Текст книги "Эгопроза"

Автор книги: Борис Акунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

– Простите их и простите меня, сударыня, – пролепетал прелат. – Мы все сотканы из предубеждений и ложных представлений, мы приучены смотреть на женщин как на полуодушевленных созданий. Но верно и то, что я никогда не встречал женщин подобных вам. Таких, вероятно, больше и нет. Либо же вы женщина только по видимости.

– Увы, я женщина, я чересчур женщина. – Елена печально вздохнула. – Мой разум и моя душа помещены вот в эту тюрьму, тюрьму моего тела. – Она положила руку на грудь, впрочем едва оттопыривавшуюся под наглухо, до самого горла, застегнутым платьем. – И всю жизнь узница бьется о стены плоти, которая давит, душит, не дает вырваться.

– О, как мне это знакомо! – воскликнул Д’Эстре. – Потому я и надел это облаченье. – Он тоже коснулся своей пурпурной груди. – Вот мой заслон от грязи мира и собственной плоти.

– А мой – вот.

Она вдруг стала расстегивать платье. У кардинала расширились глаза – что она делает?!

Под платьем однако была не обнаженная кожа, а грубая мешковина.

– Вместо нижнего белья я ношу рясу-власяницу, с одиннадцати лет, когда приняла обеты, – сказала Елена. – Не из благочестия, а чтобы мое тело знало: оно мне слуга, а не господин. Его участь – жить в чистоте, но скудости, много работать и не ведать роскоши.

– Вы облата?! – воскликнул кардинал. – Так вот почему вы не вышли замуж несмотря на красоту и богатство.

Она рассмеялась.

– Я вижу, среди моих достоинств ум вы не назвали.

– Кому нужен ум от супруги? Особенно столь острый и глубокий, как ваш, – засмеялся и Д’Эстре, испытывая странное чувство, в котором смешивались радость, изумление и, пожалуй, недоверие – наяву ли всё это. Нечто подобное, вероятно, ощущает человек, оказавшийся на необитаемом острове, давно смирившийся с мыслью, что до скончания века будет прозябать здесь один, и вдруг увидевший еще одну живую душу. – Однако при таком отце да с таким приданым в жены взяли бы даже Горгону. Обет целомудрия, освященный церковью – отличная защита. Жаль я в шестнадцать лет до этого не додумался. Поблизости не было бенедиктинских монастырей. Став облатом, я сохранил бы чистоту и не был бы вынужден носить это скучное облачение и тратить столько времени на скучные обряды. В одиннадцать лет вы были умнее, чем я в шестнадцать, мадемуазель. Однако почему же никто не упоминает о вашем облатстве?

Удивительно, как легко, безо всякой опаски проговорилось про скуку церковных обрядов. Сказанные кардиналом, такие слова повергли бы в ужас любого собеседника, но не эту поразительную женщину. Она лишь понимающе кивнула, а на вопрос ответила:

– Потому что никто об этом не знает. Это мое частное дело, мои личные правила жизни. Мой отец узнал, когда мне было уже восемнадцать и он привел первого жениха, блистательного капитана Марко Контарини, героя турецкой войны и племянника дожа. Бедный папочка. Он был совершенно убит, грозился получить у его святейшества освобождение от обетов и даже отправил в Рим ходатайство. Но я тоже написала письмо понтифику, а поскольку я знала канонические законы и владела теологической цитатикой намного лучше, чем папочка, капитул принял мою сторону.

– Однако вы сказали «первый жених». Значит, были и другие?

– Да, был второй – семь лет спустя, когда по Европе разнесся слух о дивной деве, что подобна волшебной птице Харадр, ведающей тайны неба и земли.

Тон был весел, но взгляд карих глаз внимателен – сначала испытующ, затем стал приязненным. Д’Эстре понял, что он взвешен на весах и не найден легким.

– И явился в Венецию один германский принц, увлеченный алхимией, чтобы показать мне свои формулы. Ныне он уже взошел на престол, поэтому не буду называть имени. Я сказала горе-исследователю, что его изыскания совершенно нелепы, что Трансмутация физических элементов в принципе невозможна. Перевела разговор на музыку, в которой принц разбирался намного лучше, имела неосторожность запеть. Вдруг глупый юноша взял и попросил моей руки. Что было с папочкой! Он всегда мечтал, что я стану августейшей особой, новой Катериной Кипрской. Пришлось вынести мольбы, даже рыданья, но я выстояла. Господь придал мне стойкости.

Последняя фраза заинтересовала кардинала даже больше, чем занятная история о сватовстве германского принца. Кто это, догадаться было нетрудно. Когда много лет занимаешься конфиденциальной дипломатией, знаешь привычки и увлечения всех государей. Должно быть, Иоганн-Георг Саксонский, увлекающийся алхимией и музыкой.

– Вы веруете в Бога? – удивился Д’Эстре. – Я пришел к убеждению, что люди смелого, самостоятельного ума (а вы безусловно принадлежите к высшему разряду этой породы) не привыкли полагаться на веру. Ум всегда ищет научных доказательств, а существование Бога ведь научно недоказуемо.

Никогда и никому не говорил он подобных кощунств. А мадемуазель Корнаро нисколько не удивилась.

– Верю, но не так, как предписывает церковь, – преспокойно ответила она, будто речь шла о некоем теоретическом и совершенно невинном предмете. – Концепцию Бога я перестала рассматривать в четырнадцать лет как маловероятную. Моя гипотеза (а гипотезы в отличие от аксиом содержат элемент допущения) такова: хоть материя, сиречь тело, тленно и смертно, но дух бесплотен и потому нетленен, а стало быть должен сохраняться и после физического умирания. Поэтому я построила свою экзистенцию по закону, который я называю «Обратная евхаристия».

– Что это значит? – в волнении спросил Д’Эстре, которого всю жизнь занимал вопрос о нетленности духа. Быть может, судьба привела его сюда, в Падую, ибо здесь наконец сыщется ответ?

– Церковный обряд евхаристии символически обращает хлеб в Тело Божье, а вино – в Божью Кровь. Делает материальное нематериальным. Я же решила, что поступлю со своей материей обратным образом. Дематериализую свое тело. И власяница под платьем – часть этого обряда. Все страшатся смерти, я же предвкушаю ее с радостным предчувствием, а чтоб провести земное время с максимальной пользой и приятностью, развлекаю свой разум научными загадками. Некие знаки сулят, что это глупое мясо (госпожа доттора пренебрежительно хлопнула себя по бокам) уже скоро превратится в эфир, а эта пульсирующая влага (тонкий палец показал на запястье) прольется на алтарь следующей жизни.

– Знаки? Какие знаки? – нахмурился кардинал. – Что-нибудь мистическое?

– Мистического не существует, – назидательно молвила Елена. – Мистическое – всего лишь явления, пока еще не объясненные наукой. А мои знаки вполне очевидны. Хрипы в легких, ночное потовыделение, утренняя слабость. Полагаю, в неотдаленном времени мои наблюдения за детским возрастом человеческой цивилизации прекратятся, и слава богу. Признаться, я не люблю детей и не испытываю никакого умиления глядя на их неопрятную возню. Phthisis откроет мне двери в иной мир, надеюсь, более взрослый, чем этот.

Диагноз был произнесен с таким глубоким удовлетворением, что Д’Эстре даже испытал нечто вроде зависти.

– Очень надеюсь, что вы еще поживете на этом свете. И что у меня будет возможность вновь вас видеть, – сказал он. – Я непременно вернусь в Падую.

Кардинал вдруг подумал: не такой уж плохой кандидат Барбариго. Во всяком случае можно написать королю, что к падуанцу следует приглядеться получше, а для этого имеет смысл наведаться к нему вновь. И может быть, не раз. Потому что…

– Знаете, что мне сейчас пришло в голову? – Кардинал провел рукой по полуседой эспаньолке, увлеченный новой мыслью. – Хоть я и бородат, но в этом похожем на женское платье наряде я не мужчина. А вы в вашей власянице под дамским платьем не женщина. Мы с вами два человека in forma pura²⁶, два человека из далекого будущего, когда не останется ни грязи, ни греха, люди научатся производить потомство не по-скотски, а в каких-нибудь колбах и им не нужно будет делиться на два пола. Человечество вернется в Рай.

– Вы хотите сказать, что мы с вами райские создания? Вроде серафимов?

Елена прыснула. Не выдержав, рассмеялся и Д’Эстре. Обоих охватил приступ веселья, они смеялись и всё не могли остановиться. Сезар и не помнил, когда ему было с кем-нибудь так легко и хорошо, как в этот момент.

Но смех Елены перешел в кашель, тоже неостановимый. Она вытянула из рукава платок, зажала рот, отвернулась. Ее острые плечи сотрясались.

Кардинал встал, налил из графина воды.

– Смочите горло.

Она взяла стакан, отпила, и кашель стих. Однако сидела в той же позе, опустив голову – должно быть, ей нужно было отдышаться.

– Как же мне хорошо в вашем обществе, – сказал Д’Эстре. – А еще меня согревает мысль о том, что… Что я не один. Если разрешите, я буду навещать вас. Как только позволят обстоятельства, я приеду вновь. И мы будем с вами разговаривать обо всем на свете.

Елена обернулась. Ее лицо было очень бледным, но губы улыбались.

– Не приезжайте, друг мой, – мягко и спокойно молвила она. – Вы меня вряд ли застанете. Теперь всё произойдет очень быстро.

И показала окровавленный платок.

– Таинство свершилось. Моя кровь превратилась в вино.

Прекрасная и премудрая Елена

НЕНАПИСАННАЯ НОВЕЛЛА

По первоначальному замыслу к новелле про женщину, выбравшую мужскую жизнь, должна была примыкать новелла про мужчину, который решил стать женщиной.

Я заранее знал, кто будет моим героем: шевалье д’Эон. Тот самый, которым была заинтригована знаменитая старуха Загряжская. «Не хочу умереть скоропостижно, – говорила она. – Придешь на небо угорелая и впопыхах, а мне нужно сделать Господу Богу три вопроса: кто был Лжедмитрий, кто Железная маска и шевалье д'Эон – мужчина или женщина?» О знаменитом французе (или француженке) тогда судачили по всей Европе.

Обстоятельства этой неординарной судьбы таковы.

Шарль-Женевьева-Луи-Августа-Андре-Тимотея д’Эон де Бомон (обратите внимание, что половина имен женские) в первой половине своей долгой жизни был ловким дипломатом, игравшим важную роль в европейской политике, и доблестным кавалеристом, а вторую половину прожил дамой, нося женское платье. В неюном сорокашестилетнем возрасте Эон совершил поступок, который и в сегодняшнем мире требует немалой смелости, а в 1774 году стал просто бомбой и многолетним незатухающим скандалом. При этом шевалье д’Эон, то есть шевальера (la chevalière) д’Эон не пряталась в задних покоях, а появлялась на людях и в свете, вела весьма активный образ жизни, шокируя и интригуя современников. Светские дамы и кавалеры, даже биржевые игроки заключали пари и делали огромные ставки, а потом уговаривали загадочную персону «предъявить доказательства» принадлежности к тому или иному полу. Когда Эон с возмущением отказался… отказалась, спорщики даже составили заговор, собирались похитить объект пари и выяснить интересующий их вопрос насильно. Но Эон помимо прочего был искусным фехтовальщиком и не расставался со шпагой даже в дамском платье, поэтому его оставили в покое.

Шли годы. Эон пережил всех участников пари, умер на девятом десятке, в 1810 году. И лишь при осмотре тела загадка разрешилась. Выяснилось, что Эон был обыкновенным, физиологически совершенно нормальным мужчиной. Сохранился фотографически скрупулезный рисунок главного, неопровержимого доказательства, сделанный с натуры (желающие могут погуглить и полюбоваться). Старуха Загряжская об этом так и не узнала, ибо результаты осмотра тогда не были преданы гласности. Но Господь Бог при встрече, конечно, рассказал почтенной даме правду.

Самым интересным в истории Эона мне казалось то, что эта трансформация, кажется, не была вызвана эротическими предпочтениями. Шевалье не увлекался ни мужчинами, ни женщинами, по-видимому он был асексуален. Тогда получается, что носить платье и жить по-женски Эон выбрал по каким-то иным соображениям. Идейным? Экзистенциальным? Еще каким-то?

Мне рисовалась личность недюжинная, свободная от всяких предрассудков и зависимостей, обладавшая несказанной храбростью прожить хотя бы вторую половину жизни так, как ей хотелось – и плевать на всех.

Помню, как в детском саду меня интриговали девочки: их тихие игры в куклы и цветные стеклышки, их заплетенные косички и бантики. Я так заинтересованно наблюдал за поведением этих таинственных существ, что заслужил от товарищей обидное прозвище «девчачника». Иногда девочки меня принимали в игру, и я честно пытался ею увлечься, но не получалось. Пробовал представить – каково это: быть девочкой. Мне казалось, что очень трудно и как-то страшновато. В конце концов я пришел к выводу, что мне несказанно повезло родиться мальчиком, и к девочкам я стал относиться с жалостью. Да, я продукт среды и эпохи, построенной на гендерной стереотипизации, признаюсь и каюсь. Несомненно именно поэтому я внутренне относился к стремлению Елены Корнаро жить «по-мужски» с полным пониманием, а выбор шевалье Эона меня поражал. Сегодня-то такое не штука, но в мизогинном восемнадцатом столетии?! Представить себе внутренний мир человека, совершающего подобный шаг, казалось мне очень интересной писательской задачей.

Закончив реконструкцию метаморфозы, которая могла произойти в душе моей венецианки, я с охотничьим азартом углубился в изучение биографии Эона. Книг и даже романов о нем-ней написано немало, чрезвычайно писуч был и сам фигурант. Однако вскоре мне стало ясно, что верить Эону следует не больше, чем барону Мюнхгаузену, а большинство других авторов с аппетитом пересказывают всякие явно неправдоподобные мифы.

В конце концов я добрался до очень спокойной, взвешенной и объективной книги двух французов, Октава Омбера, дипломата, и Фернана Жуслена, историка, которые в самом начале ХХ века по случайности, у старьевщика, выкупили весь личный архив Эона, после смерти человека-загадки провалявшийся почти сто лет неразобранным. Там было множество документов, они расставили все точки над i.

Раскрывающаяся картина настолько скучна, что понятно, почему последующие биографы обычно предпочитали питаться колоритными легендами. Я тоже был разочарован.

Увы, новеллы о превращении мужчины в женщину не будет.

И все же вкратце перескажу истинную историю прославленного мистификатора, восстановленную по документам. Она все равно про метаморфозу, только вызванную не высокими, а низкими мотивами.

Шарль д’Эон де Бомон, выходец из мелкопоместного бургундского дворянства, по духу и темпераменту был классическим авантюристом XVIII века: бесстыдным, оборотистым, дерзким, даже бесстрашным, всеми правдами и неправдами рвавшимся к успеху. Он сделал блестящую карьеру на поприще секретной дипломатии, которой Версаль отводил очень важную роль в своей политике. При короле Людовике XV существовало нечто вроде дипломатической спецслужбы, Secret du Roi («Королевский секрет»), эмиссары которой активно вмешивались в политическую жизнь других стран. Накануне Семилетней войны (1756–1763), в которой Франции предстояло столкнуться с двумя сильными врагами, Англией и Пруссией, Secret du Roi отправил ловкого молодого человека в Санкт-Петербург с миссией огромной важности. Отношения с российским двором были испорчены и даже разорваны из-за шалостей прежних французских дипломатов (в частности, знаменитого маркиза де Шетарди, сначала устроившего переворот в пользу Елизаветы, а потом вызвавшего ее гнев своей неуемной активностью). Главным врагом Франции считался всемогущий канцлер Бестужев.

Эон посетил далекую страну три раза, проявил чудеса предприимчивости. Кого-то обаял (он был большой шармёр), кого-то подкупил, кого-то переинтриговал и совершил невозможное: Россия вступила в войну на стороне Франции, а Бестужев отправился в ссылку.

Удостоенный королевской милости и награжденный по заслугам, шевалье замыслил следующий карьерный шаг. Поскольку заговорили пушки, а дипломатия временно отодвинулась на второй план, Эон поступил в драгуны. На военном поприще он тоже проявил себя молодцом и даже героем. Был несколько раз ранен, стал кавалером высокочтимого ордена Святого Людовика.

Тут начались переговоры о мире, дипломатия вновь стала актуальной – и карьерист сменил мундир на камзол. Теперь он отправился в Лондон – согласовывать приемлемые условия для Франции (она проигрывала войну). Опять идеально выполнил задание. И был назначен (невероятный для мелкого дворянчика взлет) временным полномочным посланником в Лондоне – пока Версаль не пришлет постоянным послом знатного вельможу, как того требовал тогдашний этикет.

В этот момент Эон совершил роковую, довольно обычную для честолюбца ошибку: он зарвался. Вообразил, что король, высоко ценя столь ценного помощника, вопреки всем традициям назначит его своим официальным амбассадором. За два месяца в должности ВРИО шевалье всячески пускал англичанам пыль в глаза, устраивал великолепные приемы и прочее, потратив кучу денег из представительского фонда. Потом прибыл настоящий посол (генерал, герой войны, граф-маркиз-барон), потребовал от нахала вернуть израсходованные казенные средства, и Эон смертельно обиделся. Он затеял публичную войну со своим начальником – с газетным и судебным скандалом, с оскорблениями и угрозами. Англичане злорадствовали, французы морально страдали. Вконец закусив удила, Эон стал шантажировать собственное правительство, сулясь опубликовать секретные документы, оставшиеся у него от тайных заданий.

В конце концов после долгой склоки дискредитированный посол был вынужден покинуть свой пост. Но у разбитого корыта остался и победивший шевалье: без места в жизни, без родины, без средств к существованию.

И здесь его приключения повернули в мягко говоря нетривиальную сторону.

Началось всё с того, что один из многочисленных врагов Эона опубликовал сатирический памфлет (тогда это было в моде), где утверждалось, что шевалье – переодетая женщина или гермафродит. Эон был субтилен, миловиден, тонкоголос и изящен, а кроме того никогда не замечался в амурных связях. Дурацкая инсинуация осталась бы без последствий, если бы сплетне не был придан вид достоверности. Этому поспособствовала знаменитая княгиня Воронцова-Дашкова, бывшая подруга новой императрицы Екатерины, изгнанная из России за непомерную хвастливость (она приписывала всю заслугу екатерининского восхождения на престол себе). Княгиня была большая любительница всяческого хайпа. Она путешествовала по европейским столицам, повсюду желала произвести впечатление и поведала лондонскому бомонду увлекательнейшую историю. Якобы шевалье д’Эон добился дипломатического успеха в Санкт-Петербурге благодаря тому, что прибыл туда в виде барышни. Он-де получил место чтицы при царице Елизавете и завоевал ее расположение. (Этот нелепый вздор будет потом кочевать по всем биографиям и даже попадет в современные энциклопедии).

Но публика поверила. Еще бы – такая свидетельница, настоящая Russian princess! Тут-то и началась эпидемия азартных пари, общая сумма которых исчислялась чуть ли не в сотнях тысяч фунтов.

Эон сначала смеялся, потом раздражался, потом возмущался, грозил кому судом, кому дуэлью. А потом вдруг притих и задумался.

Дела его шли из рук вон скверно. Жить не на что, карьера разрушена и другой не будет, одолевают кредиторы, возраст уже нерадостный.

И прибыл к нему тайный посланник от французского правительства – изобретательнейший и ловчайший Карон де Бомарше, подобно своему Фигаро часто бравшийся за всякие хитроумные дела. Он предложил сделку. Эон, во-первых, возвращает секретные документы, а во-вторых, публично объявляет себя женщиной и начинает носить дамское платье. Второе было необходимо французской короне для того, чтобы впредь любые обвинения и козни со стороны столь скандальной особы никем всерьез не принимались. (Эон знал много такого, что могло доставить Версалю неприятности).

Шевалье поколебался, поторговался, выговорил пожизненную пенсию (12 тысяч ливров в год), оплату долгов и еще особую сумму на то, чтобы одеться приличным дамским образом – немаленький по тем пышным временам расход.

Потом Эон сделал каминг-аут, нацепил юбки и кринолин, заказал пышный парик – и превратился из шевалье в шевальеру. Как видите, причина была совсем не такой, что мне воображалась.

Вот отрывок из письма, в котором Эон с присущим ему юмором описывает свою смену гендера: «Ныне, вынужденный снять мундир и отцепить саблю, я ощущаю себя лисицей, потерявшей хвост. Я пытаюсь ходить в туфлях на высоких каблуках и чуть не свернул себе шею; вместо реверанса по привычке снимать шляпу я пару раз сдернул свой трехъярусный парик. Я очень похож на Екатерину Петровну [он имеет в виду будущую Екатерину I], когда Петр Великий только-только изъял ее из солдатской казармы и на глазах у всего двора обучал ходить на задних лапах».

Ничего, Эон привык, да еще и во вкус вошел. Стал блистать в обществе, интересничать, наслаждаться жадным вниманием публики. Прощеный, вернулся во Францию. Там и вовсе разошелся, так что правительство велело ему ехать в провинцию и вести себя поскромнее. Но важные гости со всей Европы навещали госпожу д’Эон и в провинции. Несколько раз мадемуазель просилась назад в мужчины, но превратиться в месье ей не позволили – имелся ведь письменный (сохранившийся до наших дней) договор.

Тогда шевальера перебралась в Англию – якобы выручать оставшееся там имущество. Она нашла в этой свободной стране новый источник дохода: гастролировала, устраивая фехтовальные поединки. Всех побеждала, зарабатывала много денег.

Потом праздник закончился. Во Франции произошла революция, и выплата королевской пенсии прекратилась. Шевальера д’Эон объявила себя «гражданкой Эон» и даже якобинкой, но республику это не подкупило. Закончились и фехтовальные спектакли – во время одного из них пожилую даму покалечили.

Доживал Эон в бедности, на подачки и подарки от случайных зевак. Только по этой причине он, по-видимому, продолжал носить женское платье – иначе кому бы был интересен одинокий старик.

Нет, это совсем не пара моей Елене Корнаро. Пусть гендерная метаморфоза останется хлопком одной ладонью.