Текст книги "Вместе (ЛП)"

Автор книги: Азура Хелиантус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Я почувствовала, как слёзы нещадно обжигают глаза от этой нереально сильной, бьющей наотмашь декларации.

– И я до сих пор не могу привыкнуть к тому, какое это конченое везение – быть любимым тобой так же отчаянно, как я люблю тебя. Порой по ночам я всё ещё подскакиваю в холодном поту с железобетонной уверенностью, что всё это – просто сон. И именно поэтому я хочу скрепить наши узы в самый последний раз. Теперь, когда ни одна тварь во вселенной больше не сможет нас разлучить.

Данталиан щелчком раскрыл бархатную коробочку, и мой взгляд упал на два кольца, покоившихся на чёрной подушечке: они были отлиты из чистого золота, и на одном была выгравирована луна, а на другом – звезда. Я больше не могла сдерживаться, и слёзы крупными каплями хлынули по моим щекам.

Я встретилась с ним взглядом.

– Ты выйдешь за меня, флечасо?

Мне на секунду показалось, что в лёгких закончился воздух. И пускай мы собирались пожениться уже не в первый раз, это был самый первый раз, когда мы оба искренне этого хотели. А главное – никто из нас никогда в жизни не рассчитывал, что судьба подарит нам вторую попытку. Мы думали, наше время вышло, а оно, чёрт возьми, только начиналось.

Вокруг нас воцарилась звенящая, наполненная диким ожиданием и эмоциями тишина.

– Да, – прошептала я, прежде чем сорвать голос и заорать на весь сад: – Да, чёрт возьми, я согласна! Да, да, да!

Ребята взорвались оглушительным боем аплодисментов, свистом и счастливыми воплями. Я смеялась над собственным сумасшедшим энтузиазмом, пока слёзы продолжали градом катиться по лицу. Одним порывом я рухнула на него, буквально засыпая его лицо и губы мягкими, хаотичными поцелуями, пока его мощные руки намертво смыкались на моей талии.

– Я, блядь, на секунду реально испугался, что ты скажешь «нет», – тихонько рассмеялся он, зажмурившись с самым безмятежным выражением лица, какое я вообще когда-либо у него видела.

Он немного отстранился, чтобы бережно насадить на мой безымянный палец кольцо – то самое, с выгравированной звездой. Я дрожащими пальцами проделала то же самое с его обручалкой. Он прижал свою левую ладонь – огромную, смуглую – к моей руке, разглядывая два золотых ободка со счастливой улыбкой.

– Мы сделали это, – прошептал он.

Я кивнула: – Мы сделали это.

К нам подошёл Эразм, держа в руках два пластиковых стаканчика: – Не бог весть что, но это лучшее, что мне удалось намутить по-быстрому. – Он неловко пожал spalle.

Химена выросла рядом с ним и, коротко крутанув пальцами, с помощью магии заставила материализоваться в воздухе знакомый древний пергамент, изрядно потрёпанный временем. Она весело подмигнула мне, и в этот миг до безумия напомнила своего отца.

– Предлагаю не терять времени даром. – Рутенис бесцеремонно вырвал пергамент из её рук со своей дежурной «нежностью». – Вы готовы? Естественно, готовы. Вы же, блядь, это уже делали!

– Очень надеюсь, что в этот раз попытка финальная, – подколола я.

Данталиан прильнул к моему уху, слегка прикусив мочку: – Теперь тебе от меня никуда не деться.

Заклинание Divide et Impera, произнесённое Рутенисом при поддержке Эразма и Химены, в этот раз прозвучало совершенно иначе, нежели в первый раз. Оно вышло тёплым, интимным, похожим на уютный семейный обряд. Но при этом – в тысячу раз более мощным и концентрированным. Потому что теперь мы слишком многое знали. Например, то, через какой кромешный ад нам пришлось продираться, чтобы оказаться ровно в этой точке.

В момент произнесения брачной клятвы Данталиан развернулся ко мне, сияя улыбкой: – Semper amemus, semper fidelis, semper et in aeternum. Animae duae, animus unus: serva me, servabo te. Ubi tu Gaius, ibi ego Gaia.

Я встретила его взгляд с такой же счастливой улыбкой: – Semper amemus, semper fidelis, semper et in aeternum. Animae duae, animus unus: serva me, servabo te. Ubi tu Gaius, ibi ego Gaia.

– Печать, – шепнула Химена, напоминая о финальном аккорде, который мы бы в любом случае никогда не смогли забыть. Фраза, которая была выжжена глубоко внутри каждого из нас.

– Ab imo pectore, tecum.

Я увидела, как он закрыл глаза, и мгновенно догнала, что он делает. Последовав его примеру, я принялась нащупывать внутри себя ту самую фиолетовую нить, которая отныне связывала нас на веки вечные, ведь теперь никто из нас не мог умереть.

Собрав в кулак всё мужество, я настежь распахнула ментальную дверь, разделявшую наши разумы, и заглянула внутрь с лёгким трепетом: но мост между нашими душами теперь выглядел просто божественно. Он был прочным, надёжным, сплошь увитым пышной зеленью и цветущей лавандой, над которой порхали бабочки. Я физически ощутила этот аромат, хотя он существовал лишь в наших головах.

Когда Данталиан снова заговорил со мной напрямую в мыслях, используя ментальную связь, у меня от избытка чувств едва не подогнулись колени.

Я так скучал по тебе.

Я посмотрела на него с невыносимой нежностью.

Я тоже безумно скучала по тебе.

– Простите, что прерываю ваше излияние абсолютной любви, – Рутенис деланно покашлял, возвращая нас к реальности. – Но там Амайя и Дамиан уже тащат наш свадебный подарок для вас.

– Свадебный подарок? – переспросила я с любопытством.

Химена переглянулась с ним: – От нас… ну и, считай, понемногу от лица всех остальных.

Двое малышей остановились прямо перед нами, и Дамиан протянул официальный бланк, который держал в руках, а затем снова перехватил ладошку Амайи, сиявшей куда шире обычного.

Данталиан нахмурился: – Это ещё что за бумага?

– Читай. – Рутенис вальяжным жестом велел нам вникнуть в текст.

Я опустила взгляд на документ и принялась зачитывать его вслух: – «Я, нижеподписавшийся… бла-бла-бла… родившийся… бла-бла-бла… заявляю об удовлетворении прошения об усыновлении Дамиана…» – У меня округлились глаза, а голос на секунду осекся, прежде чем я продолжила, выхватывая только самые важные строчки: – «…и Амайи, несовершеннолетних, находящихся под опекой сиротского приюта, по запросу Данталиана Золотаса и Арьи Бурас… бла-бла-бла… как полностью соответствующих нормам и законам, предусмотренным для усыновления несовершеннолетних лиц».

Я застыла, продолжая в полном ступоре перечитывать эту последнюю строчку снова и снова.

Данталиан в упор посмотрел на Рутениса: – Если это шутка, то… шутка хреновая. – Он сдержал более смачный мат сугубо из-за того, что мелкие стояли в шаговой доступности и всё слышали.

Рутенис откровенно заржал: – Да не шутка это. Я сам подал за вас прошение об усыновлении.

– Да как это вообще возможно? – пробормотала я.

Он изогнул бровь, наклоняясь к моему уху, чтобы шепнуть ответ: – Для демона возможно всё.

В разговор включилась Химена: – Помните тот вечер, когда вы подменяли Мелвилла, возились с ними, а мы принесли вам ужин? Прежде чем постучать, мы какое-то время наблюдали и слушали вас через приоткрытую дверь. Вы были настолько поглощены детьми, что даже ничего не заметили. Мы увидели таких Арью и Данталиана, каких никогда в жизни не рассчитывали встретить: вы были мягкими, понимающими, чуткими и готовыми порвать за них любого. У меня возникло чёткое ощущение, что я наблюдаю за настоящей семьёй. А в следующие дни я заметила в Арье перемену – глухую тоску, которую смогла связать только с тем вечером. Я слишком хорошо понимаю, каково это – до безумия хотеть быть родителями и не иметь такой возможности. – Она обменялась красноречивым взглядом с Рутенисом.

Тот подтвердил её слова кивком: – Ну да, короче… эти спиногрызы порой умеют быть довольно милыми и забавными. Я, как и Дан, никогда особо не питал нежности к мелким, но перспектива заправлять этим приютом и в будущем возиться с кучей детей меня больше не бесит. Особенно если они будут такими, как Амайя и Дамиан.

– Знаете, что меня больше всего трогает, помимо этого невероятного жеста? Тот факт, что вы настолько хорошо нас знаете, раз сумели прочесть желание, которое мы так тщательно прятали и хоронили внутри себя, – негромко произнёс Данталиан. – Я ведь даже с Арьей об этом ни разу не заикался, чтобы лишний раз её не расстраивать.

– И я с ним тоже не говорила. Это… просто нереально, что вы всё догнали сами! – подхватила я, пребывая в чистом восторге.

– Ну так для этого семья и нужна, – Рутенис заговорщически подмигнул нам.

– Амайю и Дамиана мы ввели в курс дела ещё пару дней назад, чтобы они успели морально подготовиться к таким тектоническим сдвигам в жизни. И они были просто счастливы. – Губы Химены расплылись в нежной улыбке, а затем она сгребла меня в объятия, от которых я снова предсказуемо разрыдалась.

Эразм картинно вскинул руки к небу: – Я стал дядей! Моя мечта сбылась, ебать-колотить! – Его восторженный ор разнёсся по всему саду.

– Мы стали, – шутливо испепелил его взглядом Рутенис.

Амайя подошла ко мне вплотную, настойчиво подёргивая за подол жакета. Когда я опустила на неё глаза, она потянула ко мне свои крошечные ручки, давая понять, что хочет на ручки. Я опустилась на колени и подхватила её.

Лицо моё вытянулось от изумления, когда малышка резко обняла меня за шею, вжимаясь с такой силой, какой я в этом крошечном теле даже не предполагала.

Она протянула мне свою пухлую ладошку и выставила вверх большой, указательный пальцы и мизинец, прижав средний и безымянный к ладони. Я озадаченно нахмурилась, глядя на этот жест, и перевела ищущий подсказки взгляд на Дамиана, который уже болтался на руках у Данталиана.

– Она говорит, что любит вас, на языке жестов, – буркнул пацан, хотя его губы сами собой дрогнули в улыбке. – Вам придётся учить этот сленг очень быстро, я не нанимался быть вашим личным переводчиком до конца дней!

Данталиан весело усмехнулся и одним движением перекинул пацана через плечо, словно мешок с картошкой: – Ну ты и дерзкий спиногрыз!

– А ну пусти меня! – закричал Дамиан, но уже секунду спустя заливисто и громко расхохотался.

Краем глаза я заметила, как Мелвилл молча наблюдает за этой сценой, и у меня внутри всё перевернулось от нежности.

– Народ, а идите-ка обрадуйте остальных ребят новостями? Я уверена, что пара таких крутых известий сделает их день, – обратилась я к компании, позволяя Эразму перехватить из моих рук Амайю, которая была только за. Они тут же принялись увлечённо строить друг другу рожи и смеяться, явно довольные новообретённым родством.

Пока вся толпа неторопливо двигалась к главному входу в приют, возвращаясь к остальным воспитанникам, я поравнялась с Мелвиллом. Он всё ещё неотрывно смотрел вслед Дамиану, и его лицо не выражало каких-то конкретных эмоций.

– Тебе грустно оттого, что мы его усыновили? – нерешительно спросила я.

Он уставился на меня в полном изумлении: – Ни разу. Наоборот, я чувствую дикую благодарность.

– Благодарность?

– Именно, – кивнул он. – Благодарность за то, что у него наконец будет та жизнь, которую он заслуживает.

Я отвела глаза, переводя взгляд на Данталиана и Дамиана в отдалении. – Мы расшибёмся в лепёшку, чтобы стать для них идеальными родителями. Не знаю, справимся ли, Мелвилл, но я даю тебе слово: их нужды отныне и навсегда будут стоять выше наших собственных.

– Я знаю. Собственно, поэтому я так сильно вам и признателен.

– Я рада.

Мы зашагали к ним, чтобы присоединиться к общему веселью. Фоном до нас доносился счастливый смех детей и восторженный свист остальных парней, до которых уже долетели свежие новости.

– Арья, – негромко позвал Мелвилл, останавливаясь за пару метров до того, как мы успели бы ворваться в людскую толчею.

Я обернулась: – Да?

– На всём белом свете нет людей, которых я хотел бы видеть их родителями так же сильно, как тебя и его, – тихо проговорил он, а затем тепло мне улыбнулся. – Я просто не могу представить никого, кто подошёл бы им лучше вас.

Я с колоссальным трудом сдержала подступившие слёзы: – Ну всё, сейчас я опять разревусь!

Он по-братски взял меня под руку, переводя взгляд в сторону. Я проследила за его глазами: Данталиан хохотал на полную лужёную глотку, отчаянно пытаясь увернуться от шуточных тумаков Амайи и Дамиана, которые оседлали его плечи, словно две мелкие обезьянки. Этот вид окончательно исцелил моё израненное сердце.

– Нивек был бы счастлив. Чертовски счастлив, – улыбнулся Мелвилл.

– Да, – прошептала я, сглатывая комок в горле. – Я тоже так думаю.

Той ночью – нашей самой последней ночью в стенах этого института – мы уложили Амайю и Дамиана спать, и они заснули с улыбками на губах.

А сами устроились на импровизированном матрасе прямо на полу рядом с ними, потому что для нас было самым важным, чтобы детям было тепло, уютно и просторно в своих постелях. Едва оказавшись под одеялом, в кольце рук своего мужа, я всё же не выдержала и беззвучно заплакала.

– Эй, ты чего? Что случилось? – панически зашептал он.

– Я просто счастлива, – ответила я, приподнимая голову от его груди, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

Он опустил на меня взгляд и нежно улыбнулся: – Я люблю тебя, Арья.

Я улыбнулась ему в ответ: – И я тебя люблю.

Он поцеловал меня со всей страстью, и в этот поцелуй он вложил всю ту безумную, разрывную интенсивность того ада, через который нам пришлось продраться, чтобы оказаться ровно здесь. В эту самую секунду.

ЭПИЛОГ

Арья

Годы спустя…

Любовь имела множество совершенно разных обличий, и эту истину я открыла для себя уже довольно давно.

Она была похожа на ту трепетную нежность, что затапливала мою грудь по утрам, когда я просыпалась раньше всех, чтобы приготовить панкейки на завтрак. А порой она оборачивалась чистой страстью, с которой Данталиан – даже спустя годы – выводил на них шоколадные сердечки кондитерским кремом или выкладывал их кусочками фруктов.

В другие моменты это было маниакальное упорство Амайи, которая за эти годы научилась читать и писать с какой-то запредельной, нечеловеческой скоростью – сугубо для того, чтобы нам было легче понимать её мысли, пока она отказывалась использовать собственный голос. А иногда любовь проявлялась в той искренней простоте, с которой Дамиан тратил минимум по два часа каждого божьего дня, чтобы заново учить её произносить каждую долбаную букву алфавита. Год за годом.

Пока Амайя наконец не заговорила без сучка и задоринки.

И именно тогда мы вскрыли ещё один болезненный фрагмент её прошлого: оказалось, девочка наглухо замкнулась в себе и ушла в глухое молчание, когда случайно подслушала чужой разговор и узнала, что она – родная дочь Денхолма и сводная сестра Мелвилла. И, ко всему прочему, родная тётя Дамиана.

Дикий шок заставил её тогда спрятаться в кокон тишины и тотального одиночества.

Нам потребовалось немало времени, чтобы сообразить: её чувства к Дамиану изначально были бесконечно далеки от обычных отношений двух друзей, внезапно оказавшихся родственниками. И мы догнали это даже раньше, чем она сама вступила в пубертат, когда вдруг начала маниакально избегать парня – словно испытывать то, что она чувствовала, было каким-то смертным грехом.

По какой-то странной причине те месяцы отпечатались в нашей памяти со звенящей ясностью: она бегала от него, потому что до умопомрачения стыдилась самой себя, а он преследовал её по пятам, потому что физически не мог дышать без неё. И пока эти двое окончательно упарывались в собственной путанице, мы уже всё прекрасно понимали.

Наверное, потому что мы были их родителями. А родители обладают этой чертовой магией.

Мы изо всех сил пытались втолковать ей, что на инфернальных гибридов человеческие законы кровного родства не распространяются, что в её чувствах нет абсолютно ничего порочного, и она далеко не первая и не последняя, кто через это проходит. В конце концов, в жилах абсолютно всех демонов и гибридов течёт одна и та же родственная кровь, которая, по сути, вообще ничего не определяет.

Демоническое родство кардинально отличалось от человеческого. Да и как могло быть иначе, когда во всем мире право давать потомство было даровано исключительно первородным детям Сатаны?

Но девчонка выросла такой же упёртой сукой, как и я сама. Она категорически шла в отказ, даже не пытаясь посмотреть на ситуацию под другим углом.

И этим она изводила себя так же нещадно, как заставляла страдать Дамиана.

Для него же всё обернулось куда более жёстко, концентрированно и мучительно. И пускай он не был биологическим сыном Данталиана, эти двое были похожи как две капли воды в слишком многих вещах. И одной из них была та беспросветная тьма, в которую их сложная, изломанная и полная боли жизнь, к несчастью, утянула их обоих.

В своё время мы дали Мелвиллу железное обещание: когда он наконец наберётся мужества и выложит Дамиану всю подноготную, мы примем это с распростёртыми объятиями. Он мог вернуть себе статус отца в любую секунду, при одном единственном условии – быть предельно честным и рассказать парню вообще всё.

И год назад этот момент настал. Дамиан отреагировал на правду о своём происхождении едва ли не хуже, чем в своё время Амайя, – куда более разрушительно, агрессивно и невыносимо для всех нас, кто был рядом. В один прекрасный день он просто вышел за ворота нашей виллы на Сицилии, где мы окончательно обосновались, и больше не возвращался.

Он заколотил самого себя изнутри, выставив нас за дверь своего мира. А мы, как примерные родители, не могли сделать ничего, кроме как покорно ждать его возвращения, перманентно засыпая его сообщениями и пытаясь дозвониться. Потому что со временем мы уяснили: давать своим детям пространство, чтобы они могли набивать собственные шишки, делать выводы и просто жить, – это правильно. Адски больно, но правильно.

– Мам?! – знакомый до боли голос мгновенно вернул меня в реальность.

Я поймала себя на мысли, что с улыбкой осознаю: я, наверное, никогда в жизни не привыкну слышать, как моя дочь разговаривает. И уж тем более никогда не привыкну называть её «моей дочерью».

Я пошла на звук и переступила порог нашей огромной гостиной, интерьер которой с маниакальной тщательностью подбирали лично Аполлон и Зевс, не без деятельного участия Эразма – этот волк органически не умел сидеть сложа руки.

Окна нашей виллы выходили прямиком на Ионическое море, каждый божий день одаривая нас умопомрачительным, крышесносным видом. Но далеко не это делало наш дом идеальным. А тот факт, что он был – нашим.

– Я здесь, сокровище. Всё нормально?

Я посмотрела на Амайю и не смогла сдержать счастливой улыбки. На ней были облегающие джинсы, выгодно подчёркивавшие аппетитные изгибы фигуры, и довольно откровенный топ, который стопудово заставил бы её отца исходить на говно от ревности. Впрочем, мою маниакальную любовь к шпилькам в её возрасте она так и не унаследовала. Точь-в-точь как её отец, девчонка до безумия фанатела по тяжёлым армейским берцам.

– Ну наконец-то! Я обыскалась тебя, – облегчённо вздохнула она. – Там дядя Рут в одно жало сжирает торт «Сеттевели», вообще никому не даёт даже кусочка откусить, и параллельно продолжает собачиться с дядей Мелвиллом. Накручивает его, заявляя, что пусть он больше и не его директор, как в пацанские годы, но Мелвилл всё равно обязан проявлять к нему тотальное уважение.

Я прикусила губу, чтобы не заржать в голос: – Ладно, ладно… Иду.

Я ласково обняла её за талию, и мы вышли на улицу, направляясь к садовой беседке, которой Данталиан гордился так, словно сам её построил. Мы накрыли шикарный домашний фуршет по случаю празднования Рождества, хотя я честно умоляла гостей притащить с собой хотя бы по одному блюду – просто потому, что на праздники наш дом всегда превращался в гребаный проходной двор. Особенно учитывая, что Рутенис обычно зачищал все столы под ноль в рекордно короткие сроки.

Пока мы шли, я слегка подобрала подол своего белого платья, следя, чтобы ткань случайно не намоталась на острые носки моих шпилек. На улице стояла идеальная погода: ни жарко, ни холодно, что позволяло нам вовсю наслаждаться садом даже в эти финальные зимние праздники года.

Едва мы дошли до беседки, слёзы снова предательски обожгли мне глаза. Нахлынувший поток эмоций буквально сбил с ног, когда я увидела их всех вместе – болтающих, смеющихся, словно между ними отродясь не существовало никаких барьеров в виде возраста, природы или эпох. Демоны увлечённо трепались с богами, гибриды играли с человеческими сиротами, которых привезли из нашего приюта, и каждый из них просто ловил кайф от Рождества. Без предрассудков, без вековой ненависти или взаимных обид. Именно так, как мы всегда и мечтали.

– Мам? – Амайя обернулась ко мне, заметив, что я застыла как вкопанная.

– Я сейчас подойду, – тихонько шепнула я. – Иди пока, любовь моя.

Она направилась к бесконечно длинному столу, за которым стояло куда больше стульев, чем он вообще мог в себя вместить, а я взяла себе пару минут, чтобы просто понаблюдать за ними. За каждым из них.

Рутенис оставался всё тем же законченным гондоном, что и всегда: жрал за троих, абсолютно забив на то, что не различает вкусов; воровал поцелуи у своей Химены, пока никто не видит, заставляя её каждый раз густо краснеть, и перманентно докапывался ко всем подряд по самым идиотским поводам.

Диомед по-прежнему оставался самым добрым парнем в нашей банде. Это он помог мне сварганить львиную долю блюд, что стояли на столах, но в то же время он оставался тем самым малым, чьё сердце намертво прикипело к сердцу моего брата – это было видно каждый раз, когда он смотрел на него или как бы случайно касался его руки. Впрочем, возможно, ни разу это не было случайностью.

Эразм, со своей стороны, тоже ни капли не изменился: всё тот же самоотверженный волк, на которого мы могли железно положиться даже глухой ночью, даже если бы он находился на другом конце земного шара. Он оставался моим братом в каждую секунду, когда приезжал к нам в гости, неизменно заваливая моих детей горами подарков, хоть те уже давно выросли и стали самостоятельными; и оставался моим защитником в каждый миг, когда наши взгляды пересекались, и он собственнически притягивал меня к себе, едва улавливал, что со мной что-то не так. И было невероятно красиво наблюдать, как точно так же он вёл себя и с моим мужем.

Химена оставалась всё той же чуткой, ранимой девчонкой, которую мы встретили много веков назад, – разве что сейчас она стала ещё более эмоциональной. Той самой, которой хватило духу перевернуть всю свою жизнь ради спасения чужой души; той, что научилась в упор не замечать летевшее в её адрес дерьмо, и теперь приобрела такую сногсшибательную уверенность в себе, которая сидела на ней как влитая. Но в то же время она оставалась той, кто до безумия сопереживал и лил слёзы над жуткими историями подростков и детей, которых привозили в их приют.

Мелвилл оставался всё таким же ворчливым и невыносимым, разве что обзавёлся парой новых морщин вокруг глаз да выводком детей, унаследовавших все его худшие черты характера. К счастью, безграничная нежность Хани идеально уравновешивала это ублюдство.

Джессамин выглядела счастливой, пусть глухая боль от потери и не отпускала её ни на миг. А её сын рос настолько точной копией своего отца, что смотреть на него сейчас, когда пацан только-только вступил в подростковый возраст, было физически больно. Но в то же время это приносило колоссальное утешение. Словно Нивек до сих пор оставался с нами.

А Данталиан… Данталиан умудрялся быть прежним и абсолютно другим одновременно. Он всё ещё оставался тем самым невыносимым демонюкой, который приносил мне завтрак в постель, клятвенно заверяя, что ни разу не подсыпал в кофе яд, и тем единственным, кто умел за секунду вытащить меня из любой эмоциональной ямы. Но самые крутые метаморфозы произошли в его отношениях с окружающими. Он стал потрясающим, безупречным отцом, братом, который всегда рядом, и другом, готовым сорваться в любую точку мира по первому твоему зову. Он наглухо завязал со своей прежней «карьерой» безжалостного палача-демона и сделал выбор в пользу безопасной, мирной жизни, где мог каждую секунду проводить с нами, выбрав работу, которая для парня его породы казалась даже слишком нормальной.

Впрочем, амплуа писателя шло ему как родное: он всегда виртуозно умел жонглировать словами. Я не могла представить для него более идеального занятия – ремесла, в котором он, сам того не подозревая, регулярно спасал человеческие души, вместо того чтобы ломать их через колено.

Его дебютный роман под названием «Фатум» мгновенно заполонил полки сотен книжных магазинов по всему миру, включая международные бестселлеры, а читатели буквально втрескались по уши в нашу историю. Вот только раскрывать свою истинную личность Дан наотрез отказался, поэтому выбрал себе женский псевдоним.

Читатели писали ему письма и присылали подарки через издательство, а сам он поддерживал с ними связь через рабочий аккаунт в соцсетях. Та связь, которую они выстроили, трогала до глубины души.

Я безумно гордилась им и повторяла это каждый божий день. Потому что вывернуть наизнанку собственную боль и превратить её в то, что способно исцелять других, – это чертовски нелегко.

Обо мне говорить было особо нечего, я предпочитала, чтобы за меня это делали другие. Но и я сама мало чем изменилась со времён той Арьи, которая много лет назад просто хотела мирно съесть свой салат, а вместо этого оказалась катапультирована в водоворот, перевернувший её жизнь кверху дном.

Но я бы никогда и ничего не изменила в том, что произошло.

Я подошла к краю террасы, уставившись на крышесносный вид заходящего солнца, которое, казалось, медленно тонуло в море.

Внезапно знакомые мускулистые руки обвили мою талию и собственнически притянули назад, прижимая к каменной груди. На моих губах сама собой расплылась улыбка.

Данталиан уткнулся подбородком мне в плечо и издал счастливый, глубокий вздох.

Всем тем, кем я являлась сегодня, я была обязана не ему, точно так же, как и он не был обязан мне. Мы были обязаны той неразрывной любви, что связала нас и показала, как легко становиться лучшей версией себя, когда любишь кого-то намертво, до последнего вздоха.

Прохладный ветер растрепал мои волосы. На душе воцарился абсолютный покой, потому что прямо сейчас нас окружало всё, о чём мы когда-либо мечтали.

Ухоженный цветущий сад, весело играющие дети и счастливый смех людей, которых мы любили больше жизни. На столах красовались морковный и апельсиновый пироги, сицилийские деликатесы, играла отличная музыка, лилось вино, шумел море, и мягко мерцали рождественские огни.

Здесь было абсолютно всё. Ну, или почти всё, как я вовремя спохватилась.

– Сегодня его не хватает сильнее, чем в другие дни, – негромко прошептал Дан, считывая мои мысли. Он знал. Он всегда всё знал.

Я с грустью кивнула: – Потому что пустой стул на Рождество, когда вся семья в сборе, всегда сильнее бросается в глаза.

Тот день давался тяжело каждому из нас, не только нам двоим. Но, по правде говоря, так было каждый божий день с тех пор, как Нивек погиб – менялась лишь интенсивность этой глухой боли. В любом случае его отсутствие резало по живому, и в некоторые дни заставляло рыдать куда сильнее, чем в другие.

– Я люблю тебя, Арья, – выговорил он, разворачивая меня к себе лицом для поцелуя. – Люблю так сильно, что это просто нереально выразить словами, даже несмотря на ушедшие годы. С тобой каждый день – как самый первый.

Я ласково провела тыльной стороной ладони по его щеке: – И я люблю тебя, Данталиан. Настолько сильно, что без малейших колебаний повторила бы весь этот ад с самого начала.

– Я никогда не думал, что иметь собственную семью – это так круто. Пожалуй, это лучшее, что жизнь мне подарила и не посмела отобрать.

– Пожалуй? – я лукаво вскинула бровь, подкалывая его.

Он рассмеялся: – Я железно в этом уверен!

Он немного присел, подхватил меня за талию и принялся кружить на месте в чистом порыве мальчишеского восторга. Я не смогла сдержать весёлого смеха, судорожно вцепляясь в его плечи из страха грохнуться на пол.

Он опустил меня на землю только после того, как я взмолилась о пощаде, а затем бережно убрал непослушную прядь с моего лица, глядя с бесконечной нежностью.

– Моя флечасо… – Он украл у меня тысячу поцелуев, а следом – ещё тысячу.

Он уже давно не звал меня этим прозвищем так часто с тех пор, как мы перебрались на Сицилию, и время от времени я ловила себя на почти физической тоске по этому слову. Обращаясь ко мне или к нашим детям, он теперь обычно говорил «жизнь моя» или «сердце моё», благо в этих краях так было принято.

Как в старые добрые времена, невыносимый голос Рутениса бесцеремонно оборвал наше уединение: – Вы можете не изливать свою похоть посредством непристойных актов прямо на глазах у моих детей?! Я, вообще-то, пытаюсь сохранить их невинность! – Он решительно подлетел к какому-то пацану, который с любопытством пялился на нас, и бесцеремонно закрыл ему глаза ладонью.

Моих детей. Именно так он теперь звал малышей из приюта. Я не смогла сдержать улыбки.

– Как будто ты сам не вытворяешь вещей и похуже со своей Хименой, – Данталиан весело зыркнул на него.

Рутенис силой сгреб пацана в охапку, поднимая на руки, и уволок как можно дальше от нас, напрочь игнорируя его возмущённый писк.

Малец вовсю закричал: – Нив, выручай! Спаси меня из лап бати!

Тот факт, что он звал его «батей», как и все остальные дети в приюте, заставил моё сердце пропустить удар от нежности. Это означало лишь одно: Рутенис и Химена чертовски круто справлялись со своей задачей.

Нив, сын Нивека и Джессамин, заливисто захохотал, услышав этот вопль, и тут же бросился на помощь мелкому. Но, если заглянуть в его глаза, слегка подёрнутые перманентной грустью, можно было заметить ту самую боль, которая осталась с ним навсегда. У него были светлые-светлые волосы – точь-в-точь как у отца, и тёмные, живые глаза матери; мудрость Нивека и непокорный, бунтарский дух Джессамин. Он был идеальным коктейлем из них обоих.

Краем глаза я уловила пристальный взгляд Данталиана и повернула голову, встречаясь с ним глазами. Моя ладонь опустилась на его грудь, обтянутую чёрной рубашкой. Его янтарный взгляд словно физически ласкал кожу – с той же трепетной нежностью, что и его привычные прикосновения. Он залип на мне настолько сильно, что даже не улыбался; лёгкая тёмная щетина делала его ещё сексуальнее, чем обычно.

Внезапный сухой щелчок заставил нас синхронно повернуть головы. Мы обнаружили Дамиана, державшего в руках старый Полароид, наставленный чётко на нас. Он выудил выехавший снимок и принялся активно им махать, дожидаясь проявления.

– Мне его дядя Мед на Рождество подогнал. Хотел протестировать, а вы тут как раз застыли в одном из своих ванильных приходов счастливой парочки, так что… я сделал вам фото на память, – проговорил он, протягивая карточку, на которой начали проступать тёмные контуры.