Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Знаю, – вздохнула Валя. – Потому и осталась.

Глава 23

В избе за печкой, в углу, который казался глухим и беспросветным, на самом деле имелся узкий лаз, ведущий в дровяной сарай. Старая, еще дореволюционная изба была устроена хитро – за печкой находился своеобразный «черный ход», которым когда-то пользовались хозяева дома, чтобы подавать дрова из сарая и кормить скотину, живущую в том же сарае, не выходя в непогоду на двор. А еще с помощью этого хода можно было ускользнуть из дома незаметно. Выход из сарая вел к обрывистому берегу реки.

Немецкий диверсант знал о существовании черного хода, когда выбирал избу для ловушки. Но ход был слишком узким, чтобы сам Зибер и трое солдат смогли бы быстро вбежать в избу. Через узкий лаз, сделанный, скорее, под размеры ребенка, нужно было протискиваться. Быстро и незаметно такое не вышло бы. А вот в качестве пути отхода лаз вполне годился. Впрочем, когда Зибер пришел в себя на полу возле печки после нокаута, он думал, что Ловец не даст ему шанса воспользоваться этим лазом.

Однако, ранение Клавдии и еще одна русская санинструктор, ворвавшаяся в избу, создали суматоху. Пока Ловец отвлекся на свою раненую женщину, Зибер сумел воспользоваться ситуацией, как только снова смог двигаться. Нокаут оказался не смертельным – прямой удар Ловца пришелся Зиберу больше в лоб, чем в переносицу. Переносица не сломалась, а лишь обильно хлынула кровь из носа.

Франц недолго пролежал на полу среди обломков потолка и штукатурки. Он слышал, как Полина кричит «Держись, подруга!», как Ловец ругается сквозь зубы, как Клавдия стонет и хрипит. И как входят в помещение русские автоматчики. Он понял: момент упущен. Он проиграл этот бой. Но все еще можно будет переиграть, если выжить. А если о нем вспомнят, если заметят, что он жив, то убьют сразу.

Он потихоньку отползал к лазу, пока русские суетились возле раненой Клавдии. Когда все внимание русских сосредоточилось на ней, Зибер медленно, почти беззвучно, пополз к задней стороне печки. Ему помогали два фактора: русские сами заглушили все звуки в избе своими громкими разговорами, а еще темнота. Свет от пожара, начавшегося в соседних домах в результате стрельбы и взрывов гранат, падал в комнату через открытую дверь, но он не доставал до того места, где лежал Зибер. И он подполз к ходу за печкой незамеченным.

Лаз был узким, но сухощавый и жилистый Зибер смог в него протиснуться. Через несколько секунд он уже был в дровяной пристройке, а еще через минуту – в лесу, на берегу реки. Там он, все еще шатаясь от головокружения после нокаута, спрятался под береговым уступом у замерзшей речки, промокнул лицо рукавом, пытаясь остановить кровь из носа, поднял его кверху и сделал глубокий вдох. Ночь пахла гарью, порохом и весенней сыростью. Рядом горела деревня, подсвечивая огненными бликами лес, стоящий вокруг.

В крайней избе справа гремели последние одиночные выстрелы. Это десантники Ловца добивали солдат фельдфебеля Векслера. Но Зибер не мог им помочь. «Я отомщу, – пообещал он мысленно, глядя на зарево пожара. – Я еще доберусь до тебя, Ловец! И в следующий раз удача будет на моей стороне».

* * *

Когда Полина бросилась в ту избу, где скрылся Ловец, внутри которой прогремели выстрелы, и когда она увидела Клавдию на полу в луже крови, у нее внутри все перевернулось. Не от страха – нет, страх пришел позже. Сначала Полина почувствовала другое: пустоту, которая возникает, когда понимаешь, что твои самые потаенные желания могут вот-вот исполниться, но цена им будет слишком высока. «Если Клава умрет, – пронеслось тогда у нее в голове, – то Коля останется один. А я буду рядом. Я смогу утешить его, смогу поддержать. И со временем он простит меня». Но эти мысли промелькнули лишь на миг. Но они все-таки были. А потом Полина возненавидела себя за них. Так сильно, что чуть не закричала от омерзения к самой себе. «Какая же я тварь, – подумала она, когда бинтовала рану Клавдии, разрывая на ней окровавленную рубашку. – Какая же я подлая тварь! Она умирает, а я думаю о том, как занять ее место. Нет, так нельзя! Нельзя, потому что я не хочу быть такой. Не хочу!»

И тогда она сосредоточилась только на своих обязанностях. Не как соперница, не как женщина, любящая того же мужчину, а просто как медик, который обязан спасти жизнь раненому. Она тампонировала рану, накладывала повязки, прижимала, давила, зажимала. Пальцы ее двигались быстро, точно, словно кто-то другой управлял ими. И она делала это не для того, чтобы заслужить любовь Ловца. Она делала это, чтобы снова начать уважать себя.

Теперь, глядя на Клавдию, лежавшую без сознания на немецких эвакуационных носилках, которые добыли автоматчики Смирнова в деревне, только что освобожденной от немцев, Полина чувствовала странное спокойствие. Как будто внутри нее что-то разрешилось. Как будто она наконец-то сделала свой выбор, который давно должна была сделать.

«Я люблю тебя, Коля, – мысленно обратилась она к Ловцу, тащившему носилки вместе с Панасюком. – Я буду любить тебя всегда. Но я не буду мешать тебе любить Клавдию. Если она выживет – я отойду в сторону с ее пути. Тихо, без упреков. Я добьюсь, чтобы меня перевели куда-нибудь подальше. И тогда ты забудешь меня через некоторое время. А если она умрет… – она сглотнула ком в горле. – Если она умрет – тогда я останусь рядом. Но только, если ты сам позовешь. Потому что я не хочу занимать чужое место».

Она снова посмотрела на забинтованную Клавдию, лежащую на носилках. Та была бледна, как снег, дыхание ее казалось поверхностным, почти отсутствовало. Но она все-таки дышала, и сердце ее билось. И это было главное.

«Коля ее не зря любит, – подумала Полина, и эта мысль уже не обжигала, а лишь тупо ныла где-то под ребрами. – Есть за что. Она же такая смелая и решительная, что даже не побоялась кинуться на немцев, защищая его. А я бы, наверное, так не смогла. Задрожала бы от страха».

* * *

Клавдия очнулась в госпитале. Она открыла глаза и увидела белый высокий потолок, старый, дореволюционный, с лепниной, которая местами обвалилась. Где-то рядом капала вода из умывальника в раковину, пахло карболкой и чистым бельем. Над ней склонилось незнакомое молодое женское лицо – усталое, с темными кругами под глазами, с белой косынкой на волосах, завязанной назад.

– Очнулась, – сказала эта женщина, проверяя пульс и заглядывая ей в глаза, подсвечивая трофейным электрическим фонариком. – Реакция на свет нормальная. Это хорошо.

– Где я? – прошептала Клавдия, чувствуя, как пересохло в горле.

– В госпитале. В городе Юхнове. Вас привезли ночью. Операцию сделали. – Врач убрала фонарик, вздохнула. – Вам повезло. Настоящее везение. Если бы не… – она замялась, подбирая слова.

– Что? – Клавдия попыталась приподняться, но резкая боль пронзила грудь, и она снова упала на подушку.

– Если бы не ваша грудь, – сказала молодая докторша, чуть покраснев. – Простите за прямоту, но это так. Нож глубоко вошел в ткани, но до сердца не достал. От силы сантиметр. Если бы у вас была менее объемная грудь, мы бы вас потеряли. Так что считайте, что с большой грудью вам очень повезло. Она вас спасла.

Клавдия засмеялась – тихо, надрывно, чувствуя, как от смеха снова болит рана в груди, которую уже зашили. Смех перешел в кашель, потом – в рыдания. Врач улыбнулась, не стала говорить ничего лишнего, просто наклонилась, поправила подушку, накрыла одеялом. Лишь на прощание произнесла:

– Лежите спокойно, постарайтесь не двигаться лишний раз. Мы вам укол сделали, сейчас боль уйдет, и вы заснете. Вы потеряли много крови. Вам нужен полный покой.

Она вышла, оставив Клавдию одну. Клава лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как слезы текут по щекам. Не от боли, а от облегчения. Она осталась жива! Она выжила!

И она вспомнила, как в тот момент, когда холодный металл ножа резко вошел в ее грудь, когда тот страшный немец выдернул его, и сильная боль разлилась по телу, а кровь хлынула по телогрейке, она успела подумать: «Только бы не умереть так глупо! Только бы успеть сказать Коле, что я люблю его». Но она больше ничего не смогла сказать, потому что потеряла сознание. А Николай был рядом. Она слышала его голос сквозь забытье. Он нес ее и кричал, что не даст ей умереть, подгоняя тех, кто тащил ее через лес вместе с ним.

Она закрыла глаза и провалилась в сон – глубокий и спокойный, без сновидений, какой бывает только после того, как пережил смерть, но остался жить.

* * *

Юхновский госпиталь разместился в уцелевшем крыле здания бывшей земской школы – двухэтажном, с высокими потолками и широкими коридорами, где когда-то звенели детские голоса, а теперь стоял запах карболки, йода и крови. Раненых привозили со всей округи: после боев за Варшавское шоссе, после зачистки немецких опорных пунктов вдоль трассы, после окружения немецких корпусов, после артобстрелов и авианалетов. Мест в палатах не хватало, и тяжелых клали прямо в коридорах, на носилках, на матрасах, набитых соломой.

Но Угрюмова определили в отдельную палату на втором этаже. Начальнику Особого отдела Западного фронта полагались особые условия. Комната была небольшой, с одним окном, выходящим во двор, где санитары устроили прачечную под открытым небом: стирали белье и бинты, и кипятили все это в огромных баках, установленных над кострами.

Майор ГБ лежал на кровати с металлическими спинками, под белой простыней, с перевязанной головой и левой рукой, по-прежнему зафиксированной в лубке из двух дощечек. Лицо его было серым, глаза закрыты, но веки подрагивали – он не спал, а бредил.

Скоморохова с Валей и с Афганцем, тоже раненых, в госпитале не хотели оставлять вместе с Угрюмовым, говорили, что так не положено. Но начальник охраны майора ГБ, сержант государственной безопасности Савкин, добился исключения из правил, сразу же позвонив кому-то из важных начальников, сослуживцев Угрюмова. И откуда-то с самого верха распорядились оставить при раненом начальнике Особого отдела Западного фронта его собаку и его санитара с санитаркой.

Теперь Скоморохов сидел у двери на табурете, привалившись спиной к стене. Его левая рука была перевязана, но он уже мог ею двигать. Хирург извлек осколок, зашил, и рана начала заживать. Он смотрел на Угрюмова и думал о том, как странно устроена жизнь: еще пару дней назад майор госбезопасности казался ему грозой всего фронта, а теперь лежал беспомощный, как ребенок, и бредил. Несмотря на все принятые меры, температура поднялась под сорок, и Валя, дежурившая у его постели, то и дело прикладывала ко лбу майора мокрую тряпку.

– Я знаю, кто он… – вдруг прошептал Угрюмов, и Валя вздрогнула. – Знаю… Они не верят… А я знаю…

– Товарищ майор, – Валя наклонилась к нему, поправляя мокрую тряпку на лбу. – Вы меня слышите? Вам нельзя говорить. Вам нужен покой.

Но Угрюмов не слышал ее. Он продолжал бредить, откинув голову на подушку, и слова его звучали четко, как будто он в самом деле говорил с кем-то невидимым, словно бы кому-то докладывал.

– Он из будущего… Я видел его вещи… Смартфон… Там было кино с атомной бомбой… С тем огромным грибом взрыва… Одной бомбой американцы уничтожили весь город… Ловец не просто снайпер… Он посланец… И пес… Он внутри не собака, а человек… Из будущего, но из другого года… Из Афганистана…

Валя замерла. Рука ее, державшая тряпку, повисла в воздухе.

– Что же это? – прошептала она, глядя на Скоморохова.

Молодой санинструктор тоже привстал, забыв о боли в плече. Лицо его побледнело.

– Ты слышал? – спросила Валя.

– Слышал, – ответил Скоморохов. – Он говорит, что Ловец из будущего. И собака оттуда. А еще и про какую-то ужасную бомбу…

– Тихо, – Валя приложила палец к губам. – Может, это просто бред? У него же высокая температура!

Но в этот момент Афганец, лежавший на соседней кровати, свернувшись калачиком поверх одеяла, поднял голову и посмотрел на Угрюмова. Пес смотрел пристально, не отрываясь, и Вале показалось, что его глаза засветились каким-то внутренним, нечеловеческим светом. Она зажмурилась, потом открыла глаза. Показалось, наверное? А ведь с виду совсем обычный пес…

* * *

В бреду Угрюмова, смешанном с полузабытьем, снова возникло странное ощущение: будто кто-то говорит с ним. Не словами, а мыслями. Где-то на границе сознания, там, где кончается реальность и начинается горячечный сон, он услышал голос. Чужой, но в то же время знакомый мужской голос, говоривший на чистом русском языке.

«Петр Николаевич, вы меня слышите?»

Угрюмов попытался открыть глаза, но не смог – веки были свинцовыми. Но он ответил мысленно, удивляясь самому себе:

«Кто здесь?»

«Я. Андрей. Точнее, тот пес, кого вы зовете Афганцем. Я лейтенант Кондрашов. Погиб в Афганистане. А теперь я – эта собака. Я уже рассказал вам об этом, пока мы ехали».

Угрюмов внутренне ахнул. Даже в бреду, даже в горячке он понял, что это не галлюцинация. Этот голос был настоящим. Он чувствовал присутствие не собаки, а человека – холодное, спокойное, уверенное.

«Как ты это делаешь?» – спросил Угрюмов.

Пес-попаданец ответил:

«Не знаю. Может, из-за вашей контузии. Может, потому что вы, как и я, побывали на грани смерти и сейчас находитесь в каком-то пограничном состоянии между жизнью и смертью? А может потому, что мы оба знаем правду о Ловце, с которым я почему-то могу общаться таким же образом? Я не знаю точно, почему так происходит, могу только строить догадки. Но совершенно точно, что между нами установилась некая телепатическая связь, раз я слышу ваши мысли, Петр Николаевич. И вы слышите меня».

«И что ты хочешь мне сказать?» – так же мысленно спросил Угрюмов.

«Берегите его, – мысль была четкой, как приказ. – Ловец – единственная надежда на то, что война закончится раньше и с меньшими потерями. Он знает то, чего не знают другие. И он делает то, что другие делать боятся. Я видел его в бою. Он не боится смерти. Он боится только одного – что не успеет изменить историю, что не успеет предотвратить напрасную гибель множества людей».

Угрюмов попытался ответить, но сознание ускользало, уходя в темноту. Он слышал последнюю мысль Афганца:

«Он настоящий боец. Пока есть те, кого надо защищать – он будет сражаться. И вы, Петр Николаевич, тоже очень нужны ему. Не умирайте. Слышите? Не смейте умирать».

Потом все исчезло. Угрюмов провалился в глубокий, бездонный сон, в котором не было ни бреда, ни голосов – только черная успокаивающая тишина.

* * *

Валя смотрела, как Угрюмов вдруг перестал метаться, успокоился, и дыхание его стало ровным. Она потрогала лоб – жар начал спадать.

– Слава Богу! – прошептала она.

Но она видела, как Афганец, только что поднявший голову и внимательно смотревший на Угрюмова, теперь тоже снова лег, закрыл глаза и уснул. И Вале показалось, что между человеком и псом произошло что-то необъяснимое. Что-то такое, чему нет рационального объяснения.

– Что это было? – спросил Скоморохов, глядя то на Угрюмова, то на Афганца.

– Не знаю, – честно ответила Валя. – Но я поняла одну вещь.

Скоморохов выглядел удивленным и испуганным, когда поинтересовался:

– Какую?

– Ловец действительно необычный человек. И его собака тоже необычная. Внутри нее, похоже, скрывается человек. И я не хочу знать больше. Почему и как так получилось, для чего и зачем? Потому что, если я узнаю правду… – она запнулась. – Если я узнаю правду, меня могут убить. И тебя тоже. Ты понял?

Скоморохов кивнул. Лицо его было бледным, но в глазах появилась какая-то новая взрослая серьезность.

– Я сразу понял. Еще в дороге. И я тебе говорил. Это какая-то важная государственная тайна, – сказал он. – Мы ничего не слышали. Мы просто дежурили у постели раненого майора госбезопасности. И все.

– И все, – повторила Валя. – Молчи. Никому никогда не говори об этом.

Она оперлась на костыль, подошла к окну, посмотрела на двор, где санитарки уже закончили мыть простыни и наволочки и теперь развешивали бинты на веревках. Весенний ветер колыхал их, словно белые флаги. Где-то далеко на западе гремела канонада – война продолжалась. Но здесь, в этой маленькой палате, время как будто остановилось.

«Я выхожу его, – подумала Валя. – Спасу Угрюмова. И собаку вылечу. Но я буду молчать. Потому что правда иногда опаснее пули».

Она повернулась к больному, поправила одеяло, проверила повязки. И увидела, как Афганец положил морду на лапы и тихонько заскулил во сне. Может быть от тоски по той прежней человеческой жизни, которую он потерял?

Глава 24

Зибер сидел под береговым уступом у замерзшей речки, прижимая к лицу лед. Нос болел, кровь все еще сочилась, но уже значительно меньше. Голова гудела после удара Ловца. Все-таки он ударил очень сильно. Хорошо еще, что основная сила удара пришлась в лоб. Переносица распухла, но не сломалась. Франц чувствовал, как внутри черепа пульсирует тупая боль. Но он был жив. И Зибер благодарил судьбу за это, понимая, что на месте Ловца обязательно добил бы опасного противника. Ведь тот был настоящим профессионалом.

Но тут вмешалось нечто, чему объяснения не имелось: Ловец отвлекся, переключил внимание с врага на раненую женщину. А сам Зибер так никогда не поступал. Он сначала обязательно добил бы противника. О таких случаях немцы говорили, что рациональное начало в действиях русских иногда в самые неожиданные моменты уступало место тому, что называлось весьма неопределенно «загадочной русской душой». И тут, несомненно, имело место нечто подобное.

Франц поднял голову, осторожно высунул ее из-за кромки берегового обрыва и посмотрел в сторону деревни. Там все еще горели избы, освещая ночной лес багровым заревом. Стрельба стихла. И Зибер слышал, как русские перекликаются, как громко разговаривают и совсем не таятся. Это могло означать лишь то, что они одержали полную победу в бою за деревню.

Сначала он хотел убраться с этого места, как можно быстрее. Он хотел незаметно уйти в ночи от горящей деревни под прикрытием берега, чтобы добраться до леса и затеряться там в темноте. Но что-то заставило его замереть и подождать. Он понял, что русские не ищут его. Они не прочесывают горящую деревню, не выставляют посты и заслоны. Они торопливо собирают своих раненых и уходят. Тащат носилки в сторону шоссе, к своим.

Зибер прислушался. Голоса русских удалялись. Кто-то громко командовал: «Быстрее! Нужно выходить обратно к шоссе, а там остановим машину до Юхнова!» Франц узнал голос Ловца, который звучал торопливо, но уверенно.

«Они уходят, – понял Зибер. – Забирают раненых. Им некогда искать меня. Они думают, что я мертв или лежу без сознания и скоро умру в этом пожаре».

Он подождал еще несколько минут, прислушиваясь. Вскоре голоса и шаги русских начали удаляться. Еще немного – и в деревне воцарилась тишина. Только потрескивали горящие бревна, да иногда рушились прогоревшие кровли и стены, поднимая столбы искр в ночное небо.

Зибер медленно поднялся обратно на кромку обрыва над рекой. Сутки для него выдались ужасные. Нога до сих пор болела в том месте, где его укусила та проклятая собака Ловца. Место укуса припухло. Но Франц все же вполне мог идти. Перебинтованная нога слушалась, хоть и заставляла немного прихрамывать. Правая рука, ударенная в драке несколько раз, распухла и плохо слушалась. Голова по-прежнему кружилась. Но Франц взял себя в руки, встряхнулся усилием воли и пошел в деревню, стараясь ступать бесшумно, готовый в любой момент упасть и затаиться.

Он боялся, что русские оставили заслоны. Но их не было. Вокруг лишь разгоралось пожарище, пожиравшее трупы немецких солдат. Своих убитых русские, по-видимому, забрали с собой. Но тела немцев чадили в огне и источали тошнотворный запах горелой плоти не хуже, чем тела русских. Зибер шел мимо горящих изб, мимо разбитых сараев, мимо мертвецов. В воздухе пахло гарью и смертью.

Он подошел к той самой избе, где его чуть не убили, где он ударил ножом Клавдию. Огонь еще не добрался сюда. Дверь была распахнута настежь, внутри все перевернуто. На полу в отсветах пожарища застыли трупы: унтер Герхард Пфальц, ефрейторы Фриц, Оскар, стрелок Алвис и еще двое солдат. А на лавках находились умершие раненые. И Зибер лишь убедился, что все они мертвы.

– На этот раз ты победил, Ловец, – проговорил Зибер тихо, подобрав свой нож и вытащив из кобуры «Люгер» у покойного унтера Пфальца. И в голосе его прозвучала ненависть. – Это ненадолго. Я все равно отомщу, найду тебя и убью!

Он перешагнул через труп прибалта, подошел к печке, где все еще тлели угли. Лаз в сарай был открыт, и оттуда тянуло из-за печки сквозняком. Он огляделся в поисках оружия. Свой карабин он потерял в суматохе боя, но среди мертвецов было чем вооружиться. Он подобрал карабин – обычный «Mauser 98k». Проверил исправность. Патроны нашлись в подсумке у убитого ефрейтора.

Теперь Франца волновала одежда. Ее надлежало подобрать применительно к ситуации. Офицерский мундир, позаимствованный им у покойного гауптмана Кранца, был слишком приметным. Он вспомнил, что в соседней избе видел какую-то русскую одежду, но тут же отбросил эту мысль.

В гражданское переодеться? Прикинуться местным жителем? Не получится! Русский язык он знал слишком плохо: всего несколько десятков слов, выученных наспех и произносимых неправильно, с ужасным немецким акцентом. Если его остановят патрули красноармейцев или партизаны, он выдаст себя с первого слова. И тогда его расстреляют на месте.

«Нет, – решил он. – Лучше уж выглядеть простым немецким стрелком. Рядовым пехотинцем, отставшим от своей части. Если меня возьмут в плен русские, то, скорее всего, они не станут меня пытать. Простой солдат – это не офицер, тем более, не эсэсовец. А простого сдавшегося немецкого солдата русские даже накормят, потом отправят в лагерь для военнопленных, а оттуда всегда можно сбежать».

Он начал искать подходящий труп. Ему нужен был солдат, похожий на него – примерно тот же рост, телосложение, цвет волос, овал лица. И чтобы документы были в порядке. Кому-то другому поступать так не полагалось. За такое переодевание грозил трибунал. Но только не Зиберу. Как элитный диверсант, он имел право на выбор любой маскировки применительно к ситуации.

Франц нашел подходящего мертвеца возле крайней избы. Молодой парень лет двадцати трех с бледным лицом и открытыми светлыми глазами был убит выстрелом в голову. Пуля вошла в лоб и снесла затылочную кость на выходе. Он откинулся назад, свесив голову с крыльца. Кровь с кусками мозга уже застыла на стене рядом и на подтаявшем снегу возле покосившихся ступенек. Но на одежду почти ничего не попало. Зибер внимательно посмотрел на его лицо. Светлые волосы, голубые глаза, тонкие черты, волевой подбородок. Не совсем похож, но в темноте и при многодневной щетине не разберешь. Вполне сойдет.

Он вытащил у убитого Soldbuch – солдатскую книжку. Фридрих Мюллер, 1919 года рождения, уроженец Саксонии, рядовой 2-й роты 431-го пехотного полка. Призван в 1940 году, участвовал во Французской кампании, на Восточном фронте с октября 1941-го. Никаких особых отметок. Обычный солдат, один из миллионов. Взял Франц и солдатский жетон.

«Фридрих Мюллер, – прошептал Зибер. – Теперь я – это ты. Прости, что присвоил твое имя. Но мне сейчас нужны твои документы и твоя форма».

Он быстро переоделся. Его не коробило от того, что надевает форму с мертвеца. Он даже испытывал какое-то нездоровое возбуждение. Зато теперь он выглядел как самый обычный немецкий пехотинец, отставший от своей части. В ранце убитого он нашел зубную щетку, огрызок мыла, опасную бритву, полотенце, швейный набор и запасную рубашку. В центре главного отделения находились котелок и паек. Внизу основного отделения подошвами вбок были втиснуты запасные ботинки. Внутри ботинок лежали шерстяные носки и маленькая щетка для обуви. Надев ботинки вместо прежних лыжных, Зибер собрал в опустевшее отделение ранца сухой паек: несколько банок консервов, галеты, кусок хлеба, завернутый в вощеную бумагу. Пристроив ранец за спиной, Зибер подтянул ремни по размеру, потом проверил оружие: карабин заряжен, пистолет в кобуре на поясе, нож с другой стороны в ножнах. Вроде бы все.

Он нацепил на голову пехотный шлем, валявшийся в стороне, подошел к двери, выглянул наружу. Деревня горела, но огонь уже не пылал так угрожающе. На другие строения огонь не перекинулся, а те, что горели, постепенно догорали. Зибер перешагивал через трупы. Он знал, что никто из этих немецких парней не желал погибнуть так глупо. Но война есть война.

* * *

Зибер шагал по улице горящей русской деревни, намереваясь уже покинуть ее, как вдруг услышал слабый стон. Он замер, прислушался. Стон доносился из-под обломков сарая, разбитого взрывами гранат и наполовину сгоревшего, где еще тлели угли и поднимался едкий дым. Франц осторожно приблизился, разглядывая груду почерневших горелых досок.

Под обломками возле поврежденного пулемета лежал фельдфебель Бруно Векслер. Он был жив, хотя выглядел ужасно в свете пожарища: лицо обожжено, правая рука неестественно вывернута, на груди – глубокая рана, из которой сочилась кровь. А его ноги завалило упавшими досками. Несмотря на все переодевания, Векслер сразу узнал Зибера, и в глазах его мелькнула надежда.

– Герр гауптштурмфюрер… – прохрипел он, пытаясь приподняться. – Помогите… Я ранен… Меня придавило. Вытащите меня… Спасите!

Зибер остановился, глядя на Векслера сверху вниз. И в глазах у Франца не было ни капли сострадания. Только холодная, ледяная ярость, которая копилась в нем в течении этих долгих неудачных суток.

– Векслер, – произнес он тихо, но в голосе его звучал металл. – Ты провалил оборону. Ты не смог удержать деревню. Ты позволил русским прорваться и уничтожить наших людей.

Фельдфебель попытался возразить, закашлялся, выплюнув кровь:

– Герр гауптштурмфюрер, я сделал все, что мог… Русских было слишком много… Они зашли с флангов… У них было больше пулеметов, а заминировать подходы мы не успели…

– Молчи! – рявкнул Зибер, и его голос эхом разнесся по пустынной деревенской улице. – Ты не выполнил приказ. Ты не организовал оборону. Ты позволил Ловцу войти в деревню и убить немецких солдат. Ты виноват в том, что мы проиграли этот бой!

Он шагнул ближе, и Векслер инстинктивно попытался отползти глубже под доски, но раненое тело не слушалось его. Пожилой фельдфебель смотрел в глаза Зибера и видел там смерть.

– Герр гауптштурмфюрер… Я верно служил Германии… Я воевал с 1914 года… У меня есть семья… Жена, дети…

– Мне плевать, – оборвал его Зибер. – Мне плевать на твою семью, на твою службу, на твою жизнь. Ты был слаб. Ты не справился. Ты позволил русским победить. И за это ты заплатишь!

Зибер вытащил нож, – тот самый, которым он ударил Клавдию. Лезвие тускло блеснуло в свете пожара. Векслер закричал, умоляя о пощаде, но Зибер не слушал его причитания.

Он наклонился, схватил фельдфебеля за волосы, запрокинул его голову назад и одним резким движением перерезал ему горло. Кровь хлынула на землю, смешиваясь с пеплом и грязью. Векслер захрипел, дернулся несколько раз и затих, уставившись на свой пулемет мертвыми глазами.

Зибер вытер нож о мундир убитого и спрятал его обратно в ножны. Он смотрел на труп Векслера без всякой жалости.

– Ты был слаб, Бруно, – прошептал он. – Слабые не должны жить. Ты испортил мне охоту, пропустил русских. И теперь ты – никто. Просто еще один труп в этой проклятой войне. И ты никому не расскажешь о моем позоре. Никто не узнает, что русский диверсант побил меня в драке. Мне не нужны свидетели моего позора, вроде тебя.

Он перешагнул через тело Векслера, потом отвернулся и пошел дальше, перешагивая через мертвые тела солдат. Он не оглядывался. Направившись к лесу, оставляя за спиной догорающую деревню, он не чувствовал ничего, кроме холодной, ледяной пустоты внутри. А в голове его пульсировала одна всепоглощающая мысль: «Я отомщу за этот позор. Я отомщу тебе, Ловец! И всем остальным, кто встанет на моем пути».

Вспомнив что-то еще, он в последний момент снова вернулся к трупу рядового Фридриха Мюллера. Снимая с него одежду, он заметил, что на руке убитого есть часы. И теперь он прихватил еще и их. Хорошие часы. Старые, серебряные, швейцарские. С гравировкой на задней крышке: «Дорогому Фридриху от любящей матери».

Зибер подержал часы в руке, потом сунул в карман. Просто так, на всякий случай. Может быть, пригодятся, как лишнее доказательство того, что он теперь Фридрих. И он пошел дальше, как самый обычный немецкий пехотинец.

Он шагал по лесу, и ночь принимала его в свою черную утробу. За спиной догорала деревня, освещая его путь последними отблесками пламени. А впереди была неизвестность.

* * *

Он двинулся через лес на север. Туда, где, по его расчетам, проходила новая линия фронта. Он знал, что где-то там, за болотами и перелесками, все еще держатся части 12-го армейского корпуса, окруженного русскими. Он должен был добраться до своих. И когда он доберется, он снова возьмется за охоту на Ловца.

– Я вернусь, – прошептал Зибер, шагая сквозь ночь по подтаявшему и вновь подмороженному снегу, хрустевшему под сапогами. – Я вернусь, Ловец! Ты не уйдешь от меня. Ты не спрячешься. Я найду тебя и уже не промахнусь.

Через час он вышел к болоту. Лед там в последние дни начал подтаивать, и местами вода проступала на поверхность, покрываясь в морозные ночи обманчивой тонкой коркой льда, которая проламывалась под тяжестью сапог. Зибер шел осторожно, обходя болото по краю и проверяя каждый шаг длинной тяжелой веткой, которую подобрал возле бурелома. Он понимал, что русские могли оставить где-то здесь свои посты. И если они заметят немца, пробирающегося в темноте, то могут пристрелить на месте без всякого допроса. В его новом обличье рядового пехотинца у него был шанс сдаться в плен, но он не хотел сдаваться. Он хотел дойти до своих.

Он шел всю ночь. Иногда останавливался, прислушивался к звукам леса. Пару раз уже недалеко от Варшавского шоссе слышались голоса – русские патрули ходили вдоль дороги. Он замирал, прижимаясь к земле, и ждал, пока голоса стихнут вдали. Потом поднимался и шел дальше. Так он и пересек трассу.

К утру он добрался до небольшой деревни, стоящей на невысоком холме. Дым из труб, петушиное пение, запах свежего хлеба – мирная картина, которая выглядела нереальной после всего, что он пережил. Но Зибер знал, что эта картина мирной жизни обманчива. В деревне уже стояли русские, потому и местные крестьяне не волновались, возвращаясь в свои дома. Он обошел населенный пункт стороной, прячась в кустах, и двинулся дальше.

Теперь его главной целью было пересечь линию фронта. Он нашел у покойного Кранца карту и слышал от его солдат, что где-то здесь, всего в нескольких километрах к северу от шоссе, проходила теперь граница между немецкими и русскими позициями. Немцы держали оборону на высотах севернее, русские – в низинах южнее. Если он сможет найти слабое место, он проберется к своим.