Текст книги "Точка отрыва"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц)

– Что «мы»? Горючки, как понимаю, еще километров на двести хватит. Ты не всю выкатал. Рация вроде как рабочая, будем на подъезде к Грачу трезвонить по всем волнам. Он услышит. А расходиться надо тут. Тебе на запад, нам на восток путь.

– До Грача не двести километров. А триста пятьдесят. И к нему Пчелинцев за четыре года не послал ни одной группы. Потому что не дошли бы. И никуда я не пойду, – Чауш и представить себе не мог, что на мать голос повысит. Но получилось. А она даже не удивилась, не говоря уже об обиде.

– Тогда бы не дошли. Даже всем составом. А сейчас – сможем. Все желтые на верст триста кругом, сейчас на «Заимке». И будут там, пока все не сожрут и не изгадят.

– На триста… Но еще пятьдесят есть. Не забыла?

– А у нас на БТРе еще полторы тысячи патронов на «Владимирова». И на ПК – цинков десять. Не забыл? И кто-то умный еще насобирал с десяток калашей. Не подскажешь, кто такой?

Чауш за сегодня уже устал удивляться.

– Ну, я насобирал. Знаешь же.

– Знаю. И что? Уже запрещаешь родной матери сына похвалить? И не смотри так. Я с ума не сошла.

Поняла, видно, она что-то. Или в удивленных глазах сына прочитала.

– Мы дойдем, не волнуйся. Что со мной случиться может? Да и больше некуда, сам прикинь. А тебе надо идти сейчас. Считай глупой просьбой выжившей из ума старухи.

– Ма… – протянул Чауш. – Не гони, пожалуйста.

– Не гоню, не парься. Я собиралась уходить, когда была чуть-чуть старше тебя. Но тогда Урусов нарисовался, да так, что стереть не смогла. Он же, сволочь, со службы и забрал, гад. За спиной, сговорившись со всеми, до кого дотянуться смог. А руки длинные. И язык подвешен, – мать опять улыбнулась чему-то своему.

– А идти тебе нужно сейчас, – снова повторила она. – И ты пойдешь. И найдешь этого балбеса. И передашь все, что я сказала.

Оба на броне замолчали. Сын все не мог придумать, что же сказать, а мать просто сидела, подставив лицо солнцу и слушая тишину. Даже обнаглевшие кузнечики почти замолчали.

Первым не выдержал Чауш.

– Ну, я пошел? – и спрыгнул на землю. Коротко стрельнуло в раненой руке. Придется лямки перенастраивать…

– Иди. Ты сможешь. Все взял?

Чауш кивнул.

– Молодец. Берет не забудь. Урусов не поймет, если он потеряется. Иди, сынок.

Дмитрий с трудом закинул на спину рюкзак. От неудачного движения снова резануло по руке.

– Мам, правда, что тебя Кошкой звали? Раньше? – голову Чауш так и не поднял, упорно рассматривая грязное колесо.

– И последнее звание перед Войной – старший лейтенант. Правда. Все правда. А Пчелинцев трепло. То-то они с Урусовым так сошлись быстро. И береги себя.

Раненый в ногу «шмель» проводил уходящего сержанта мутным от боли взглядом.

– Он дойдет. Обязательно. Он же наш сын или чей, в самом-то деле? – Ни к кому не обращаясь, сказала маленькая женщина, сидящая на броне, пытаясь удержать слезы.

***

Это было два года назад. А сейчас до цели осталось совсем немного.

Вот теперь самое время включить осторожность на максимум и проскочить крайние два километра через остатки парка. Обидно будет получить пулю именно сейчас. На последних метрах дороги в пять тысяч километров. И не хочется пускать коту под хвост два года пути.

Но судя по всему, местных выжженный парк не интересовал. То ли считали бессмысленным рыться в окружающих его домах, опасаясь радиации, то ли все давно прошерстили мелким бреднем, выбирая съестное и полезные в хозяйстве вещи.

И это только на руку. Мать, которую Чауш в долгих разговорах с самим собой все чаще называл вслед за Пчелинцевым Кошкой, писала, чтобы обязательно проверил квартиру. «Урусов постоянно туда возвращался. Кто его бродячую душу знает, может там и сидит. Он такой».

Нужный дом как раз выходил на окончание парка. Промахнуться сложно. На удивление целый, словно деревья весь удар на себя приняли, сберегая одинокую девятиэтажку. Стекла, конечно, повылетали все, да скособочилась она, но в целом очень даже неплохо сохранилась. Хоть бетонируй окна нижних этажей, ставь на крышу пулемет и сиди. Пока не помрешь от голода – на всю жизнь не натаскаешь.

Подъездная дверь тихонько скрипела. От внутренней обивки остались жалкие ошметки. То ли ударная волна постаралась, то ли на дрова пошла. Второе вероятнее. От волны следов ломика не остается. Чауш осторожно вошел внутрь. Автомат пусть пока за спиной отдохнет. В ограниченном пространстве «Каштан» удобнее. А что рукоять синей изолентой перемотана, так это мелочь несущественная. Не клинит, и то хлеб. О хлебе, кстати. Предательски заурчало в животе. Ладно, поднимусь – перекушу, вроде как завалялось что-то на дне рюкзака.

Первые два лестничных пролета Чауш чуть ли не ползком преодолел, двигаясь со скоростью беговой черепахи, хотя дом казался мертвым. Даже крысиных следов не было. Люди давно ушли. А вероятность того, что какой-то идиот в засаде сидит… Не смешно. Кого тут охотить? Призраков разве что. Если те с тоски не передохли.

Вот и дверь нужная. Взломана, естественно. Но бережно. Не кувалдой выбили, а аккуратно отжали чем-то. «Каштан» к плечу, левой помалу отвести дверь так, чтобы протиснуться можно было. Но не щелкнула растяжка, начиная отсчитывать секунды жизни, не грохнул в непрошеного гостя самострел.

Слой пыли на полу. Хороший такой слой, сантиметра в полтора-два. И следов никаких. Чауш устало присел у двери, положив пистолет-пулемет на колени. Дошел, называется. И нашел. Только вот что нашел? Отца нет, следов его тоже. И хрен с ними, со всеми! Стреляться не собираюсь, не дождетесь. Будем контрольной точкой считать. Успешно пройденной. Как там Пчелинцев говорил, когда мордой в потрескавшийся асфальт плаца ронял на занятиях?

«Отрицательный результат – тоже результат! А теперь – побежали, мои молодые чумаданы!»

А пока что особо отрицательного и нет ничего.

Никто не обещал, что Урусов-старший будет сидеть именно тут, заботливо охлаждая бутылку в проточной воде, подведенной с крыши от дождевого стока, и неторопливо строгать нехитрую закусь, готовя все под искренний разговор с сыном.

Только сил нету пока идти дальше. И в желудке – революция. Прямо там же, сидя у двери, Дмитрий вскрыл консервную банку без этикетки. Осмотр подождет. Пыль не убежит никуда. А больше тут и нет ничего.

В слегка поржавевшей банке оказалась фасоль в томатном соусе. «Блин, прям янкес какой. Бобы и бекон. Виски не хватает». Чауш улыбнулся этой мысли. А потом удивился, не его она была. Да и «янкесами» амеров почти никто не называл ни на «Заимке», ни в тех местах, где сержант проходил. Их там матерно в основном поминали. И свечки за упокой ставили.

Квартира, наверное, влияет. Или сам Город…

Дмитрий тяжело встал, растирая затекшие ноги. Все, надо останавливаться хоть на пару дней. Пока не загнулся, как та лошадь. Банку засунул под скомканный половик, валящийся посреди коридора. Лесная привычка не оставлять следов не раз выручала. Хотя бы Воронеж вспомнить…

Оказалось, что не прав был. Кроме пыли многое уцелело. Похоже, кроме отца, сюда за все годы никто и не заглядывал. Сколько там прошло, получается? Мать с отцом женились в двенадцатом, свадьбу в Городе отгуляли, да и на новое место службы уехали. Сын в четырнадцатом родился. В Сибири уже. В мае пятнадцатого все началось. Через день и закончилась.

Потом три года Черного Неба. «Ядерной Зимы», если по-ученому. Лет тринадцать относительно «спокойного» житья-бытья на «Заимке», два года в пути… Ого. Это сколько же выходит? Почти двадцать лет прошло…

Чего пожрать, можно даже не искать. Если крысы не съели, значит, сгнило до пыли. А вот фотографии могли и уцелеть, они невкусные.

***

Медленно, как по битому стеклу, с носка на пятку, Дмитрий обошел квартиру. Первый вывод оказался правильным. Ее не грабили. А вот отец тут действительно жил не один день и даже не один месяц. На закрытой лоджии нашлась небольшая залежь пустых банок, в комнате с заложенными кирпичом окнами стояла маленькая «буржуйка» с дымовой трубой, выведенной в общедомовую вентиляционную систему. В той же комнате лежала пара продавленных матрасов. Больше мебели не было, явно в «буржуйке» все и сгорело.

Чауш поворошил матрасы стволом, каждую секунду ожидая щелчка отлетевшей чеки. Чисто. Вернее, грязно, но больше нет ничего. Потом очередь книг пришла, сложенных аккуратной стопкой возле самодельного светильника. Из одной вывалился толстый конверт.

Мысленно перекрестившись, Дмитрий раскрыл его. Есть! Штук сорок фотографий. Красивая темноволосая женщина, очень на Чауша похожая. Наверное, мать отца. Еще несколько фотографий. Друзья отца, похоже. Здоровенный амбал рядом с женщиной с первой фотографии. Брат, скорее всего… Блин, ну что за невезение такое! Все не то… Есть! Пчелинцев рядом с Кошкой. А мать обнимает кто-то совсем незнакомый, но… Перед глазами все расплылось. Вот он какой, Урусов-старший.

Пчелинцев не раз мать ругал за то, что ни одной фотографии не сохранила, порвав все имевшиеся, когда отец ушел. Так и не знал Чауш, действительно ли они с отцом на одно лицо, или сходство – это очередная полковничья байка.

Дмитрий бережно сложил фотографии обратно и засунул конверт за пазуху, в нагрудный карман анорака. Там надежнее, чем в рюкзаке.

Чужих он не услышал, скорее почувствовал. Внизу неосторожно дернули дверь подъезда.

Чауш беззвучно подскочил к выходу из квартиры. Да, чутье не подвело. Кто-то медленно поднимался по лестничному маршу, стараясь быть незаметным. Только еще дышал бы не так громко, и все бы получилось. И прикладом не надо перила задевать так часто. И если прислушаться, поднимается не один человек. Минимум трое-четверо.

Надо уходить. Квартира западней станет в момент. Огнем прижмут, гранатами закидают. И привет.

Урусов мысленно засмеялся. Опять судьба на крышу загнать хочет. Болт ей на пятьдесят восемь с левой резьбой. Тут встретим.

Шажок за шажком, сержант поднялся на пару пролетов выше. Снова уши навострил. Идут. Уже не заботясь о тишине. Торопятся.

– Мужики! – заорал Чауш. Они знают, что он где-то здесь. И стрелять будут раньше слов. Поэтому лучше первым ход сделать. Чем черт не шутит. – Я свой! Отец тут до Войны жил! Урусов Андрей, помните такого?

В ответ непрошеные гости ускорили бег, заклацали взводимые затворы. Самоуверенные. Хозяева города, блин… И отца, похоже, что помнили, но памятью недоброй. Дождавшись, пока первый окажется всего на этаж ниже, Дмитрий кинул вниз гранату. Даже слабая, в общем-то, РГД-5, в замкнутом пространстве взрывается громко. И осколки даром не разбрасывает.

Фигура в серо-черном балахоне растянулась на ступеньках, выронив обрез вертикалки. Не посмотрев даже, живой их товарищ или нет, остальные побежали наверх.. Навстречу АКСу.

Кислый пороховой дым висел плотным облаком. Вот где «лепесток» пригодился бы. Но чего нет, того нет. Чауш отходил вверх по лестнице. Хотелось глотнуть воздуха. Относительно чистого. Если его засекли не только те, что валяются возле мусоропровода, то все окрестные кучи уже заняли внимательные стрелки. Тогда живым отсюда уже не уйти.

Ну, а коли все преследователи мертвы, то тем более спешить некуда. На Город хоть сверху глянуть надо. Когда еще доведется.

Чауш поднялся на последний этаж, взобрался по лестнице, прислонившись к стене, сбил замок на люке прикладом трофейного АКМа и вылез на крышу. Несмазанная и приржавевшая решетка с трудом приподнялась сантиметров на сорок и намертво застопорилась. Пришлось спускаться и сооружать распорку из обреза. Дмитрий протиснулся в узкую щель и вылез на залитую солнцем крышу. И сел как стоял. На покрытой трещинами стене лифтовой шахты, широкими мазками черной краски надпись: «Ты придешь. Знаю». И вместо подписи – улыбающаяся рожица в берете…

© Михаил Рагимов

Александр Бельский (Альба)
КАМЕНЬ

Камень начал испытывать необъяснимое беспокойство еще в Вираце, а не в глухих лесных чащобах, где вполне можно было ожидать нападения. Он был охранником, самым молодым из четверки стражи. Да и вообще самым молодым в торговом караване, отправившемся с товаром из Лесной гряды к Пришлым в Пограничный на двух ЗИЛах. Его тревогу можно было списать на мандраж новичка, что остальные попутчики и сделали.

Камнем его в сердцах прозвал дядя, отчаявшись приохотить Дарри к семейному делу, а там и прилипло. Дядя Двалин, заменивший ему отца и мать, был одним из самых уважаемых оружейников в Лесной гряде, а уж в работе с Серой сталью равных ему и вовсе не было. Дарри, милостью Богов, металл чувствовал и со временем смог бы стать отличным слесарем и достойной сменой Двалину.

Но не лежала у него душа к работе с латунью, бронзой, железом или сталью. Зато с камнем он возился – не оторвешь даже на обед. И, признаться, оно того стоило – он мог и штрек пробить быстрее всех, и грубую кладку сделать без раствора – иглу между камнями не просунуть, а держала так, что у иного-прочего и с крепящими рунами похуже будет. Руны он только начал осваивать, но наставники уже задумчиво гладили бороды и переглядывались. А один из них, Великий мастер Рун и Камня Килли, древний, как сами горы, сказал дяде, что умрет спокойно, ибо увидел того, кто не только сменит его, но и превзойдет. Что же до тонкой резьбы и кружев из полудрагоценных камней – тут он еще не достиг истинного мастерства, но был близок к тому. Дарри чувствовал камень, а камень чувствовал его. Им нравилось работать вместе – Дарри и камню. Пожалуй, только это и удерживало дядю Двалина от исполнения своего самого заветного желания – вернуть Дарри в оружейную мастерскую. Ну и увесистый кулак Великого мастера Килли, поднесенный к самому носу старого оружейника, когда тот неосторожно обмолвился о своих планах в отношении племянника.

Двалин, конечно, погорячился, ляпнув этакое старому Рунознатцу и Рунопевцу, погрозившему вынести дело на совет клана. Но уж больно его желание было неодолимым. Во-первых, Дарри, как ни отбрыкивался, к металлу дар имел, хоть и меньше, чем к камню. Во-вторых, у Двалина было две дочери, а им дело, кроме как торговую его часть, не передашь. Сын тоже был, но пока совсем малявка, и что из него вырастет – тайна гор. А тут – почти готовый мастер и родная кровь. Ну и, наконец, хотя и по важности, наверное, можно бы и не в конце упомянуть. Учение у мастеров, особенно таких, как он сам или Килли, стоило дорого. Очень дорого. А жадничать и экономить, обучая способного парня не в полную меру его сил – так и уважение в роду потеряешь, каким бы мастером ты ни был. А как было бы прекрасно учить Дарри самому – и все почитают, и деньги в доме остались бы! Но – племянник был непреклонен, как тот самый камень. В оружейной мастерской он лишь тянул лямку, хотя и старательно – что же он за гном, если не хочет еще одно ремесло освоить? Зато с камнем его душа пела и ликовала. Так вот и стал он Камнем, по трем причинам. Первая – работать с ним любил. Вторая – упрям, как гранит, нет, как камень Прародителя! Не буду, мол, и все тут!

Третья… Была и третья. Он был настоящим камнем в сапоге у дяди, по этой самой третьей причине. Ну, то что в нем не хватало положенного гному степенства – так это он мальчишка еще. До Большой жизни[4]4
  Большая жизнь – специфический гномий обычай. В возрасте около сорока лет гном может отправиться пожить в большом мире, поодаль от своих гор, на четыре года. Делается это для того, чтобы молодежь осознано принимала решение оставаться в общине со строгими правилами (сорок лет – для гнома не возраст). Большинство гномов из тех, кто воспользовался «большой жизнью», возвращаются назад, единицы остаются жить среди людей, но их никто не винит. Если же гном покидает общину не в период «большой жизни», то его полагают если не предателем, то кем-то вроде того. А.Круз, «У Великой реки. Битва», примечание №42. Кроме того, это коррелируется и с обычаем предков в отношении женитьбы и романов: «Да не возьмет муж нашего народа деву нашего народа, пока не минет ей тридцать лет и три года, а мужу – сорок и четыре» Правда, «не нашего народа» вполне можно и не возбраняется. И не осуждается, ни в отношении молодых гномов, ни молодых гном.


[Закрыть], когда гном уходит на четыре года в Большой мир проверить себя и пожить вне рода, ему еще добрый десяток лет расти-учиться. А Дарри было интересно с людишками, вот в чем беда таилась. И ладно бы только с Пришлыми, те хоть в механике сильны и на выдумки горазды не хуже гномов. Знают многое, так что и поучиться у них в чем-то не грех. Да и порядочность, по-людски торопливая, в них есть. Но и Пришлые, хоть и получше будут – тоже ведь людишки… Суетливые, скорожилки – что с них взять? Так ведь он, Дарри, и с нордлингами, и с озерниками, и с армирцами – со всей этой шелупонью норовит пообщаться. С охранниками, с купцами, приезжающими в урочный клановый срок на торги… И не совестно ему! Интересно, вишь, что в мире творится и как там устроено все! Того и гляди, с орками хороводиться удумает – большим позором будет только, если на эльфийке удумает жениться!

Поразмыслив, Двалин решил, что парню надо как следует обжечься, пусть даже и с потерями в деньгах или гордости. Не поняв, что все людишки – жулики, ну, пожалуй, кроме некоторых Пришлых, не набив собственных шишек – добрым гномом не стать!

Да и людские магики в Лесную гряду редко попадали. А, изучая руны, хорошо бы понимать и то, кто и как их снять или взломать может. Так что мысль отправить ненадолго и под приглядом племянника в людской мир сейчас, задолго до Большой жизни, сверлом вгрызлась в голову доброго мастера. А уж если гном, что взял к себе в башку – тут и людской динамит не поможет эту задумку выбить! И когда он узнал, что старейшина Рарри направляет колонну из двух ЗИЛков с товаром к Пришлым в Пограничный – долго не раздумывал. Двалин отправился к старейшине и, не утаивая причин, у гномов это вовсе не принято, убедил его взять племянника в качестве охранника. Вообще-то это было не в обычае, хотя прямо предками и не запрещалось. Конечно, Дарри прошел обязательную воинскую подготовку и начальную, первую из трех, службу в хирде, но все же в охрану торговых караванов обычно брали гномов опытных в бою. Ну, или нанимали людей. Стреляли те, надо признать, получше гномов. Рарри, как водится, поупирался, но, во-первых, стволы и затворные группы работы Двалина были чуть ли не самой ценной частью груза, во-вторых, старейшина и сам тут был не без греха. Обычно на торги и даже на важные переговоры ездили гномы званием попроще, приказчики там или управляющие. Видно, ему очень уж хотелось развеяться, и в этот раз Рарри решил возглавить колонну сам. Так что взаимопонимание быстро, всего через полчаса взаимных упреков, хлопанья массивных ладоней по столу, сопения и споров было достигнуто, а затем и закреплено добрым пивом.

Дарри, не подозревая о хитрых планах и коварных расчетах дяди, узнав о поездке, совсем было забыл про гномью степенность, и только насупленные кустистые брови дяди Двалина охладили его неуместные восторги. Нет, он, конечно, не сидел в родных пещерах на цепи и в людских поселениях бывал, но то были мелкие городишки аборигенов или торжища при замках владетельных баронов. Это все было – рукой подать и давно не интересно, как все хорошо знакомое. А вот так – за четыре, а то и за пять с половиной, если старейшина решит ехать не через Вирац, а по Марианской переправе, сотен верст, да в большой город Пришлых! Он воспринял это как подарок. Так что весь день перед отъездом, проведенный, как водится, в бане, дяде пришлось вбивать наставления и поучения в каменную башку племянника, который всеми своими мыслями уже пребывал на пути в большой город. Хотя в бане о делах и не принято говорить, но не удержался. Впрочем, баня и доброе тверское пиво придали ему благодушия, и напоследок уже, отдыхая, весь красный и распаренный, не забыл еще раз дотошно перечислить заказы на покупки в Пограничном. Кроме денег на эти самые заказы выдал племяннику на расходы неожиданно для самого себя много, вдвое больше того, что собирался дать вначале.

– Вот, – сказал он, протягивая взятый из резного шкафчика кисет из кожи выворотня, – тут шестьдесят марок. И тут…– он вновь потянулся к шкафчику и вытянул из заговоренного только на него ящичка тяжелый цилиндрик в плотной коричневатой бумаге, – еще столько же. Добрых гномьих марок, людскими кругляшами – это триста тверских рублей. Тебе точно должно хватить.

Заметив ошалевшие глаза племянника, он грозно сдвинул брови и рявкнул:

– Да не транжирь там! С толком потрать, на дельное что! А не найдешь дельного, так лучше назад привези! – и отхлебнул пива из солидной кружки, покуда племянник пересчитывал увесистые желтые монеты толстыми, заскорузлыми, с въевшимися в поры маслом и каменной пылью пальцами...

Рано утром Дарри, в кольчуге собственной работы, с прекрасной винтовкой дядиной выделки, не менее прекрасными топором, револьвером и ножом на поясе, а также вещмешком размером с небольшой утес, занял свое место в кузове второго грузовика. Вместе с ним ехал Гимли, почтенный и крайне раздраженный гном, ур-барак[5]5
  Ур-барак – унтер-офицерское звание у гномов, водитель одной двадцатой хирда. (прим. автора)


[Закрыть] в отставке, командовавший охраной каравана. Раздражен же он был тем, что ему навязали нового, не притертого к их отряду и непонятного пока сосунка, который лишь подземные демоны знают, как еще себя проявит. О чем громогласно и провозгласил из спутанных кущей, в забывчивости названных им бородой. Упрямый еще больше, чем любой другой гном, Дарри, оправдывая свое прозвище, не стал обращать внимания ни на почтенный возраст собеседника, ни на его звание и должность. Он сварливо ответил:

– Я добрый член общины и выполняю свой долг, как положено и как велят обычаи!

– Ишь ты! Член, мать ее в камень ети, общины! А я что – дырка в ейной заднице? Я, поди, еще почленистей тебя буду!

– При всем уважении, я никому не дам мной попусту понукать. Выполнить все готов как должно, а за свои промашки отвечу сам, как водится по обычаю предков! Но обзывать попусту сосунком и позорить своё имя и семью не дам никому!

Ершистость молокососа неожиданно понравилась Гимли, он захохотал так, что заглушил заработавший мотор, и хлопнул парня по плечу. Правда, величие момента смазалось тем, что грузовик как раз тронулся, и Гимли при этом с размаху сел на задницу поверх груза. Это развеселило его еще больше и, утирая слезы с пронзительно-голубых, как, впрочем, у всех гномов, глаз, он спросил:

– Ты гля, какой сурьезный! На положено – давно наложено. А как, кстати, велят обычаи, ась?

Дарри вскоре перестал считать своего дядю занудой и дотошным приставалой. По сравнению с Гимли, дядя казался теперь легкомысленным, как танцующий армирец. До самого первого привала ур-барак гонял Камня в хвост и гриву вопросами о действиях часового ночью, о мантикорах, упырях, лихих людях и способах борьбы со всеми этими напастями. А на привале гонял уже не вопросами, а вводными и учебным поединком на секирах в чехлах. Наконец, смилостивившись, он объявил, что, возможно, из Дарри и выйдет что-то путное, а не ходячий бурдюк для пива и пердежа. И пообещал, заметив улыбающиеся на этот цирк с конями лица других стражей, на следующем привале учения для всей охраны – для слаживания и «избежанья для». Последнее было непонятно, но настораживало, и улыбки как-то подувяли.

Во время второго перегона Гимли окончательно пришел в доброе расположение духа – то ли проявленная власть уняла раздражение, то ли Дарри и в самом деле ему глянулся. Так что расспросы сменились неторопливым разговором и умеренной похвальбой ветерана. Да и Дарри остыл. В самом деле, ур-барак ходил в боевые походы, когда он еще сопли на кулак наматывал. Протянув добытый из мешка ломоть сыровяленого окорока, делать которые тетушка Борна была великая мастерица, он окончательно растопил ледок, и уже Гимли поделился с ним глотком пива, что не возбранялось даже гномьим часовым. В итоге учения на втором привале были, но не мучительские, а вовсе даже полезные. Гимли весьма толково охарактеризовал ему всех гномов охраны и тех, кто должен был, в случае нападения помогать, то есть племянников старейшины Дарри, Балина и еще одного Балина. Им же описал Дарри (образно, но не обидно) и выстроил наилучшую, с учетом их умений и навыков диспозицию. Затем, пару раз отработав его вводные все вместе, они худо-бедно освоились как единая команда. Скорее, худо. Все же Камень был новичком, и опыта не имел. Так что из-за него несколько раз приходилось все начинать сначала, пока результат не устроил Гимли. Привал в итоге затянулся, но это и планировалось изначально. Доехать-то до Пограничного можно было бы и за день – старейшина Рарри выбрал дорогу через Вирац, хотя пошлины в баронстве и были выше, чем в Марианском герцогстве. Зато путь на полтораста верст короче и, надо признать, благодаря Ас-Мирену, главе тайной службы баронства – «Камеры знаний», на дорогах было куда как безопасней. Но вот к переправе через Улар они добрались бы уже к самому вечеру, и был риск застрять перед паромной пристанью на ночь, если очередь будет большой. Разумней было заночевать не в поле, а под крышей и надежной защитой стен, а старейшина Рарри, как любой гном, а тем более, такой важный, риска не любил. Так что на ночевку они встали довольно рано, едва въехав в Вирац и заплатив на въезде баронскую пошлину. А может, дело было в том, что гостиница, в которой они расположились, уже двести лет славилась своими запеченными по особому рецепту поросятами. Поросята – это важно, особенно с хорошим пивом, и в обеденном зале было тесно и многолюдно.

Пиво было хорошим, они смогли это оценить еще за стойкой – свободного стола для такой большой компании пришлось дожидаться. Новые товарищи Дарри все еще ворчали из-за незапланированных учений. Один из них, Торин, которому черная борода, схваченная золотыми клановыми кольцами, придавала совершенно разбойный вид, тонко намекнул:

– Тебе, как новичку, положено проставиться!

На что Дарри не менее тонко ответил:

– Ага! Как только ты покажешь, как это делается.

Но все же заказал пиво для всех восьмерых. Старейшина Рарри, мудро рассудив, что место найдется не сразу, счел, что дожидаться у стойки ниже его достоинства, и остался пока в своем номере, велев прислать за ним полового, когда стол освободится. Они успели выпить еще по кружке, прежде, чем дождались приглашения рассаживаться.

Поросята, благоухавшие нежным и знойным ароматом медово-горчичной обмазки и сочного духовитого мяса, были чудо как хороши, пиво прекрасно, и ужин явно удался. В целом же, хотя ничего необычного пока и не произошло, Дарри чувствовал себя ребенком, которому подарили его первый набор инструментов. Ложился он спать как и положено доброму гному – с тяжелым желудком и легким сердцем – и заснул совершенно довольным собой и миром. Но вот на следующий день легкое сердце куда-то исчезло. Они уже проехали все медвежьи углы, где был риск засады, и до Улара оставался какой-то час пути, когда его одолела странная маета. Гимли, заметивший его беспокойство, решил было, что у парня скрутило живот – после молочных-то поросят дело не редкое, если их переесть. Но затем, увидев, как тот вцепился в винтовку и шарит глазами по округе, сообразил, в чем дело.

– Да успокойся ты! Никто уже тут не нападет на нас – до переправы всего ничего. Да и машин на дороге… Вон, сзади две видно, впереди еще одна.

– Все едино – как-то мне неспокойно…

Старый гном только крякнул, но в очереди на переправе, хотя и никак не мог понять, в чем дело, и сам уловил некую неправильность. Она как-то ускользала от понимания, бродя рядом и тревожа, словно мантикора вокруг ночного бивуака. Гимли не мог понять, в чем дело, и на догадку наткнулся благодаря Орри, который уже давно шоферил на этом маршруте. Почитай, не меньше недели в полтора-два месяца он проводил в Пограничном, так что вовсе не странно было, что на несообразность указал именно он. Это был его первый рейс в качестве ведущего колонну, пусть и всего из двух машин, и он неимоверно важничал и волновался одновременно. Вот и сейчас, пользуясь длительной остановкой, он, пронзительно скрипя новеньким кожаным регланом, который купил специально к этой поездке, выбрался из-за руля, обошел свой ЗИЛок, попинал колеса, заглянул под машину, на картер и мосты, нет ли потеков масла через сальники. При этом ему немилосердно мешал бинокль, невесть зачем висящий на груди и тоже купленный к этому рейсу. Открыл капот, померил уровень масла, захлопнул крышку… Тщательно обтерев руки ветошью, он гордо нацепил свои новенькие беспалые водительские перчатки и направился ко второй машине. Нет, он не оскорблял второго водителя недоверием, но постоял рядом и посмотрел, как тот проделывает подобный набор манипуляций со своим ЗИЛом. Затем обошел колонну, проверив все со стороны, и вернулся к их машине, но не в кабину, насиделся, видать, а к ним, подойдя к заднему борту. Потянувшись и повертев головой так, что хрустнули позвонки, он заложил лапищи (не даром его прозвали Кулак, такой колотушкой он не то, что полено, валуны, случалось, ломал) за широченный проклепанный ремень из толстой кожи, на котором револьвер сорок четвертого калибра в кобуре смотрелся, как перочинный ножик в чехольчике, и степенно помолчал. Затем, сдвинув кожаную фуражку-восьмиклинку с вздетыми над козырьком очками-консервами, задумчиво спросил, не то их, не то себя:

– И вот чего такого ценного все сюда потащили? Причем все сразу… Я столько машин на переправу и не видывал никогда, дык еще и охраны на каждой – по пять-шесть душ… Нет, никогда такого не видел!

И верно, теперь Гимли и сам понял. Перед гномами в очереди на паром стояли восемь машин. Две – из Княжества, возвращавшиеся из баронства, остальные – Вирацкие (или из других соседних баронств). Сзади – не меньше пяти, и тоже, в основном, из баронств. И почти каждую аборигенскую машину охраняло по пять-шесть живых. Тут были и баронские дружинники в добрых, их, гномьей работы, кольчугах. И нордлинги, все сплошь тертые, с зубами в косах. И просто какие-то мутные головорезы и, даже, здоровенные орки. Но все были явно битые-катаные, увешанные оружием и этим самым оружием пользоваться умевшие, это чувствовалось. Они все грамотно стояли, охраняя свои машины и прикрывая напарников, зыркали время от времени друг на друга и на гномов. Ни дать ни взять – псы из разных свор, собранные на травлю медведя. Дарри, придерживая свой гномий маузер ручной выделки, неизящно спрыгнул вниз, к Орри, и осмотрелся сам. В этот момент к ним словно не подошел, а проскользил (особенно это было заметно на фоне прыжка Дарри) нордлинг, весь вид которого не говорил, а кричал, что он больше привык караваны грабить, а не охранять. Чуть склонившись к Орри, он отрывисто, как собака лает, спросил-прокашлял на великореченском[6]6
  Наиболее употребительный язык общения между аборигенами Великой вплоть до Астрахани, своеобразная лингва-франка. Смесь русского и виларского языков. Между собой же гномы говорят на своем языке, который в мире Великой реки называется «двергским». Впрочем, сами гномы и себя, и свой язык называют «Казад».


[Закрыть]:

– Вы от Квирре к нам?

– От кого? – недоуменно блеснув очками, спросил Кулак.

– От Коротышки-за-рекой, Квирре, – начал было объяснять нордлинг, но, сообразив, что его не поняли вовсе не из-за акцента, оборвал свой монолог и заторопился, – извини, я вас спутал!

Орри еще только поднял брови домиком к козырьку, а нордлинг уже словно растаял в воздухе. Кулак хмыкнул, крякнул, засопел и сварливо изрек:

– Суетной все же они народ, ненадежный. Что еще за Квирре-за-рекой такой? Кто о нем слышал? Что же это за гном, если позволил называть себя таким дерьмовым именем, как Коротышка? Тьфу он, а не Казад!

Паром вмещал два грузовика, так что им пришлось ждать добрых два часа, пока, прогрохотав по металлическим сварным сходням (людская работа, несолидная), их караван взгромоздился на кораблик. Улар у переправы шириной в добрую версту, да и город с переправой был не впритык, так что Дарри, жадно пытавшемуся его рассмотреть, он открылся не сразу. Заметив нетерпеливое любопытство юнца, Орри великодушно протянул ему свой бинокль, и Камень прильнул к нему, как добрый гном к доброму пиву. Но ничего такого особенного не увидел – город и город. Даже виселица была на развилке, как в любом баронстве. Больше всего он мечтал посмотреть на самолет или дирижабль, доселе он о них только читал. Но, увы, увы… Полетов, видимо, не было. Он даже не увидел полосатой колбасы для указания силы ветра, о которой тоже читал. Слегка разочаровавшись, он вознаградил себя, досыта насмотревшись на сторожевики. Стальной самоходный корабль вещь тоже прекрасная! Правда, их причал от них был далековато, не у паромной пристани, а уже у самого форта, и угол обзора получался неважнецкий.