» его половине, графиня давала зятю Арману советы, как подмешивать в фураж солому, чтоб при нынешней дороговизне овса и сена скот за зиму не отощал, и зорко приглядывала за «детской» половиной – там беззаботно стучали вилками семеро внуков и внучек. Когда они закончили трапезу и убежали по своим прекрасным мальчишечьим и девичьим делам, предварительно подойдя к бабушке за поцелуем, беседа перешла на темы, для детских ушей не предназначавшиеся.

Тревожно было за старших сыновей и младшую дочь, запертых в осажденном пруссаками Париже. Газеты пишут, в городе страшный голод, люди съели всех кошек и принялись за крыс.

Другая боль – внучка Камилла, самая любимая из всех, сущий ангел, отрада сердца. Бедная девочка – как не вспомнить себя в ее возрасте – по безумной любви вышла за прекрасного маркиза де Бело, а он оказался в сто крат хуже покойного графа. Тот всего лишь изменял, этот же – исчадие ада, мучитель, истинно Синяя Борода, и не выпускает жертву из своих когтей, требует за развод сто тысяч франков. Где взять такую безумную сумму?

«Я буду молиться Господу, чтобы мерзавец сдох», – свирепо сказала графиня. Ее Господь был Богом Ветхого Завета, который карал злодеев огнем небесным.

До полудня она просидела с зятем в кабинете, обсуждая смету по ремонту зернового амбара – опыта по управлению поместьем у нее было больше. Потом пошепталась с девятнадцатилетней внучкой Элизабет об интимном – как сводить прыщики; погоняла девятилетнего Жака по катехизису; помирила Генриетту-младшую с кузеном Пьером.

Когда же семья стала готовиться к обеду, старуха отправилась на прогулку. Она никогда не ела в середине дня. На полный желудок не пишут.

Подготовка к третьей части дня включала в себя физическое упражнение – прогулку; смятение чувств от соприкосновения с большим миром; преодоление смятения через возвышенную умиротворенность. Именно в такой последовательности, давно выверенный ритуал.

У себя дома, в дорогом сердцу поместье Нуэтт, графиня моционировала по славным нормандским полям. В Кермадио маршрут был иным – до железнодорожной станции, к двухчасовому поезду. В прежние времена, гостя у дочери, она преодолевала небольшое расстояние за четверть часа. Теперь, постарев и погрузнев, тратила минут сорок. Двигалась мерной поступью, опираясь на трость. Лакей Сен-Жан нес зонт и складной стул. К середине пути, у окраины городка, старуха уставала и ровно пять минут сидела под одним и тем же вязом. Зато потом шла по улице прямая и величественная, слегка кивая встречным. Мужчины приподнимали широкополые бретонские шляпы, женщины приседали. Старая графиня де Сегюр была здешней достопримечательностью.

Поезд был местный, из Ванна в Кемпер. И как всегда запаздывал – французская провинциальная неторопливость. Раньше можно было с пересадкой доехать до самого Парижа, но теперь – только до Тура. Дальше неистовствовала война. Год от рождества Христова 1870-ый, худший в истории Франции, во всяком случае позорнейший, всё собирал и собирал свою кровавую жатву.

Над маленьким, кокетливо-нарядным вокзальчиком возвышалась несоразмерно большая статуя Святой Анны. Места тут были католические, набожные, за это графиня и любила Нижнюю Бретань, когда-то, во времена революции упрямо бившуюся с красными за Бога и короля. Красных Софья Федоровна ненавидела. Ей и сам couleur rouge был отвратителен – цвет страданий, требухи, месячных выделений, простыни в брачную ночь. Ни одна приличная барышня или дама не украсит корсет красной розой или гвоздикой, это делают только демимонденки.

Она не стала садиться на деревянную скамью (мало ли кто касался ее своим дерьером), а снова велела слуге разложить полотняный стул. Минут через десять прибыл состав: черный паровозик, пять вагонов – в синем билеты по три франка, в остальных – по полтора. Пассажиры из окон глазели на старуху, сидевшую посреди платформы с прямой, как у памятника, спиной и неподвижным взглядом.

Дверь синего вагона остановилась прямо перед стулом.

Спустился седоусый кондуктор Жанно, который теперь был и почтальоном – мужчин осталось мало, их забрали в армию. Все они, кого не убили, ныне томились в плену у германцев.

– Вот газета для вашего сиятельства. И бандероль.

Посылка была из Санкт-Петербурга. Шла кружным путем, через Лондон, почти месяц. Судя по форме, размеру и весу – то самое, долгожданное. Графиня взволновалась, но обертку не надорвала. Это на вечер. Выдержка у Софьи Федоровны была железная. К тому же по ритуалу сейчас следовало прочитать газету и с отвращением ее выкинуть, вместе со всей мерзостью большого мира. Его вести всегда были ужасны.

Нацепив пенсне, она развернула лист и заранее нахмурилась. Читала только заголовки.

«Гамбетта обвиняет маршала Базена в предательстве». «Армия Луары отступает». «Париж обречен?»

Услышав свое имя (слух, несмотря на возраст, был отменный), старуха скосила глаза.

– …Да, та самая графиня де Сегюр, – вполголоса говорил кондуктор даме в недурном бархатном доломане, но несколько вульгарной шляпке. – Ее сиятельство гостят у господина виконта де Френо, ихнего зятя, здешнего помещика.

Поезд стоял на станции четверть часа, и многие пассажиры вышли размяться.

– Боже, какое поразительное совпадение! Мы с дочкой как раз читали «Проказы Софи»! – Обернулась, крикнула кому-то: – Одетта, иди скорей сюда! И книжку возьми!

Появилась девочка, лет десяти, премилая. Дама с ней пошепталась.

Софья Федоровна уже знала, что последует дальше, и досмотрела газету наскоро. Весь мир катился в тартарары, не только Франция.

Алжирским евреям предоставлены права французского гражданства. Возмутительно!

В Тяньцзине китайские язычники режут европейских миссионеров. Азиатские звери!

Его святейшество провозгласил себя пленником антиклерикалов, захвативших Рим. Ужасно.

В России расследуют убийство студента, совершенное нигилистами. Этого следовало ожидать от последователей сатаниста Герцена.

Пруссаки, евреи, язычники, антиклерикалы, нигилисты ныне правят бал, ликуют, бесчинствуют. Всех их старуха ненавидела. Она много кого ненавидела и много кого любила. На свете не было ничего, к чему она относилась бы с равнодушием. Ибо в Иоанновом «Откровении» сказано: не студеное и не горячее, но теплое имам та изблевати из уст моих. Теплое, то есть не такое и не сякое, и вашим, и нашим, Софья Федоровна тоже ненавидела. Любила родных, друзей, богобоязненных и честных людей, лошадей, собак и прочих божьих тварей, свой замок Нуэтт, литературу, весну, лето и осень (гнилую французскую зиму ненавидела), всех – вообще всех детей, и особенно милых девочек, читающих книги.

Одетта подошла вместе с матерью, взволнованно дыша. В этом возрасте дети, приходя в возбуждение, шумно втягивают воздух ртом, это очень трогательно.

– Мадам… Ваше сиятельство, – почтительно заговорила дама. – Прошу прощения, что отрываю вас от чтения… Но это такая невероятная удача! Не могли бы вы подписать книгу моей дочери? Она обожает ваши сочинения!

Очень похожа на мою Валентину, и возраст тот же, подумала Софья Федоровна. Ей довольно было одного взгляда, и она знала про ребенка всё. Опыт.

– Как тебя зовут, ангел мой?

– Одетта, – еле слышно ответила девочка.

Умненькая, бойкая, нервная. Через полминуты перестанет стесняться и затараторит, уже знала бабушка двадцати внуков.

Так и вышло.

– А что такое «Рос-топ-шин»? – с трудом прочитала по слогам девочка.

Французам это имя казалось невообразимым и комичным. Отца они сначала называли «Росс-тон-шьен», «Стукни-свою-собаку», но потом научились выговаривать как положено. И комиковать перестали.

– Это русская фамилия. Я русская.

– Не может быть! – поразилась мать. – Самая любимая писательница Франции – и русская?

А девочка, наморщив лоб, спросила:

– Почему же вы пишете книги на французском?

– Chtob ty, douchenka, ikh tchitala.

– Ой, я не поняла…

– Если б я писала по-русски, ты бы тоже ничего не понимала. А я пишу для таких девочек, как ты.

Мысль малютки продолжала работать – прелестное зрелище.

– А как же русские девочки? Почему вы не пишете для них?

– Русские девочки тоже читают на французском, – ответила Софья Федоровна и засомневалась. Так было во времена ее детства: дети в семьях, где из книг знают не только библию, сначала учились читать по-французски и только потом по-русски, да и то не все. Но сейчас, быть может, иначе? У них там появилась собственная литература, в том числе и детская.

Но думать про то, что происходит в России, было неприятно. Свою родину, когда-то такую любимую, графиня тоже ненавидела. Люди, пристрастия и целые страны у нее перемещались из любимых в ненавистные в один миг.

Хотя той России, детской, счастливой, достойной любви, давно уже не существовало. Она сгорела дотла.

Даже сейчас, без малого шесть десятилетий спустя, память без труда вытянула из прошлого страшную картину.

Тринадцатилетняя Соня оглядывается с холма и видит пылающее Вороново: античный фронтон, почерневший от копоти, языки огня из окон, рушащиеся колонны. «Не оглядывайся, превратишься в соляной столп», – глухо говорит отец и задергивает шторку на карете. По его лицу текут слезы. Никогда раньше и никогда потом она не видела его плачущим.

Как измельчали времена. И как измельчали люди. Французы не сожгут Париж, отдадут врагам. А она, жалкая дочь великого отца, не сожгла свой Нуэтт, и там со дня на день будут топать своими сапожищами пруссаки, жрать на фамильном фарфоре, дрыхнуть в спальнях и пьянствовать в винном погребе…

Она написала на книге née Rostopschine, и это правда: она не Ростопчин, она недостойна сего славного имени. И главное, все равно ведь потом жить в опоганенном доме будет невозможно. Лучше уж было сжечь…

После раздражающего чтения газеты требовалось войти в состояние возвышенной умиротворенности. Со станции Софья Федоровна всегда шла на городское кладбище, где недавно был приобретен участок. Пора было озаботиться последним пристанищем, ведь восьмой десяток. Всегда думала, что упокоится у себя дома, в Нуэтт, но какой может быть покой в оскверненной земле? Дожить здесь, здесь и возлечь на вечное ложе.

Посидела перед огороженным колышками прямоугольником, сверяясь с эскизом памятника – специально прихватила с собой. Справа будет место для старшего сына, нежно любимого Гастона, светлой души. У него в жизни никого нет и не было кроме матери, незачем им расставаться и после смерти.

Думая о Грядущей Жизни, успокоилась сердцем и просветлела разумом. Вошла в состояние, нужное для работы. Пожалела лишь, что не взяла с собой карандаш – сразу бы и поправила нужное в эскизе.