Текст книги "Вместе (ЛП)"

Автор книги: Азура Хелиантус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

И этим «кем-то» оказался Нивек. До меня это дошло лишь тогда, когда под общий крик его тело рухнуло на паркет прямо к моим коленям.

– Нивек! – От отчаянного, дикого вопля Данталиана у меня по коже побежали мурашки.

Мгновение спустя тишину разорвал яростный крик Мелвилла: – Нет!

Ноги у меня подкосились, и я упала на колени рядом с парнем. Перевернула его на спину, и руки затряслись ещё сильнее, чем ноги, когда взгляд упал на багровое, алое пятно, стремительно расползавшееся по его футболке на груди, чуть ниже сердца.

Пуля, должно быть, пробила ему лёгкое.

– Нет… – в панике зашептала я. – Нет, нет, нет! Зачем ты это сделал, Нивек?!

Я изо всей силы прижала обе ладони к его ране, пытаясь хоть как-то остановить хлеставшую кровь. Но дело было плохо: Нивек дышал с хрипом, судорожно, его прошиб холодный пот, а губы и ногти начали подозрительно синеть – страшный знак.

Внезапный грохот заставил меня вскинуть глаза: Мелвилл зверем набросился на отца. Сначала с размаху впечатал его в стену, затем швырнул на пол и прыгнул сверху, оседлав его бёдра. Он принялся методично, с остервенением разбивать ему лицо кулаками; его костяшки разлетались в кровь, а изо рта Денхолма с каждым ударом летели кровавые брызги.

Данталиан застыл у меня за спиной в глубоком шоке. Он неотрывно смотрел на нас, но словно физически не мог сделать ни шагу ближе.

Я мотнула головой и переключила всё внимание на Нивека, услышав, как он захрипел.

– Я… тебя… спас. – Он сделал короткий, прерывистый вдох, зашедшись в кашле, и кровь брызнула изо рта, пачкая мою одежду. – Прости.

– Прости? – переспросила я в полном шоке, и у меня вырвался смешок, больше похожий на удушливый всхлип. – Ты поймал пулю вместо меня и извиняешься за то, что испачкал футболку?

– Настоящий… джентльмен, – прохрипел он от дикой муки.

Нивек упорно держал свой взгляд на моих глазах, словно панически боялся опустить голову и увидеть ту страшную дыру, что зияла у него в груди. Словно, наперекор всему, он уже смирился со своим фатумом. Но я – не смирилась.

– Зачем ты полез?! – Слеза скатилась по моей щеке, хотя я отчаянно пыталась сдерживать рыдания, чтобы дать ему хоть каплю сил и поддержки.

– Я не хотел… чтобы ты погибла. – Он снова закашлялся, но в этот раз замер на пару секунд, парализованный невыносимой болью. – Данталиану… нужна… ты.

– Да не умерла бы я! – Всхлип наконец вырвался из моей груди. – Я богиня, я бессмертная! Ты не должен был жертвовать собой ради меня!

– Я слышал… что вякнул… этот ублюдок. – Капля пота скатилась по его виску, его ладони, лежавшие поверх моих, были ледяными как лед. – Потерять память… это то же самое… что сдохнуть. Это… тупо… забыть, кем ты был.

Я яростно замотала головой, и слёзы уже сплошным потоком хлынули по щекам: – Тупо – это когда умирает такой парень, как ты! Ты этого не заслужил! И я этого не заслужила!

– Возможно… и так. – Слабая улыбка тронула его губы вопреки всему, обнажая зубы, испачканные кровью, которую он безостановочно выплевывал при кашле. – Но Дан… заслужил. После всего… того дерьма… что между вами было.

Я уставилась на него в изумлении: – Ты… ты знаешь?

Данталиан рассказал ему всё? О нас, о том, через что мы прошли, обо всех этих мучительных годах… о том, что пережил он сам?

Нивек коротко кивнул, прежде чем сильнейший приступ кашля заставил его отвернуться в сторону. Он выплюнул на пол жуткое количество крови, и его и без того ослабевшее тело затряслось крупной дрожью.

Наконец Данталиан рухнул на колени рядом со мной. Я взглянула на него и ни разу не удивилась, увидав, что его красные глаза застлала блестящая пелена. Его огромные, сильные ладони сейчас казались до ужаса немощными, когда он опустил их поверх моих, помогая давить на рану.

Руки Нивека тем временем безжизненно соскользнули вдоль его тела.

Я не смогла сдержать очередной всхлип. Он стремительно терял силы.

– Не смей умирать, слышишь, – взмолился Данталиан. Его голос опустился до шёпота, содрогаясь от подступивших слёз. – Пожалуйста, Боже… Не делай этого со мной.

Он говорил мне, что молился всего один раз в жизни. Теперь это было дважды.

– Думаю… так… даже лучше. – Нивек попытался улыбнуться ему, но сил на это у него уже явно не осталось. – Арья… должна быть… с тобой.

Данталиан резко мотнул головой, и звук, чертовски похожий на отчаянный, надрывный всхлип, вырвался из его глотки: – Вы оба должны были остаться! Хоть один долбаный раз в жизни я хотел, чтобы у меня ничего не отнимали!

– Это было бы… неправильно, – пробормотал парень. – Люди умирают… каждый день. Из-за каждой вещи… что уходит… приходит что-то другое.

Данталиан подался вперёд, бессильно роняя голову на грудь Нивека. Это зрелище было настолько разрывным, что у меня вырвался ещё один удушливый звук.

Я повернула голову к Мелвиллу, собираясь крикнуть, чтобы он остановился, но Кириан уже всё сделал сам: он намертво приматывал окровавленного и потерявшего сознание Денхолма к креслу за рабочим столом. Закончив, он обернулся и встретился со мной взглядом. Посмотрел с глубоким, искренним сочувствием.

– Я только что вызвал скорую и полицию. Они мчатся сюда со всей дури, – тихо сказал он нам.

Мелвилл же неотрывно смотрел на Нивека. Его глаза были такими же красными, как у Данталиана, но, в отличие от него, слёзы ярости и глухого отчаяния градом катились по его щекам. Он подошёл к нам медленным, неверным шагом, словно это приближение означало окончательное признание того, что Нивек уходит.

– Если ты сдохнешь… ты конченый ублюдок, – голос Мелвилла окончательно сломался, когда он упал на колени рядом с нами.

А затем он сделал вещь, которая окончательно меня добила и заставила зарыдать ещё сильнее: своими разбитыми, кровоточащими костяшками он осторожно погладил Нивека по волосам. Думаю, он просто пытался его утешить, хоть как-то отвлечь от этой адовой муки.

Мучительный смешок сорвался с губ Нивека, прежде чем он судорожно схватил ртом воздух. Несколько секунд он отчаянно боролся за каждый глоток, его грудь ходила короткими, рваными толчками.

Затем всё стихло, и я увидела, как его веки медленно опустились, налившись свинцовой тяжестью.

– Джессамин… – прошептал он. Слова давались ему куда тише и медленнее, чем до этого. – Передайте ей… что я люблю её. И что… я согласен… с её решением. Что бы… она ни задумала… я… с ней.

Мы с Мелвиллом и Данталианом синхронно переглянулись.

– С каким решением, бро? – спросил Мелвилл. – И кончай базарить так, будто Джессамин тебя больше не увидит. Увидит, ещё как. Ты не умираешь, слышишь!

Нивек сумел слабо улыбнуться, и его грудь наконец перестала ходить ходуном в этих странных, невыносимо болезненных толчках. Казалось, дикая мука в одно мгновение отпустила его тело, даруя долгожданную передышку.

Данталиан, который уже проходил через это в своей жизни, в ужасе покачал головой, и его глаза заполнил первобытный террор: – Нет. Нет, нет, нет!

Затишье перед смертью. Эту вспышку покоя умели распознавать лишь единицы.

– Обнимите меня… пожалуйста, – прохрипел Нивек.

Один за другим мы подались вперёд и обняли его так крепко, как только могли, прижимаясь щеками к разным частям его тела. Мы с Мелвиллом легли у него за спиной, Данталиан прижался к его груди, подальше от раны.

Я почувствовала, как его руки обвили нас в ответ – изо всех сил, что у него оставались, пока ещё один слабый приступ кашля не заставил его тело содрогнуться.

– Передайте им… что я люблю их, – чуть слышно прошептал он.

Мелвилл нахмурился: – Передадим, – ответил он, хотя мы понятия не имели, о ком вообще идёт речь.

Нивек выдохнул свой самый последний, едва уловимый шёпот: – Я… вас… люблю.

– И мы тебя, – я оказалась единственной, кто смог ответить ему таким же мягким шёпотом, потому что Мелвилл уже просто захлёбывался слезами, а Данталиан, казалось, физически потерял способность говорить.

Не знаю, сколько прошло времени – наверное, всего пара минут, – но руки Нивека бессильно скользнули по нашим телам и упали вдоль его бёдер. А грудь, которая до этого совершала короткие, быстрые и едва заметные вдохи, окончательно замерла.

Никто из нас так и не нашёл в себе сил подняться и оторваться от его тела. Даже когда вдали завыли первые сирены. Было уже слишком поздно.

ГЛАВА 31

Арья

Похороны всегда были для меня самой невыносимой частью чьей-то смерти.

А самой ублюдской частью похорон был их финал – когда одни возвращались по домам, к своим семьям, к своим привычным будням. В то время как другие оставались там, парализованные дикой болью.

Оставались тупо пялиться на то, что уцелело от человека, – на гранитную плиту. И судорожно соображать, как им, блядь, жить дальше с этого самого момента.

Я огляделась, чувствуя, как грудную клетку сжимает тисками.

Рутенис, Эразм, Химена и Диомед держались чуть поодаль – словно из уважения к тем, кто был ближе всех к Нивеку в этой юдоли скорби. Но на их лицах читалось искреннее, глубокое страдание, ведь Нивек был не просто парнем, у которого вся жизнь оставалась впереди, – он был потрясающим человеком.

И чтобы осознавать это, вовсе не обязательно было числиться в его лучших друзьях.

Нежа и Кириан застыли ещё дальше, в стороне, с одинаково виноватыми минами и повлажневшими глазами.

Хани как могла сжимала в объятиях плечи Мелвилла, которого сотрясали рыдания, и они даже не думали утихать. Оба неотрывно смотрели на те несколько слов, что были выбиты на граните и вмещали в себя абсолютно всю человеческую жизнь.

Имя, дата рождения и дата смерти. Больше ни хрена.

Джессамин стояла прямо перед ними, непрерывно утирая нос измятым платком. Её глаза опухли и покраснели, губы высохли и потрескались. Свободной ладонью она то и дело поглаживала живот, скрытый под тяжёлым оверсайз-свитером.

Новость о том, что она беременна, стала очередным ударом под дых. Хотя, признаться, это не стало для меня сюрпризом: в прошлые недели я уже кое-что смекала, но в глубине души до последнего надеялась, что ошиблась.

Потому что выносить ребёнка – это уже адский труд. А растить его в одиночку, без отца – мука, через которую ни одна мать не должна проходить.

Я перевела взгляд на Данталиана, замершего чуть в отдалении от остальных, и у меня болезненно сжалось сердце. Его блестящие глаза намертво приросли к надгробию, а кулаки вдоль туловища были сжаты с такой силой, словно внутри него ярость и глухая тоска вели смертный бой за право сожрать его целиком.

Я подошла со спины, обвила руками его мускулистое тело и прижалась щекой к лопаткам. Почувствовала, как он немного обмяк в моих руках, издав тяжёлый вздох, в котором слышалось куда больше капитуляции перед судьбой, чем покоя.

– Мне так жаль, – прошептала я с горечью, чувствуя, как слёзы снова начинают нещадно щипать глаза. Словно до этого момента я не выплакала их до полного изнеможения.

Он рассеянно кивнул, продолжая стеклянным взглядом буравить плиту: – Как думаешь, Рай – хорошее место?

От этого вопроса моё сердце сжалось ещё на пару размеров.

– Думаю, там тихо. Полно света, животных и цветов, – ответила я. – И я уверена, что там есть абсолютно всё, что мы искренне любили, пока были живы.

Он судорожно поджал губы, его лицо исказилось от муки: – Я ведь больше никогда его не увижу, выдупляешь? Когда мы говорили в последний раз, когда смеялись вместе… я даже не знал, что этот раз – последний.

– А разве что-то изменилось бы, знай ты об этом заранее?

– Думаю, я бы выложил ему всё, кем он был для меня. Обнял бы крепче и сказал, что совершенно не обязательно иметь кровное родство, чтобы считать кого-то своей семьёй, – проговорил он полностью раздавленным голосом. – И что он уже давно стал частью моей.

– Знаю, любимый. Знаю, – прошептала я, позволяя слезе свободно катиться по щеке.

Я кожей осязала его боль. Видеть его сломленным было для меня чистой пыткой.

– Я не могу смириться с тем, что больше никогда его не увижу. Что в один прекрасный день я просто забуду, как звучал его голос, и сотру из памяти черты его лица. – Звук, чертовски похожий на надрывный всхлип, вырвался из его глотки. – Что он больше не переступит порог, не окликнет меня, а я не смогу позвать его в ответ. Что когда я скажу «подснежник», никто вокруг даже не обернётся.

Я прижалась губами к его плечу, нежно целуя сквозь ткань, пока слёзы, заливавшие мне лицо, впитывались в его свитер.

– Наступят праздники, и его место за столом будет пустовать, а Рождество перестанет быть прежним. Я буду смотреть на тех, кого люблю, под бой курантов в Новый год и судорожно искать его глазами в толпе, но его там не окажется. Я знаю это, Арья… потому что я уже проходил через этот ад.

Я снова легко чмокнула его в плечо, мои губы дрожали от подступивших чувств. Ведь это было чистой правдой, он уже переживал подобные трагедии: сначала с Агапом, затем со мной, а теперь – с Нивеком.

Я посмотрела на надгробие с сердцем более тяжёлым, чем когда-либо в жизни.

Серость гранита резко контрастировала с идеально ухоженным зелёным газоном сада, а рассаженные по кругу яркие цветы словно изолировали могилу от всего остального мира, придавая этому скорбному месту почти уютный вид.

Джессамин нашла его записку между страниц книги, которую он ей подарил, – это было самое близкое к завещанию, что Нивек вообще мог после себя оставить. Там было написано о многом: кое-что Мелвилл зачитал вслух, а кое-что Данталиан наотрез отказался читать, потому что у него банально не было сил. Возможно, когда-нибудь он созреет. И я буду рядом.

В этом письме Нивек рассуждал о будущем, которое казалось ему бесконечно далёким, и о том перманентном страхе, который он носил в себе, тщательно скрывая, чтобы никого не накручивать. И о том, чего бы ему хотелось в случае своей смерти.

Он просил похоронить его в саду «Геенны», потому что не чувствовал своей привязанности ни к одному другому месту на этой земле. Он не хотел, чтобы его наряжали в костюм и галстук для финального прощания, потому что в Раю планировал устроиться с комфортом. Он не хотел, чтобы кто-то из нас поминал его слезами – просил вспоминать лишь те улыбки, которые он неизменно вызывал на наших лицах. И, главное, он умолял Джессамин поступить с ребёнком, которого она носит под сердцем, так, как посчитает нужным она сама. Он хотел лишь одного – чтобы она была счастлива.

– Ребят, – окликнул нас Рутенис, подходя ближе с мобильным в руке. – Только что прочитал новости в газетах. Обвинение запросило для Денхолма пожизненное за убийство, насилие и жестокое обращение с несовершеннолетними.

Мелвилл грубо вытер слёзы рукавом: – Нивек умудрился натянуть этого гондона даже с того света.

– Рад, что этот ублюдок получит по заслугам. – Эразм брезгливо сморщил нос.

– Значит… мы свободны, – выдохнула Нежа.

– Мы свободны, – повторил Мелвилл, уставившись стеклянным взглядом в небо. – Но какой, блядь, ценой?

– Если это вообще что-то значит – мы рядом. – Рутенис неловко переступил с ноги на腳, явно смущаясь своего порыва.

Диомед подтвердил его слова робкой улыбкой: – Если что-то понадобится, вы всегда можете на нас рассчитывать.

Данталиан не отрывал взгляда от плиты: – Мы семья, а семьи друг друга не бросают. Он бы этого не одобрил.

Казалось, он наконец очнулся от того удушающего оцепенения, в которое впал. Развернулся и крепко обнял меня, собственнически вжимая в своё тело. Затем запечатлел нежный поцелуй на моих волосах, после чего сделал глубокий, затяжной вдох, впитывая мой аромат.

Джессамин отвернулась от могилы и в упор посмотрела на нас: – Я его оставлю.

Хани нахмурилась: – Оставишь… что?

– Ребёнка, – ответила та. – Я хочу его оставить.

Гроза, разразившаяся сразу после похорон, застала нас врасплох. Данталиан наотрез отказался уходить от могилы, поэтому, пока остальные спасались бегством, я пулей метнулась в здание приюта, чтобы раздобыть хоть что-то, чем можно укрыть его от этого непрекращающегося ливня.

Нам ещё предстояло освободить комнаты и подготовиться к переезду, хотя юридически наши липовые документы уже благополучно испарились из архивов – спасибо оперативному вмешательству Рутениса и обычной зажигалки. Мы официально вернули свои настоящие личности. «Оригинальные», если можно так выразиться.

Перед лицом закона я снова стала Арьей Бурас, родившейся 7 октября 2000 года. А Дан вернулся к имени Данталиана Золотаса, родившегося 15 марта 1998 года.

Слабая улыбка тронула мои губы при мысли о том, сколько лет нам было на самом деле, сколько эпох утекло с момента нашего рождения и сколько ещё нам предстоит пройти рука об руку, прежде чем этот смертный мир окончательно канет в небытие.

Я зашла в комнату Данталиана и рванула створки шкафа – его вещи были аккуратно отделены от вещей Нивека. Постаравшись проигнорировать резкую судорогу в груди, я схватила первую попавшуюся толстовку и с грохотом захлопнула шкаф.

Развернувшись, я зацепилась взглядом за блокнот, сиротливо лежавший на покрывале кровати Данталиана. Из любопытства наклонив голову, я подошла ближе.

Присела на край, принявшись бегло перелистывать страницы, чтобы понять, что это вообще такое, и в полном ступоре осознала: это были не учебные конспекты и не хаотичные мысли.

На этих страницах, исписанных его размашистым, корявым, но удивительно аккуратным почерком, была зафиксирована наша история. Расписанная от А до Я, без утайки единой детали – от того самого вечера в ресторане Тихуаны до сегодняшнего дня.

Необъяснимый всплеск эмоций накрыл меня с головой, пока я читала его версию событий – ту самую историю, которую я прожила лично, но видела под совершенно иным углом.

И, чёрт возьми, он расписал всё настолько нереально, что слёзы сами собой хлынули по щекам, и я никак не могла их остановить. Его слог был прямым, резким, по-мужски сухим, но при этом настолько поэтичным и живым, что внутри всё переворачивалось.

Я просто не имела права оставаться единственным зрителем этого шедевра. Это было бы тупо преступлением.

Поэтому я поднялась, спрятала блокнот на самое дно своей сумки и только после этого поспешила к нему наружу. Я нашла его всё на том же месте – он стоял на коленях перед надгробием, полностью промокший под ледяным ливнем.

Все следующие вечера, пока он спал, я планомерно переносила содержимое этого блокнота в цифровой формат.

А затем, испытывая дикое удовлетворение, отправила получившийся файл по электронной почте в одно крупное издательство.

Он никогда не хотел, чтобы мир увидел его настоящим, он постоянно мне об этом твердил. Но лично я считала, что пришло самое время показаться.

ГЛАВА 32

Арья

Я набрала полную грудь воздуха, оглядываясь по сторонам.

Мне отчаянно хотелось выжечь в своей памяти каждый уголок этого места, каждый запах и каждую эмоцию – даже самые паршивые, вроде той дикой боли, что оставила после себя гибель Нивека.

Мы наконец были готовы навсегда покинуть «Геенну» и вернуться к обычной жизни, хотя никто из нас толком не понимал, какая она на вкус. Нормальность, повседневная рутина с её пресными, мирными и спокойными мгновениями – всё это было тем, чего мы ещё ни разу не пробовали.

Среди людской толчеи, заполнившей парадный вход института, я судорожно искала глазами знакомый кобальтово-синий взгляд и черные как смоль волосы, но тщетно.

Тогда я подошла к Химене: – Куда подевался этот сукин сын, твой благоверный?

Она развернулась, коротко прыснув со смеху: – Пошёл переодеться. По-моему, ему уже нетерпелось снова влезть в свои привычные тёмные джинсы и нормальную чёрную футболку.

Данталиану всё же удалось использовать свою силу коэрчизионе, чтобы заставить федералов схавать новую, абсолютно высосанную из пальца версию того, какого хрена мы вообще делали в кабинете в момент выстрела. Якобы мы были близкими друзьями брата Денхолма, а Кириан втихаря предупредил нас, что условия жизни детей в приюте резко покатились по пизде.

Разумеется, Данталиан не стал пускать в ход то же самое внушение, чтобы заставить Кириана сотрудничать. Там он пустил в ход совсем иные методы. И пускай без особого восторга, но Дан всё же уступил Неже право лично и со вкусом отомстить этому выродку за всё, что он сделал.

К нам подошёл Эразм. Вид у него был серьёзный, что ни разу не предвещало ничего хорошего. – Арья, там какая-то баба спрашивает тебя и Данталиана.

– Это ещё кто? – нахмурилась я.

– Хрен знает. Но у неё в руках папка с документами, и мне это очень, блядь, не нравится.

Я вся подобралась, оправляя строгий элегантный костюм, который натянула, чтобы снова вжиться в роль той взрослой женщины, коей я и являлась. Извинившись перед ребятами, я быстрым шагом отошла в сторону, подхватила Данталиана под руку и технично утянула его от парней, с которыми он о чём-то беседовал.

Он уставился на меня: – Что стряслось?

– С нами хочет поговорить один человек.

– Мы опять в дерьме? – ухмылка тут же тронула уголки его губ.

– Мы в нём перманентно, – едва слышно шепнула я в ответ.

Женщина, которая нас поджидала, оказалась блондинкой с аккуратной сединой, убранной в безупречный пучок. На кончике её носа сидели узкие чёрные очки, а строгий серый костюм-двойка был жутко похож на мой собственный, только у меня он был фиолетовым.

В руках она крепко сжимала папку, где лежал документ, до боли напоминавший акт о праве собственности.

– Госпожа Бурас, господин Золотас. – Она вежливо кивнула нам в знак приветствия. – Я знаю, что вы являетесь временными доверенными лицами по вопросам отчуждения «Геенны». Меня прислали к вам новые владельцы сиротского приюта. Сделка купли-продажи успешно завершена.

Лицо Данталиана мгновенно потемнело: – Мы бы хотели лично с ними познакомиться, если это возможно.

Я поспешила согласиться: – Нам далеко не плевать на детей, которые остаются в этих стенах. Мы бы хотели убедиться, что они не собираются закрывать единственный дом, который был у этих сирот, ради того, чтобы переделать его под какую-то другую херню.

– Новые владельцы уже официально выразили желание сохранить институт в его первозданном виде, без каких-либо радикальных перестроек, – парировала женщина.

Данталиан жёстко стиснул челюсти: – И всё же мы настоятельно просим о личной встрече.

– Это будет несложно. – Она перевела взгляд нам за спину. – Они как раз подошли.

Мы синхронно нахмурились и обернулись.

Рутенис действительно успел переодеться. На нём был синий пиджак, идеально подчёркивавший цвет его глаз, и элегантные тёмные брюки, а чёрные волосы были аккуратно зачёсаны назад, совсем не так, как обычно. Рядом с ним стояла Химена, сияя счастливой улыбкой.

– Да ладно, – на лице Данталиана прорезалась точно такая же ошарашенная, но дико эмоциональная улыбка.

Я приоткрыла рот от чистейшего шока: – Так новые владельцы – это вы?!

Дама из агентства недвижимости сделала шаг вперёд, профессионально пожимая руки Руту и Химене: – Добро пожаловать в вашу новую собственность, господин и госпожа Абадонис. Мы искренне рады нашему соглашению.

– А уж мы-то как рады, вы даже не представляете, – Рутенис ответил ей дежурной улыбкой, которая, впрочем, из-за его натуры больше походила на хищный, зловещий оскал. Ну не умел этот ублюдок изображать из себя милашку.

– В таком случае, желаю вам удачи во всех начинаниях. – Женщина развернулась и зашагала к своей машине, оставляя нас наедине.

Я уставилась на Химену и Рутениса, всё ещё пребывая в глубоком ауте: – Да вы двое просто поехавшие!

К нам быстрым шагом подошли Эразм и Диомед. – Чего этой шкуре надо было? – последний мотнул головой в сторону выруливающего со двора автомобиля.

– Эти двое придурков выкупили приют, – Данталиан скрестил руки на груди и рассмеялся, качая головой в полном изумлении.

– Чего, бля?! – у Эразма вырвался дикий восторженный возглас, и он заливисто захохотал.

Диомед с размаху впечатал кулак в плечо Рутениса, и тот ответил ему довольной, хищной ухмылкой. – Какого хера ты молчал, гондон?! – наехал на него Диод.

– Если подумать, я не могу представить никого, кто подошёл бы лучше вас, чтобы превратить эту тюрьму в счастливое место.

В ответ на мои слова губы Рутениса раздвинулись в первой настоящей, искренней улыбке, которую я вообще когда-либо видела на его физиономии. Он блеснул ровным рядом белых зубов, а его глаза миролюбиво прищурились. – Мы просто хотели сделать небольшой сюрприз нашей семье.

Семье. Это был первый раз со дня похорон Нивека, когда кто-то из нас произнёс это слово так легко, словно в нём не было ничего сверхъестественного. Мы переглянулись, а в следующую секунду уже намертво сжались в один огромный общий клубок объятий.

– Что за ублюдская семейка! – грохнул со смеху Рутенис.

Химена посмотрела на нас блестящими от слёз глазами: – Зато какая есть. Наша семья.

– До самого конца! – довольно подтвердила я.

Данталиан нежно улыбнулся мне: – И с самого начала.

Рутенис первым отпрянул, картинно оправляя пиджак. Затем ткнул пальцем в покосившуюся, покрытую ржавчиной металлическую вывеску, висевшую над главным входом в институт: – Эта херня должна исчезнуть в первую очередь. Название просто уродское и жуткое.

Мы неторопливо пошагали к дверям, где на крыльце продолжали кучковаться и болтать воспитанники, даже не подозревая, какие тектонические сдвиги только что произошли в их судьбе.

– Здорово, пиздаболы, – Мелвилл поприветствовал нас весёлой ухмылкой.

Рутенис мгновенно наставил на него скрученные в трубочку документы и шутливо испепелил взглядом: – Проявляй уважение к новым хозяевам жизни, щегол!

– И кто же у нас при бабле?

– Мы, – прыснула со смеху Химена.

Хани судорожно вдохнула от удивления: – В смысле – вы?

– В прямом, – буркнул Рутенис, которого уже явно начинал подбешивать тот факт, что приходится разжёвывать это дважды. – Мы с Хименой.

Мелвилл демонстративно закатил глаза: – Охренеть теперь, – ответил он, всем видом показывая абсолютный пофигизм. Хотя где-то очень глубоко внутри, я была железно уверена, он прыгал от радости.

– Офигеть! Вот это круть! – закричала в восторге Хани.

Я посмотрела на неё и внезапно поймала себя на мысли: а знает ли она вообще про Дамиана? Скорее всего, она была ни сном ни духом, и Мелвиллу ещё только предстояло набраться мужества, чтобы вскрыть перед ней эту глубоко травмирующую правду его прошлого.

– Ладно, народ, а как вы его назовёте-то? – вклинился в разговор Эразм, переводя фокус на действительно важные вещи.

Рутенис по-хозяйски обнял Химену за талию, собственнически притягивая к своему боку: – Агапэ. Это была её идея, само собой.

Данталиан резко вздрогнул, его янтарные глаза потемнели, и он тут же отвёл взгляд от ребят, уставившись куда-то в чистое небо. Я обхватила его со спины, утыкаясь подбородком в его плечо, чтобы дать ему молчаливую поддержку.

– Я рядом, – тихонько шепнула я ему на ухо.

Он развернул голову и нежно поцеловал меня в лоб: – Навсегда.

Мелвилл озадаченно вскинул бровь в полном непонимании: – И что это, блядь, значит?

– В классической греческой культуре существовало несколько понятий для описания любви, и у каждого был свой оттенок. В философии и, главным образом, в христианстве «агапэ» – это чистая, жертвенная любовь, которая ничего не просит взамен. Это любовь Бога к людям и та любовь, которую человек должен питать к Нему и к ближнему своему, – тихо, с ноткой глубокой ностальгии ответил Данталиан.

Мы решили пройтись по саду. Я искренне надеялась, что это единственная часть института, которую Рутенис и Химена оставят нетронутой, потому что сад был великолепен. Я вышагивала с Данталианом рука об руку, заворожённо разглядывая всё, что нас окружало.

– Да чтоб меня, я же обязан был догадаться! – проворчал Дан, сокрушённо качая правой и жестом указывая на Рутениса. – Когда мы торчали в ювелирке, и ты выкупил тот брелок с буквой «А», мне сразу надо было включить мозг! Я-то решил, что ты планируешь подарить его Арье. Но мог бы и допереть: ты бы в жизни не стал страдать подобной хернёй ради девчонки.

Реакция Эразма на это разоблачение заставила меня прыснуть со смеху: он резко повернул голову и застыл с открытым ртом. – Блин, а я об этом даже не подумал!

– Вы подумайте обо мне: я знаю этого придурка сто лет и ни сном ни духом не заподозрил лажу. Просто для меня Рутенис и дети всегда были двумя абсолютно непересекающимися вселенными, – Диомед комично закатил глаза.

– Ну, тут ты чертовски прав, – согласилась Химена.

Рутенис, как обычно, раздражённо фыркнул: – Я схавал эту идею только потому, что в этом гадюшнике нет спиногрызов, тут все уже взрослые лбы.

– Скоро появятся, – парировала я. – Эти ребята вырастут и разлетятся кто куда, а в приют привезут других детей, новых, возможно, совсем крошечных.

Он застыл как вкопанный: – О нет, блядь. Вот этого я вообще не просчитал!

Пока они с Хименой бурно это обсуждали, в моей голове созрела вполне логичная мысль: Данталиан только что ляпнул про какую-то встречу в ювелирном магазине, о которой я вообще была не в курсе. Когда это они туда таскались? И какого хрена?

Я подозрительно оглядела их, переводя взгляд с одного на другого: – Так, стопэ. А что вы делали в ювелирном? Вдвоём?

Данталиан округлил глаза, понимая, что спалился с поличным; Диомед тут же отвернулся, лишь бы не пересекаться со мной взглядом; Эразм в неловкости зачесал затылок. Но окончательное подтверждение я получила, когда посмотрела на Рутениса – тот изо всех сил сжимал губы, пытаясь сдержать довольную ухмылку.

– Давай, Дан, пора. Я же тебе говорил – моя сестра далеко ne дура, – Эразм пожал плечами, тихо рассмеявшись.

Рутенис тут же его подколол: – Дурак здесь как раз ты. Сам же себе колёса проколол!

– Вообще-то говорят: «Сам себе палки в колёса вставил», – поправила его Химена.

Он яростно зыркнул на неё: – Да монопенисуально, мелкашня!

– Так, хорош! – Данталиан повысил голос, перетягивая всё внимание на себя. – Думаю, этот момент настал.

Внезапная волна волнения мягко опустилась мне на желудок, когда я увидела, как все остальные начали послушно пятиться назад, освобождая пространство вокруг нас. Мелвилл, Хани и Джессамин подлетели к нашей компании чуть ли не бегом. Судя по всему, в курсе этой темы были абсолютно все, кроме меня любимой.

– Какой ещё момент? – панически выдохнула я.

Данталиан запустил руку во внутренний карман своего пиджака и медленно извлёк оттуда бархатную коробочку глубокого фиолетового цвета. Среди наших друзей тут же пронёсся шквал восторженных вздохов и перешёптываний.

А затем он опустился передо мной на одно колено, глядя на меня снизу вверх.

– Если честно, брак с тобой был единственной принудиловкой в моей жизни, от которой я едва не сошёл с ума от счастья. Когда я впервые увидел тебя, я подумал, что Бог, возможно, не так уж сильно меня ненавидит, раз подарил мне шанс просто узнать о твоём существовании. И последняя мысль, которая промелькнула в моей голове в тот день, была о том, что я хочу, чтобы ты была рядом со мной целую вечность. В обоих случаях – хоть мне до сих пор трудно в это поверить – мои желания были исполнены. – Он посмотрел на меня с такой всепоглощающей любовью в своих янтарных глазах, в которые я когда-то влюбилась без памяти. – Я знаю, что вечность может пугать и казаться ублюдски кошмарной, как мало что в этом мире, но она становится ни разу не страшной, когда ты понимаешь, что это всего лишь череда простых «до завтра», которая повторяется изо дня в день. В среднем человеку требуется шестьдесят шесть дней, чтобы привыкнуть к чему-то новому. А я любил тебя так сильно и люблю до сих пор, что мне не хватило тысячи четырехсот шестидесяти дней, чтобы свыкнуться с твоим отсутствием. Потому что из всех ран, что я получил за свою жизнь – а их было до хрена, поверь, – ты оказалась единственной, которую я прочувствовал до самых костей. Единственной, которую я таскал на себе, словно тяжёлое, уродливое пальто, каждый божий день. Пока ты не вернулась ко мне.