Текст книги "Эгопроза"

Автор книги: Борис Акунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

– Опля. Пианистка, – сказал Келлер, когда Луиза подошла. Нисколько не удивился. Он наверное и не умел. Ходячие мертвецы не удивляются.

Сидел в ледяной воде, откинувшись – только плечи да колени торчат – будто в горячей ванне.

Тратить время на приветствия и прочие церемонии Луиза не стала. Повела себя аристократически.

– Вам, Келлер, обязательно нужно утащить самого великого поэта Италии в могилу? Ведь закончится тем, что его убьют. И виноваты будете вы.

Не удивился Келлер и внезапной атаке. С интересом смотрел на яростное лицо Луизы, которую раньше видел только тихой мышкой.

– Все умрут. Просто смерть может быть тоскливой, а может праздничной.

– Это жизнь бывает тоскливой или праздничной! А смерть всегда одинаковая. Человек хрипит или орет от боли, испускает дух и потом наступает трупное окоченение!

– Именно. А разговоров-то, – лениво протянул Келлер. – Жить надо, как на аэроплане падать. Летишь со свистом, дух замирает. Потом бум! – и всё. Эх, люблю пофилософствовать с утра, лежа в ванне. Одно из наслаждений жизни.

И оскалился, мерзавец.

– Не похоже, что вы наслаждаетесь. Губы от холода синие. Нате, согрейтесь. Это коньяк.

Луиза сняла висевшую на ремешке через плечо флягу, протянула.

– Преодоление страдания – одна из форм наслаждения, – назидательно сказал урод. – Как впрочем и коньяк по утрам.

Взял флягу. Задергал кадыком. Вернул пустую, без «спасибо».

– Сейчас я уйду, – тихо произнесла Луиза. – А ты сдохнешь. В коньяке яд. Позвать никого ты не сможешь. Перехватит дыхание. Будешь плавать тут, как кончильоне в супе. А я вернусь в город и увезу отсюда моего Габриэле.

Вот теперь Келлер переменился в лице. Все-таки умеет пугаться! Рожа побагровела, глаза засверкали. Схватился за горло.

Просипел:

– Сейчас? Сейчас?

Нет, это не похоже на испуг. Скорее на радостное возбуждение. Келлер словно прислушивался к своим ощущениям.

– Но… Я могу дышать, – пробормотал он через несколько секунд, облизнув губы. – Я ничего такого не чувствую…

В голосе звучало разочарование.

– Потому что я тебя обманула. В коньяке яда не было. Но в следующий раз я тебя убью. Увижу рядом с Габриэле – застрелю как собаку. Или зарежу, – свистяще прошипела Луиза. – Хочешь подохнуть – подыхай один. Утащить в могилу Его я тебе не дам!

– Это вызов на поединок? – ухмыльнулся Келлер. – Я такое люблю. Вызов принят, мадам!

Он поднялся из воды. Здоровенный уд стоял торчком.

Луиза отшатнулась. Побежала прочь, провожаемая хриплым хохотом.

Пугать смертью того, кто только о ней и мечтает, было ошибкой. Келлер возбудился от того, что подумал, будто сейчас умрет. У чертова психа наверное всякий раз эрекция, когда он идет в бой или выкидывает какой-нибудь опасный трюк! А оргазм наступит только в момент смерти…

Господи, что же теперь будет?

А было вот что.

Вечером Луиза в кабинете, куда по ее просьбе перенесли рояль, играла Его любимую «Апассионату». Он со слезами на глазах слушал, и она чувствовала, как начинает оттаивать Его замороженное злыми чарами сердце. Вдруг распахнулась дверь. Вошел Келлер. Наряжен он был нелепо: в широкий черный плащ, на голове шляпа со страусиным пером.

Волшебная музыка оборвалась на середине аккорда.

– Гвидо? – обернулся Габриэле. – Что это ты такой торжественный?

– Я не к тебе. Я к ней.

Встал перед Луизой, сложив руки на груди. В глазах шальные искорки.

– Вы вызвали меня на рыцарский поединок, синьора Баккара.

– Что?! – поразился Габриэле. – Ты к нему ходила? Вы поссорились? Но из-за чего?

Келлер не обращал на Него внимания.

– У нас в Городе Холокоста женщины сражаются за свободу наравне с мужчинами. Пол не имеет значения. Поэтому дуэль состоится. Согласно правилам вызванный имеет право выбирать оружие. И я выбрал.

– Что он несет?! – беспомощно посмотрел Аннунцио на Луизу. – Это какая-то очередная шутка?

Но и она на Него не смотрела. Опустила руку в карман платья. Там «браунинг». Из пистолетов, лежавших в спальне, Луиза выбрала самый маленький. Знала, что дьявол рано или поздно явится. И намеревалась исполнить свое обещание. Пусть потом Габриэле судит ее на площади. Преступление страсти страстному городу понравится. Может быть, ее даже не изгонят. Но если и изгонят, Габриэле избавится от своего злого демона. И тогда очнется.

Куда выстрелить? Надежней всего в лоб, но от нервов можно промахнуться. Надо так: сначала в грудь, а потом, когда Келлер остолбенеет, добить выстрелом в голову.

– Это будет поединок Любви и Смерти. Видишь, я нарядился во всё черное, будто гробовщик? – обратился Келлер уже к Аннунцио. – Я – Синьор Смерть, она – Синьора Любовь. Кто победит, тому ты и достанешься. Это будет потрясающий спектакль. Всем понравится.

– А, театрализованное представление, – заинтересовался Габриэле. – Ну-ка расскажи, что ты придумал.

Луиза, уже спустившая в кармане предохранитель, тоже решила послушать.

– На дороге в Опатию есть заброшенная сторожевая башня. Ну, ты знаешь. Публика расположится на склоне – как в амфитеатре, всем будет видно. Любовь, вооруженная кинжалом, поднимется на башню. Мы назовем ее «Замок Любви», всю разукрасим гирляндами. Там наверху открытая площадка. К зубцу будет прикреплен корабельный трос. Смерть, то бишь я, полезет по нему вверх. Любовь пилит кинжалом канат, я карабкаюсь. Успеет перерезать – я бухнусь вниз, переломаю себе ноги, а то и сверну шею. Если же я доберусь доверху, победа моя. Твоя подружка соберет свои манатки и уберется из Фиуме. Нам с нею здесь не ужиться. Для тебя, Габри, так выйдет лучше – иначе мы раздерем тебя надвое. Выбрать самому тебе будет трудно, а тут всё определит рок. Или я ее, или она меня.

– Я не понимаю… – пробормотал Габриэле.

Но Луиза быстро сказала:

– Я согласна.

Она знала, что сделает. Фокус наверняка в том, что канат крепкий, кинжалом не перережешь. Да и что проку, если бес сломает себе ногу. Ну охромеет. Сатане хромота не помеха.

Нет, она только сделает вид, что пилит трос. Когда Келлер приблизится, воткнет ему острие прямо в горло. Еще лучше – в глаз, до упора, как тому матросу на крыльце. Руки у Келлера будут заняты, увернуться он тоже не сможет…

– Я согласна, – твердо повторила она. – Синьор Келлер прав. Нам обоим около тебя места не хватит. Пусть всё решит Провидение – Judicium Dei, Суд Божий, как в Средние века.

Нарочно подпустила романтики. Это должно Ему понравиться.

Аннунцио молчал и всё больше хмурился. Перевел взгляд с Луизы на Келлера. Снова на нее.

Она ждала: сейчас изречет что-нибудь высокопарное. Но Габриэле сказал:

– Катись к черту, Гвидо.

И тонким голосом заорал:

– Вон!!!

Келлер озадаченно на Него посмотрел, но послушно вышел.

Луизу охватил трепет. Победила?

Габриэле обернулся.

– Укладывай чемоданы. Я распоряжусь, чтобы тебя отвезли в Венецию. Напишу записку начальнику заставы с личной просьбой пропустить машину. Мне не откажут.

Она открыла рот, но Габриэле топнул ногой.

– Ты приехала, чтобы сделать меня слабым! Стрела спущена с тетивы и летит к цели. Всё, чего ты добьешься – что она переломится на лету, но в колчан все равно не вернется. Ты испортишь мне кульминацию и изуродуешь финал! Превратишь эпическую трагедию в комедию-буфф! Немедленно уезжай! И больше сюда не возвращайся! И не смотри так жалобно, не разрывай мне сердце. Пойми: я уже не принадлежу себе. Я принадлежу Литературе!

– По крайней мере поцелуй меня на прощанье, – сквозь слезы сказала Луиза, вспомнив, как Герда слезами расколдовала Кая.

Он обнял ее и поцеловал. Губы у Него были сухие, с бумажным привкусом. Луизе показалось, что она поцеловалась с книгой.

Выбор жанра

– Мне приказано вырезать раковую опухоль под названием «республика Фиуме», и будьте уверены, синьора, я ее вырежу.

У него каменное лицо убийцы, содрогнулась Луиза. Он раздавит Габриэле, как сапог, наступивший на одуванчик.

Генерала Кавилью назначили командовать осадными войсками три дня назад. Газеты писали, что затянувшаяся комедия грозит завершиться трагическим финалом. Иностранные выражались определенней. Статья в «Фигаро» называлась «Генерал-мясник засучил рукава». У Энрике Кавильи была репутация человека, идущего к победе по трупам.

Прочитав про ультиматум, Луиза помертвела и немедленно выехала в Каттинару, где находился штаб. Не думала, что ее пустят к командующему. Но пустили.

Кавилья оборвал ее мольбы резким взмахом руки.

– Операция будет произведена сегодня. У вас три часа времени – пока не истечет ультиматум. Хотите спасти своего кумира – убедите его капитулировать.

– Я не успею! – вскричала Луиза. – Мне нужно больше времени! Хотя бы до завтра!

– Ночная кукушка? – усмехнулся страшный человек. – Хорошо. Огонь будет открыт завтра в десять утра. Пусть всё свершится в Рождество. Так будет даже эффектней. Я не верю, что у вас получится, но попробуйте. Отдам распоряжение пропустить ваш автомобиль через посты.

Опять был сочельник, как год назад, когда Луиза ехала в Фиуме первый раз, но как же всё с тех пор переменилось! Теперь машину остановили на трех постах. Лица у солдат были угрюмы. По обе стороны от шоссе насколько хватало взгляда тянулась колючая проволока.

Еще два месяца назад, когда она возвращалась этой дорогой в Венецию, всё было иначе.

За минувший год она несколько раз прорывалась в Фиуме. Но повторялось одно и то же. Луиза пробовала всё новые и новые способы уговорить Его, перехитрить, растопить оледеневшее сердце, но заканчивалось всё очередным изгнанием. В октябре она сменила тактику. Сделала вид, что смирилась, что прониклась красотой идеи о жизни, превратившейся в литературный шедевр. Продержалась целых две недели. Это была идиллия. Незадолго перед тем сорви-головы из «Дисператы» захватили пароход, перевозивший в Бразилию груз дорогих товаров. Нанялись в порту матросами, а в море под дулами пистолетов заставили капитана плыть в Фиуме. Трюм был заполнен автомобилями, и Габриэле подарил своей подруге роскошную «изотту-фраскини». Сам учил водить, они вдвоем катались по улицам и окрестностям. В какой-то момент Луизе показалось, что она победила – Ему расхотелось умирать, Ему снова хочется жить. Поддавшись моменту, она предприняла еще одну отчаянную попытку. И вновь потерпела фиаско.

Целуя ее на прощанье, Габриэле торжественно объявил: «Всё, Серенетта. В следующий раз ты облобызаешь мое мертвое чело. Прощай! До встречи на моих похоронах». Нет, Он сказал «на моей тризне».

Она уехала на краденой «изотте», рыдая, и потом жила будто в лихорадке. Читала газетные статьи, всё более зловещие, ходила по Набережной Неисцелимых – решила, что именно здесь бросится в черную воду, когда Его не станет. Часами играла на фортепиано – одна, в сумрачной гостиной с задернутыми шторами. Засыпала только с вероналом.

В ноябре блеснула надежда. По договору в Рапалло мятежный Фиуме признали вольным городом. Все были уверены, что инцидент завершен. Но Д‘Аннунцио отказался признать «позорный компромисс». Он объявил, что Город Холокоста «будет стоять до конца». Итальянцы перестали понимать, какого черта великому Барду нужно. За что «стоять»? До какого «конца»? Италия больше не восхищалась поэтической республикой. Многие стали говорить, что он свихнулся на почве мегаломании и нарциссизма. Да и в самом Фиуме началось брожение. Оттуда потоком хлынули дезертиры. Из двадцати тысяч легионеров осталось меньше трети, только самые буйные.

Но Луиза очень хорошо Его понимала. Габриэле придумал красивый финал для Книги Жизни и не желает от него отказываться. В развязке этого величественного произведения Герой гибнет за Италию. Он сказал: великое произведение способны оценить только потомки, современники слишком мелочны и приземлены.

От демаркационного рубежа до города было всего несколько километров, и машину снова без конца останавливали – теперь мятежники. Справа и слева были устроены пулеметные гнезда, из-за мешков с песком торчали орудийные стволы, у костров грелись легионеры. Лица у них были не мрачные, как у правительственных солдат, а словно ошалелые. И кажется нетрезвые.

Луиза показывала пропуск, выпрошенный у Габриэле в одну из ласковых минут. Проверяющие почтительно смотрели на размашистую подпись. Один тененте даже поцеловал ее, предварительно икнув. Отсалютовал, продекламировал заплетающимся языком: «Грядет венчание, венчание со Смертью!» Лет двадцать ему было, не больше. В один из приездов Луиза попробовала воззвать к милосердию – стала говорить, что Габриэле погибнет не один, он утащит за собой на тот свет множество совсем юных, еще толком не живших мальчиков, а ведь это страшный грех, ибо сказано: «Кто соблазнит одного из малых сих, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». «Именно – во глубине морской! – воскликнул Габриэле. – Самая красивая и печальная из сказок – про Гаммельнского Крысолова. Это я!»

Улицы города были пусты. Ни цветов, ни звуков музыки, ни смеха. Многие окна заложены кирпичом, оставлены только амбразуры. Полинявшие флаги, черные транспаранты, и на них в разных комбинациях слово Morte. «Италия или смерть», «Лучше смерть, чем бесчестье», «Плевать на смерть». Город-праздник превратился в город-похороны.

Вокруг дворца стояло оцепление из чернорубашечников, а ограду всю опутали колючей проволокой, чего раньше не было. Луизу это не удивило. Она знала из газет, что за последние недели порядки в Фиуме очень изменились. Не факт, что об этом знает Габриэле, витающий в своих лучезарных облаках. На то у нее и был расчет, самая последняя надежда: убрать лучезарность. Спустить Его с облаков на землю.

Больше всего Луиза боялась, что Габриэле откажется ее видеть, но слава богу этого не произошло. Он сам вышел к дверям, крикнул издали: «Пропустите ее, пропустите!»

Стиснул ее руки своими, в глазах слезы.

– Ты решила погибнуть вместе со мной? О, возлюбленная моей души! Finale нашей симфонии пленит и очарует Италию!

– Да. Что будет с тобой, то и будет со мной. Все равно мне без тебя жизни нет.

Он похож на больного птенца, подумала Луиза. Нос заострился, как клюв. Бородка и усы торчат, словно перья. И какой же Он маленький…

Но подавила жалость.

– Только ничего красивого в finale твоей симфонии не будет. Италия проводит тебя не аплодисментами, а свистом и шиканьем, – сказала она, когда они поднимались по лестнице. – Я привезла тебе итальянские газеты. Я знаю, что ваш Комитет общественной безопасности ввел цензуру и запретил всю не-фиуманскую прессу. Твой город Холокоста и Свободы потерял второй компонент. Теперь это просто Город Холокоста, так ведь?

Он пожал плечами:

– Свобода нужна, когда у человека есть выбор. Когда выбор уже сделан, свобода ни к чему. Остаются только Честь и Чистота.

– Вот о чести и чистоте я и хотела с тобой поговорить.

Они вошли в комнату. Луиза достала папку из своего легкого саквояжа – в этот раз она не брала с собой нарядов. Зачем, если завтра всё кончится?

– Посмотри на заголовки. – Стала вынимать газетные вырезки, зачитывать. – «ГОРОД ПОГРОМОВ. В Фиуме вакханалия насилия – грабят и избивают славян».

– Комитет докладывал мне, что славяне устраивают акты саботажа. Пусть убираются, им в Городе Холокоста не место.

– «ТЮРЬМЫ ФИУМЕ ПЕРЕПОЛНЕНЫ».

– Комитет решил, что враждебные элементы должны быть изолированы. Но я не вынес ни одного смертного приговора. Мои руки чисты.

– Пишут, что твой Комитет безопасности творит ужасные вещи, и винят в них тебя.

– Пускай. Грязь к моему имени не пристанет. Оно воссияет в веках.

– А знаешь, какое имя у тебя останется в веках? На, полюбуйся.

На стол легла карикатура. Карлик в опереточном мундире напыщенно водружает себе на голову ночной горшок, из которого льются нечистоты. Подпись: «Принц Касторка».

– Почему «Il Principe Olio di Ricino»? – удивился Габриэле.

– А ты не знал? Твои подчиненные из Комитета тебе не рассказывают? У них любимая забава: каждого арестованного они насильно поят касторкой, чтоб у человека начался неудержимый понос. Потом изгаженного швыряют в камеру. Об этой милой традиции с отвращением пишут все газеты. Вот твои честь и чистота! То, от чего ты не отмоешься, если сегодня погибнешь. Но до истечения ультиматума остается полтора часа. Еще не поздно всё остановить! Объяви, что Фиуме соглашается на статус вольного города. Разгони этот гнусный комитет. Освободи заключенных. И ты увидишь: Италия вновь полюбит тебя. Это мерзкое прозвище все забудут!

– Христа толпа тоже закидывала грязью, – скорбно молвил Аннунцио. – Насмешливо называла «царем иудейским». Его распяли на позорной крестовине, но Он воскрес и воссиял в веках. Так будет и со мною. Через час начнется закат. Я полюбуюсь тем, как золотое солнце тонет в багровых водах. На землю опустится тьма. Ее озарят сполохи орудийных залпов, и вслед за солнцем уйдет в ночь Габриэле Д’Аннунцио. Оставь пустые, суетные речи, Луиза. Я велел поставить мне кресло на террасе. Там я и погибну. Если ты со мной – идем. Если нет – прощай.

– Конечно, я с тобой, – сказала Луиза.

На широком балконе, с которого Бард бессчетное количество раз выступал перед толпами, был накрыт стол. Вместо скатерти итальянский флаг. Бутылка шампанского. Коробка сигар. Тронообразное кресло с высокой резной спинкой.

– Это знамя, забрызганное моей кровью, станет священной реликвией. Наподобие Туринской Плащаницы. – Габриэле любовно погладил шелк. – Эй, принесите синьоре Баккара стул!

– Не нужно. Я постою сзади. Я – твоя тень, и большего мне не требуется.

– Тогда тишина. Дальнейшее – молчанье.

Небо и море постепенно окрашивались в цвета заката. Маленький человек в мундире сидел, элегантно положив ноги в сверкающих сапогах на балюстраду. В одной руке бокал, в другой дымящаяся сигара. Рядом стояла Прекрасная Дама. Сзади выстроились адъютанты.

Лубочная картинка, подумала Луиза. Она единственная здесь знала, что генерал Кавилья дал отсрочку до утра. Впереди еще целая ночь. Отчаиваться было рано.

На опускающемся в море диске возникла тень.

– Дуче, это броненосец «Андреа Дориа»! – сказал один из офицеров, глядя в бинокль. – Его орудия направлены прямо на нас!

– Бумагу и ручку! – велел Габриэле. – Я напишу прощальное стихотворение, как делали перед смертью японские самураи. Жаль, нет моего Симои. Он бы оценил.

– А где Симои? – спросила Луиза. Она занервничала. Что если Кавилья передумал и начнет штурм прямо сейчас? Огромный корабль, медленно приближавшийся к берегу, был похож на подкрадывающуюся серую крысу.

– Был в разведке, попал в плен. Представляю, как ему обидно, что в такой момент он не здесь. Но тише! Это главное литературное произведение моей жизни. Я должен прислушаться к своему сердцу.

Картинно приложил руку к челу. Луиза не сомневалась, что стихотворение сочинено заранее, но обернулась и приложила палец к губам. Офицеры, все четверо, были очень молодые. Смертельно бледные. Ей стало их жалко. Подумалось: если я спасу Его, я спасу и этих мальчиков.

Ровно за минуту до семнадцати ноль-ноль – солнце уже скрылось и воздух стал сиренев – Габриэле поднял бумагу, исписанную косыми строчками.

– Возьмите и отнесите в безопасное место.

Луиза благоговейно приняла листок. Прочитала:

Алое солнце

Прощальным поцелуем

Облобызало

Мир и больше не взойдет.

О, мой последний закат!

Не уложился в три строки. И самурай обошелся бы без «О» с восклицательным знаком, подумала Луиза.

Передала реликвию самому юному из адъютантов. Тот очень охотно взял и быстро удалился с открытой площадки. Остальные проводили его тоскливыми взглядами.

Наступила неестественная, гулкая тишина. С каждой секундой делалось всё темней.

– С наступающим рождеством. Оно будет кровавым, – раздался тонкий голос Габриэле. – Гряньте же, залпы! О ночь, озарись кровавыми сполохами!

Но залпы не грянули и ночь кровавыми сполохами не озарилась.

Сзади зашевелились, зашептались офицеры.

Пятнадцать минут спустя Габриэле воскликнул:

– Кавилья блефовал! Побоялся стрелять в Итальянского Барда! Что за глупый фарс! Эй, где мой листок? Я разорву его! Такое стихотворение пропало зря!

Он вскочил, сердито протопал мимо. Луиза бесшумной змеей выскользнула следом. Главное сражение было впереди.

Во дворце царило ликование. Все кричали, обнимались, поздравляли великого Дуче.

– Вы победили, Команданте! Кавилья струсил! Эйя-эйя-алала!

Габриэле перестал злиться. Листок с прощальным стихотворением рвать передумал, бережно сложил, спрятал в карман.

Прямо в атриуме составили столы, принесли вино и угощение, начали праздновать.

Луиза смеялась, хлопала в ладоши, давала себя обнимать, а сама внутренне готовилась. В конце концов Габриэле утомится – Он вдвое, а то и втрое старше остальных. Она уведет Его в спальню. И там – речь была уже приготовлена – скажет, что викторию нужно развивать, ковать железо пока оно горячо. Зачем превращать в трагедию победу? Теперь, когда Д‘Аннунцио продемонстрировал, что его не напугаешь ультиматумами, можно говорить с правительством по-другому. Ставить ему свои условия. Какие именно, она не придумала, но это было неважно. Только бы начались переговоры – прежде Габриэле от них наотрез отказывался.

О том же ораторствовали и за столами. Что нужно потребовать признания Фиуме полноценной итальянской территорией. Теперь римские трусы не посмеют отказать. Габриэле кивал, улыбался. В сердце Луизы крепла надежда.

А потом явился Келлер, и всё пропало.

Демон постоял в дверях, положив руку на эфес кинжала, с минуту поводил туда-сюда своими глазами-угольями, послушал. Потом вдруг вынул маузер и пальнул в потолок. Наверху зазвенела люстра, посыпалась хрустальная крошка.

– Время болтовни закончилось! – крикнул Келлер. – Настал час бури! Я объехал узлы обороны! Все исполнены решимости! Хватит нам отсиживаться в этой дыре! Даешь всю Италию! Надо идти маршем на Рим! Если понадобится – с боем! Габри, веди нас! Выступим утром! Никто нас не остановит! Победа или смерть! Эйя-эйя-алала!

Все были разгоряченные, нетрезвые. Тоже заорали «эйя», заколотили в такт кулаками по столу.

– Гвидо прав! Веди нас, Дуче!

У Габриэле сверкнули глаза. И Луиза поняла: демон снова победил.

Она тихо встала, вышла во двор. Села в машину. Помчалась по черным улицам, рассекая мрак лучами фар. Освещения в осажденном городе не было.

На этой стороне ее ни разу не остановили. Легионеры праздновали у костров, пели песни, палили в воздух.

Не спали и на той стороне. Там порыкивали моторы, мерно маршировали ротные колонны, проносились мотоциклеты. Армия готовилась к завтрашнему сражению.

В штабе Кавильи горели все окна. Звонили телефоны, стрекотали телеграфные аппараты, рысцой бегали адъютанты.

– Ну что, получилось? – спросил генерал, подняв хмурый взгляд от бумаг. – Он сдает город?

Луиза заговорила. Сначала Кавилья морщился, тряс головой. Потом начал возражать. Потом надолго задумался – после того, как она спросила: «Вы хотите войти в историю как человек, убивший Барда? Чтобы имя «Кавилья» было проклято в веках?»

– Ждите здесь, – буркнул генерал. – Я в телеграфную. В Риме тоже не спят.

Отсутствовал он час и одиннадцать минут – Луиза не отрывала глаз от циферблата.

Наконец вернулся.

– Санкция получена. Но больше никаких отсрочек. Ровно в десять по дворцу будет произведен залп. Если и после этого Аннунцио в течение часа не спустит флаг, броненосец превратит его резиденцию в груду кирпичей. Я приставлю к вам своего порученца. Он отвезет вас в армейскую типографию и потом проводит до линии фронта. Не верю, что у вас получится, но попытайтесь.

Если до этого момента стрелки часов совершенно не желали двигаться, то теперь они пустились с Луизой наперегонки. От того, кто кого обгонит – она часики «Картье», или они ее, теперь зависело всё.

Чертова типография находилась неблизко, в Триесте. Пока искали, будили, доставляли наборщика, миновала полночь. Капризничала ротационная машина. Первый вариант Луиза забраковала, пришлось делать заново. На обратном пути еле ползли – дорога была забита грузовиками, конными обозами, войсками. Когда наконец добрались до передовой, уже светало.

– С богом, синьора Баккара, – стал прощаться адъютант, милейший человек, за эту бесконечную ночь они почти подружились. – Ах, если б вам удалось убедить Барда! Поверьте, у нас у всех сердце кровью обливается, но приказ есть приказ. И он будет выполнен. Это безумие должно быть остановлено, иначе…

Остаток фразы был не слышен – неподалеку гулко ударила пушка. Сразу вслед за этим застучал один пулемет, другой, третий. Загремели одиночные выстрелы, слились в сплошную пальбу.

– Что?! Почему?! – крикнула Луиза, схватив офицера за локоть. – Ведь до десяти часов еще…

Он бросился к будке блок-поста. Луиза за ним.

Через стекло было видно, что капитан кричит в телефонную трубку, потом слушает. Свободной рукой сдернул кепи, вытер рукавом лоб.

Теперь стрельба грохотала везде – вблизи, вдали.

Вышел. Прокричал в ухо:

– Это не мы! В километре отсюда открыли огонь по нашей позиции. Наши ответили. И пошло-поехало. В шестнадцатом, во время рождественского перемирия на Изонцо, случилось то же самое.

– Значит… корабль откроет огонь по дворцу прямо сейчас? – произнесла она упавшим голосом. Капитан не расслышал. Пришлось повторить.

– И наступление, и артобстрел начнутся, как назначено. Еще не все подразделения развернуты. Но перестрелка уже не прекратится. Всё кончено, синьора. Вы никуда не едете. Мы возвращаемся в штаб.

– Нет. Я поеду! Прощайте.

Капитан догнал ее, взял за плечо – вежливо, но решительно.

– Невозможно. Вы попадете под перекрестный огонь. Не хватало мне еще этого на совести.

Луиза понуро опустила голову. Закрыла лицо платком, затрясла плечами, изображая истеричные рыдания.

– П..пожалуйста… Попросите для меня стакан в-воды, – пролепетала она.

Капитан кинулся обратно в будку.

Тогда Луиза быстро села в машину, включила мотор, изо всех сил нажала на педаль.

«Изотта-фраскини» взрычала стосильным мотором, понеслась, набирая скорость в ту сторону, где гремело и рокотало. В Фиуме.

В зеркале мелькнул выбежавший капитан, он размахивал руками.

Но Луиза перевела взгляд на дорогу и смотрела только вперед – чтобы не испугаться. Вокруг было страшно.

Прямо на обочине фонтанчиками взметалась земля. Из окопов и пулеметных гнезд высверкивали огни. Свиста пуль было не слышно – должно быть, заглушал рев двигателя, но несколько раз тошнотворно лязгнуло по крыше.

Этот ужас длился минуту или две. Потом дорога свернула за гору, начался спуск к городу, и стало потише. Луиза покрутила ручку, опустила стекло. На окраинах Фиуме в нескольких местах – там, где вражеские позиции были ближе всего – тоже постреливали, но уже не так густо.

Прорвалась!

И только она это подумала, как машину повело вбок и начало разворачивать. Луиза еле успела вывернуть руль, нажала на тормоз. Сзади звонко разлетелось стекло.

Луиза с визгом выпрыгнула, распласталась на дороге.

По автомобилю откуда-то бил пулемет. На полированной дверце будто само собой возникло многоточие.

Отталкиваясь локтями, Луиза доползла до кювета, скатилась вниз, в жидкую грязь. Высунула руку, замахала дамской шляпкой. Стрелять перестали. Тогда, очень осторожно, вылезла, готовая в любой миг спрыгнуть обратно.

Огня по ней не открыли, но левое заднее колесо было пробито.

Что делать? До города оставалось километра три, и там по длинной набережной до дворца почти столько же.

Габриэле показывал, как менять колесо. На задней дверце прикреплено запасное. В багажнике есть такая штука, называется домкрат. И эти, как их, которыми крутят.

Роковая ошибка. Драгоценное время было потрачено впустую. Луиза даже не сумела отвертеть все болты, не хватило силы. Только ободрала и перепачкала пальцы.

Взглянула на часики – ахнула. Пять минут десятого!

Бросила железку, взяла из машины папку. Побежала по дороге.

Снова ошибка. Надо было не бежать, а быстро идти. Успела бы. От бега же только сорвала дыхание и потом никак не могла его восстановить. Через каждые пять минут приходилось останавливаться – темнело в глазах.

Вот наконец начались городские дома. Они будто зажмурились от страха – ставни и жалюзи всюду закрыты. Не видно и людей. Ушли в горы или попрятались. Несколько раз мимо на большой скорости пронеслись грузовики. Кузова щетинились штыками.

Снова Луиза соперничала со стрелкой. Но теперь проигрывала.

На Пьяцца Зиччи оказалась без четырнадцати минут десять. Попробовала бежать, но согнулась от колотья в боку. Упала на колени, хватая ртом воздух. Поднялась, засеменила дальше. Ровно в десять повернула на Виа Адамич, что вела прямо к дворцу. До него – шагов триста.

Море осталось за спиной. Оттуда грянул гром.

Луиза обернулась. Массивный, утюгообразный броненосец был окутан дымом.

Затрещало, загрохотало с противоположной стороны.

Снова повернулась. И закричала: прямо над террасой, с которой Габриэле всегда выступал перед народом, зияла дыра. Сверху взметнулось серое облако.

Только бы, только бы Он был жив!

Не помня себя, забыв о сорванном дыхании, а может быть и вовсе не дыша, Луиза кинулась вперед. Бежать пришлось вверх, но трудно не было. Было страшно.

Второго залпа не последовало. Генерал сказал: в одиннадцать.

Бормоча молитвы, Луиза взбежала по ступенькам. Часовых не было. Никого не было. Колыхнулась надежда: все эвакуировались, Его здесь нет!

Но внутри, в атриуме, толпились люди.

– …и этот час настал! Вострубил Ангел! Сотворились град и огнь, пали на землю! – кричал знакомый голос. – Пролилась кровь! Вот, смотрите! Это цвет нынешнего дня! Царственный пурпур Холокоста!

Самого Габриэле было не видно – Его заслоняли спины.

Луиза растолкала всех, протиснулась. Габриэле показывал всем красную ладонь. Еще раз провел ею по окровавленному лбу. Снова воздел.

– Это кровь вашего Дуче! Готовы ли вы пролить свою?

Все зашумели, закричали. Луиза бросилась к Нему.

– Ты ранен? Покажи!

– Задело куском штукатурки. Ты вернулась, чтобы разделить со мною ложе смерти, Серенетта? Когда ты исчезла, я подумал: она избрала жизнь. Но ты вернулась!

Слава богу, всего лишь ссадина на скальпе. Там близко сосуды, потому и обильное кровотечение.

– Рана грязная. Нужно немедленно обработать, чтобы не было заражения крови, – озабоченно сказала Луиза, зная Его мнительность. – Поднимемся к тебе в кабинет. Там есть аптечка. Скорее!

– Почему скорее?

Но всё же дал себя увести.

– Потому что остается мало времени. – Она взглянула на часы. – Сорок семь минут.

И потянула Его за руку. Они уже шли коридором.

– До чего?

– Ровно в одиннадцать броненосец откроет сплошной огонь, и всё здесь превратится в развалины.

– Откуда ты это знаешь?

– Я была у генерала Кавильи.

Остановился.

– Что?! Зачем?

– Попыталась тебя спасти. В последний раз.