Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Потери большие? – хрипло спросил Ловец у Смирнова.

Младший лейтенант госбезопасности посмотрел на него долгим тяжелым взглядом и проговорил с грустью:

– Большие. Ковалев убит. Горчаков – тоже. Почти весь его саперный взвод, кроме семерых бойцов, полег. Много раненых погибло…

– А немцы?

– Часть из них отошла на юг по просеке дальше в лес. Преследовать и добивать мы их не стали – не хватило бы боезапаса. Двадцать шесть сдались в плен уже здесь, на шоссе. Остальных положили. Захватили два полевых орудия, но снаряды к ним закончились. – Смирнов сплюнул кровью – у него была разбита губа. – А, наш главный командир, кажется, остался цел.

Он кивнул в сторону, где несколько фигур копошились у подбитого броневика Угрюмова. Сам майор госбезопасности сидел на каком-то ящике бледный, с окровавленной повязкой на голове и с танковым шлемофоном в руках, но живой. Рядом с ним пулеметчик Савкин с двумя бойцами пытался что-то вытащить из догоревшего остова броневика. Похоже, тело погибшего шофера, сгоревшее наполовину.

– Угрюмов жив, – сказал Смирнов. – Уцелел в бою. Теперь главное – выйти нам к Юхнову.

Ловец молча кивнул. Он посмотрел на поле боя – Варшавское шоссе, усеянное сгоревшими остовыми машин, разбитыми ящиками, стреляными гильзами, трупами и бурыми пятнами на снегу от крови напоминало пейзаж из какого-нибудь кошмарного сна. Но, это была всего лишь обыденная реальность войны. От колонны из двадцати шести грузовиков осталось всего три, которые выглядели внешне целыми. Но это не гарантировало, что и они поедут дальше без ремонта. Да и как дальше ехать, если мост взорван? Значит, придется идти на восток пешком маршевой колонной.

Потом попаданец перевел взгляд на своих: много раненых и контуженных, а остальные еле стоят на ногах от усталости. И он подумал: «Вряд ли дойдут. Надо бы разбить лагерь прямо здесь, и дать людям отдохнуть после трудного ночного боя».

Он подошел к Афганцу, который лежал в канаве возле тяжелораненых совсем ослабленный, но дышал ровно. Пес открыл глаза, посмотрел на хозяина.

«Живой, командир?»

– Живой, брат, – сказал Ловец, садясь рядом и осторожно гладя пса по голове там, где не было раны. – Мы все-таки отбились.

Пес снова прикрыл глаза. Он потерял много крови. Ловец поднял голову к небу. Сквозь дым и туман пробивался слабый свет – на востоке занимался новый день войны, в котором нужно было опять сражаться и опять терять друзей.

– Где же ты, Клава? – прошептал он.

Но лишь тишина была ему ответом.

Глава 14

Рассвет над Варшавским шоссе наступал медленно, словно нехотя. Сквозь плотную пелену дыма и остатки ночного тумана пробивался мутный белесый свет, который придавал окружающему миру призрачный, нереальный оттенок. Пожар почти угас, – гореть было уже нечему. Топливо, разлившееся из пробитых баков автомашин, сгорело, как все деревянные части и шины, до которых смог добраться огонь. А все боеприпасы, которые могли сдетонировать от пожара, уже сдетонировали.

От большинства из двадцати шести грузовиков остались только обгоревшие металлические остовы, похожие на скелеты каких-то больших доисторических животных. Кое-где еще поднимались тонкие струйки дыма, да потрескивали в тишине последние тлеющие остатки обугленных досок кузовов. Запахи гари, паленой резины и горелого мяса въелись в одежду, в волосы, в кожу выживших, казалось, навсегда.

Ловец сидел на обочине на одном из перевернутых и частично разбитых ящиков, выброшенных взрывными волнами далеко из машин. Он тупо уставился на свои руки. Ладони были в ссадинах, пальцы выпачканы в грязи и в чужой крови. Очередная контузия никак не отпускала: в ушах стоял противный звон, а голова казалась чугунной. Разбитая бровь перестала кровоточить, но болела, над ней на лбу набухла шишка. Каждое движение отдавалось тошнотой, но попаданец запрещал себе показывать слабость. Бойцы смотрели на него. Они ждали от командира решений, надеялись на него.

А он не знал, что сказать им, потому что пока и сам не решил, что делать: разбить лагерь или все-таки двигаться дальше, не теряя времени. Он снова оглядел материальную часть. Ему бросился в глаза героический броневик БА – 10, застывший в конце колонны сгоревшим и развороченным от попаданий из вражеских пушек. Именно он сразу взял на себя артиллерийскую дуэль с немецкой батареей, дав время остальным защитникам колонны организовать оборону и предоставив Смирнову с его автоматчиками возможность выйти к немецким артиллеристам в тыл, пока они отвлеклись на эту перестрелку с броневиком.

Весь экипаж боевой машины погиб. И Ловец думал о том, что надо обязательно сказать Угрюмову, чтобы представил погибших к наградам. Пусть и посмертно, но они заслужили. Потери в колонне оказались велики. Но в такой ситуации хорошо еще, что все-таки удалось отбиться.

Три уцелевших грузовика стояли в разных местах колонны. Один «Опель-Блиц» и два «Газ-ААА». Им удалось чудом уцелеть, оказавшись между очагами пожаров и эпицентрами взрывов. Возле них уже возились с ремкомплектами несколько водителей, которым повезло выжить и даже остаться на ногах. Остальная техника в той или иной мере превратилась в груду металлолома. Возможно, кое-где уцелели какие-то запчасти, которые можно будет использовать для ремонта трех оставшихся машин. Но, не более того.

Положение усугублялось тем, что один пролет моста через реку Пополту рухнул, отрезав для машин путь на восток. Значит, даже уцелевшие грузовики бесполезны до тех пор, пока этот мост не починят. И получается, что им предстоит пеший марш по весенней грязи, без транспорта, без достаточного количества боеприпасов, с почти полусотней раненых.

Хорошо еще, что их все-таки заметили и помогли. А то снова вырисовывалась какая-то ерунда: войска рванули вперед к новому рубежу, к железной дороге Киров-Вязьма, не добив до конца неприятеля в собственном тылу и не организовав как следует прикрытие шоссе. По этой причине они и попали в засаду. Но, имелась и другая: раз немецкие диверсанты охотились целенаправленно, то, похоже, какой-то предатель подсказал им маршрут.

* * *

Угрюмова Ловец нашел у взорванного моста, где он так и сидел на том самом ящике недалеко от своего подбитого броневика. Вид у начальника Особого отдела Западного фронта был жутковатый: лицо серое, левая рука висит плетью, перевязанная бинтом, который уже пропитался кровью, правая сжимает танковый шлемофон с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Когда танковый шлем он снял, Ловец увидел на его голове еще одну рану, которую кто-то перетянул бинтом наспех, прямо поверх волос, пропитанных кровью.

– Петр Николаевич, – Ловец присел рядом, заглянул в глаза Угрюмову. – Вы меня слышите?

Майор госбезопасности поднял голову, посмотрел на Ловца мутным взглядом. Зрачки у него были расширены.

– Слышу, Николай. Я головой сильно ударился, а потом еще и пулю поймал в левую руку, – голос его звучал глухо, как из бочки. – Как там наши потери?

– Большие, – ответил Ловец честно. – Но мы отбились. Немцев положили больше сотни. Взяли двадцать шесть пленных и два орудия.

– Хорошо, – Угрюмов попытался встать, но ноги его не слушались, и он снова осел на ящик. – Мне нужно… Нужно допросить пленных. Узнать, откуда они получили информацию про наш маршрут. Кто предатель?

– Петр Николаевич, – Ловец мягко, но настойчиво положил руку на здоровое плечо начальнику. – Вы контужены и ранены вражеской пулей. Сами же сказали. Вам нужно в лазарет. Раны обработать, отдохнуть.

– Никуда я не пойду, – проговорил Угрюмов, он снова попытался встать, но едва не упал с ящика. – Я должен…

– Вы никому не должны, – Ловец поддержал его, осторожно усадил обратно. – Тем более, сейчас. Отдыхайте. Я сам всем займусь и все сделаю, как надо.

Угрюмов хотел возразить, но, видимо, наконец-то осознал свое немощное состояние. Он обмяк, закрыл глаза и прошептал:

– Коля, найди, кто это сделал… Найди предателя…

– Найду, – пообещал Ловец. – Обязательно.

Он подозвал санитара Скоморохова, и тот под руку повел Угрюмова к уцелевшему санитарному грузовику. Одному из тех трех, что остались от колонны. Полина, увидев их, тут же подскочила, помогла уложить майора госбезопасности на носилки, принялась обрабатывать рану. Ловец стоял рядом, смотрел, как ее ловкие руки уверенно орудуют бинтами, ножницами, йодом. Она работала молча, сосредоточенно, только иногда бросала на него короткие взгляды. В этих взглядах сквозили эмоции: и боль, и надежда, и вопрос об их отношениях, на который она боялась услышать ответ.

* * *

Когда Угрюмова кое-как устроили в кузове уцелевшего грузовика, Ловец отправился к пленным. Их держали в низине возле леса, окружив автоматчиками. Двадцать шесть человек – грязные, перепуганные, в разодранных шинелях. Кто-то из них молился, кто-то стоял молча, уставившись в одну точку. Старший среди них, – немолодой фельдфебель с нашивкой за ранение, – при виде русского офицера вытянулся и смотрел с какой-то угодливостью. Субординация, похоже, была у него в крови.

– Кто командовал вашей засадой? – спросил Ловец. И сержант-переводчик из выживших разведчиков Ковалева, бывший школьный учитель немецкого, перевел.

Немец ответил, уставившись на петлицы Ловца:

– Гауптман Кранц, герр майор. Но он убит. Погиб возле пушек от взрыва гранаты. Я сам видел.

Ловец спросил еще:

– А кто отдавал приказ стрелять по санитарным машинам?

Обер-ефрейтор опустил глаза:

– Это не гауптман Кранц. Нам приказал другой человек. Гауптштурмфюрер СС Франц Зибер. Диверсант. Но, мы не знали, что в машинах раненые. Он нам сказал, что едет колонна с боеприпасами и с русскими солдатами.

– Врал! – Ловец шагнул ближе и сказал злее. – На машинах были красные кресты. Вы не могли не видеть!

Фельдфебель молчал. За него ответил другой пленный, – молодой обер-ефрейтор с полными губами:

– Зибер приказал нам стрелять по всему, что движется на дороге. Сказал, что русские маскируют военные грузовики под санитарные. Мы выполняли приказ…

Ловец смотрел на этих двоих долго, с ненавистью. Потом сплюнул и отошел. Что с них взять? Они всего лишь солдаты. А приказы солдаты обсуждать не должны. Они их только выполняют. По-настоящему виноват тот, кто такой приказ им отдал. Но гауптман Кранц уже мертв. С него не спросишь. А этот подлец Зибер сбежал с теми немцами, которые скрылись в лесу.

Он уже собрался отложить допрос остальных на потом, когда заметил в толпе пленных одно лицо, которое показалось ему странно отличающимся своими правильными чертами. Мужчина с породистой внешностью, с цепкими глазами и тяжелой челюстью смотрел прямо на него. Этот явно не был испуган. И он был одет в форму советских десантников.

– Этого ко мне, – сказал Ловец сержанту, показывая на незнакомца.

Автоматчики выволокли мужчину вперед. Тот не сопротивлялся, но Ловец заметил, как напряглись его плечи, как сжались кулаки.

– Кто такой? – спросил Ловец по-русски.

Переводчик не понадобился. Мужчина ответил на чистом русском языке, который и был его родным.

– Граф Игнатьев, – наконец выдавил пленный и грустно усмехнулся. – Бывший граф. Белая эмиграция. Жил в Париже с 18-го года. Немцы мобилизовали переводчиком.

– О! – Ловец кивнул. – Вот ты откуда взялся! Из самого Парижа! Граф, значит?

– Бывший. Раз я теперь в плену у ваших, – он криво улыбнулся. – Я знаю, что у вас тут в Совдепии графов не признают. Так что считайте, что я простой солдат.

– Чьи приказы выполнял? – Ловец шагнул к нему вплотную. – Кто твой командир?

– Франц Зибер, гауптштурмфюрер СС, – Игнатьев не отвел взгляда. – Он нас собрал в отряд, чтобы охотиться за вами, переодевшись в вашу форму. Ведь вы тот самый Ловец, верно?

– А откуда Зибер узнал про нашу колонну? – Ловец проигнорировал вопрос про себя, заглянул Игнатьеву в глаза. – У него был информатор в наших штабах?

– Не знаю, – проговорил граф. – Возможно, я что-нибудь вспомню, если, хотя бы, меня накормят чем-нибудь горячим. Я, знаете ли, очень замерз и проголодался.

Игнатьев замолчал. Ловец ждал. Но пауза затягивалась. Ловцу хотелось влепить кулаком в эту наглую рожу, но он сдержался и лишь зло процедил сквозь зубы:

– Здесь я решаю. Если будешь сотрудничать, то едой обеспечу. А если станешь в молчанку играть, то расстреляю. Выбирай, граф.

Игнатьев прочитал в глазах Ловца нечто страшное, потому сразу отшатнулся и заговорил уже без попыток торговаться:

– Зибер не посвящал нас в детали. Сказал только, что действует по заданию своего непосредственного начальника Хорстера. И еще, вроде бы, по заданию генерала Вальтера Моделя. Вы рассматриваетесь немецким командованием в Вязьме, как очень важная цель. Когда мы вышли на маршрут, Зибер обронил при мне фразу, что есть агент в штабе какого-то Жабо. Но больше он ничего на эту тему не говорил.

– Значит, в штабе Жабо? – Ловец усмехнулся, хотя усмешка вышла невеселой. – Спасибо и на том, граф.

Он сказал автоматчикам, чтобы развели костер и накормили пленных, и отошел в сторону. В голове закрутились мысли. Агент в штабе Жабо – это значит, что немцы знали не только о перемещениях санитарной колонны, но и о ее составе. Знали, что Ловец будет ее сопровождать. Возможно, знали, что и Угрюмов поедет с ними. Очень подробная информация. И добыл ее явно кто-то, кому доверял сам Жабо.

«Эх, Володя! Твой штаб надо чистить. И побыстрее», – подумал Ловец.

Но это потом. Сейчас – главное побыстрее добраться до своих. Он бы сообщил Жабо по рации. Но вся имеющаяся приемо-передающая радиоаппаратура вышла из строя во время боя.

* * *

– Клавдию нашли? – спросил Ловец у Смирнова, и в голосе его прозвучало волнение.

Смирнов отрицательно покачал головой. Он доложил, что уже дважды лично обошел поле боя, заглянул в каждый грузовик, в каждую воронку. Опрашивал раненых, санитаров, уцелевших водителей. И никто ничего не мог сказать. Клавдия словно бы сквозь землю провалилась.

– Я обыскал все вокруг, – сказал он глухо. – Ее нет среди убитых. И среди раненых тоже. Значит…

– Значит, жива, – закончил Ловец. – Я чувствую, что жива.

Он вспомнил о той минуте, когда в последний раз видел Клаву в Калугово перед посадкой в машины. Она тогда проверяла свою большую санитарную сумку, поправляла там внутри что-то, потом улыбнулась ему и сказала: «До встречи, Коля, доброй дороги». Он не ответил тогда. Просто кивнул. Вечно занят, вечно спешил, вечно не до нее было. А теперь он не находил себе места, вспоминая ее глаза и губы…

* * *

После допроса пленных Ловец вернулся к тому месту, где оставил Афганца. Пес лежал на боку, тяжело дыша, но глаза были открытыми и ясными. Повязки пропитались кровью, но кровь уже не сочилась – свернулась окончательно. Ловец присел рядом, осторожно, чтобы не причинить боли, погладил шерсть на здоровом боку. Пес заглянул в глаза.

«Я буду жить, командир?» – пришла слабая мысль.

– Будешь, – сказал Ловец. – Куда же денешься? Ты не имеешь права умирать, пока мы не победим. А до конца этой войны еще три года.

Ловец достал флягу, налил на ладонь немного воды, поднес к морде пса. Афганец начал пить, жадно, с чавканьем, расплескивая воду и демонстрируя, что все-таки намерен выжить.

* * *

Ловец пошел к уцелевшим машинам, но по пути его окликнула Валя. Санинструктор сидела на ящике, прислонившись к колесу того грузовика, в кузов которого отнесли Угрюмова, правая штанина на ней оказалась разрезана, а правая нога ее была замотана бинтами выше колена, но девушка, увидев Ловца, попыталась встать, опираясь на трофейный немецкий карабин, как на костыль.

– Товарищ майор, – позвала она. – Погодите!

Он подошел, нахмурился:

– Ты почему не в кузове, Валя? Тебя же ранило.

– Легко, – отмахнулась девушка. – Пуля только мякоть ноги задела. Я сама себя перевязала.

Она посмотрела на него серьезными черными глазами, в которых застыла какая-то обреченность. И сказала то, что собиралась сказать:

– Я нашла вам свидетеля того, как Клаву уводили. Вернее, свидетельницу. Партизанскую медсестру Евдокию Михайловну.

Ловец замер, переспросил:

– Кто уводил? Куда?

Она сказала:

– Немцы уводили в лес на южную сторону.

– Ты уверена? – Ловцу трудно было поверить в такой поворот.

А Валя сказала:

– Так вы сами эту Михайловну и расспросите. Вон там она в кузове с Угрюмовым сейчас возится, обрабатывает и перевязывает вместе с Полиной. А во время боя она на другом конце колонны была. Хотите, я ее позову?

Ловец кивнул. Валя крикнула, позвала партизанку. Женщина средних лет выбралась из кузова, подошла, поняла, что от нее хотят, и рассказала:

– Когда немцы напали, я сразу вылезла из машины. А потом взорвался тот первый грузовик со взрывчаткой, и меня отбросило в сторону. Я лежала в грязи на обочине возле южного края шоссе и видела, как Клава потащила раненого к канаве. Но, она потащила его к лесу не с северной стороны, а с южной. Ведь поначалу было трудно понять, где именно безопасно. И вот она сразу нашла там какое-то ровное место возле подбитого танка, куда, видно, она хотела собирать раненых. И она там устроила того, первого, которого притащила. Клава собралась уже идти за другим, но тут из тумана выскочили несколько немцев, – Евдокия Михайловна всхлипнула. – И они забрали ее. И того раненого тоже. Клава кричала, вырывалась, но они ее скрутили и утащили в лес. Тут рядом еще что-то рвануло. Наверное, снаряд от пушки. Я потеряла сознание. А когда очнулась – в той стороне возле подбитого танка никого уже не было.

Ловец слушал, и холодная ярость поднималась в нем, застилая глаза. Попаданец замер, переваривая информацию. Значит, не убита! Клава жива, но в плену. Пока жива. Но это же могло измениться в любую минуту!

– Вы уверены, Евдокия Михайловна, что это была именно Клавдия? – спросил он, чтобы окончательно уточнить.

– Уверена, – кивнула свидетельница. – Я видела ее лицо. Точно Клавдия, а не какая-то другая женщина.

Глава 15

Клавдия очнулась от того, что кто-то грубо тряс ее за плечо. Голова раскалывалась так, словно в ней поселилась целая бригада кузнецов, каждый из которых бил своим молотом. Во рту был привкус крови, а перед глазами все плыло – серые пятна сменялись черными, потом снова серыми. Она попыталась сесть, но сильные руки прижали ее обратно к чему-то твердому и колючему.

– Лежать, большевистская сука! – услышала она по-русски, но с таким характерным акцентом, что сразу поняла – прибалт.

Она заставила себя открыть глаза. Над ней нависало красное потное лицо с толстыми губами и маленькими поросячьими глазками. На левом рукаве шинели – нашивка ефрейтора. Рядом стояли еще двое – молодой рыжеватый парень со злыми глазами и пожилой унтер-офицер, который лениво ковырял в зубах спичкой.

– Очухалась, – сказал унтер по-немецки и сплюнул. – Живучая.

Клавдия попыталась освободиться, но поняла, что руки у нее связаны за спиной веревкой, а ноги – у щиколоток. Она лежала на подтаявшем снегу. Вокруг стояли деревья и виднелись голые кусты края леса, за ними – дорога, где все еще продолжался бой. Там горели машины, строчили пулеметы, взрывались гранаты, кричали люди.

«Как я здесь оказалась?» – мысли ее путались, не желая собираться в связную картину.

А потом она вспомнила взрывы. Те самые первые, когда фугасы рванули впереди на мосту, и сразу же – в середине и в хвосте колонны. Она оказалась в зоне подрыва второго фугаса. Машина, где она сидела рядом с водителем, – молодым парнем, которого звали Костей, – перевернулась. Клава ударилась головой, на какие-то секунды потеряла сознание. А когда очнулась – все на дороге уже превратилось в настоящий ад. Горели машины, свистели пули, рвались снаряды, орали люди.

* * *

«Вытащить раненых!» – это была первая и единственная мысль, которая возникла у нее тогда.

Клавдия огляделась. Она выпала из кабины. А грузовик, в котором она ехала, перевернулся от взрыва на левую обочину и лежал в кювете кверху колесами. Клава знала, что в кузове были раненые. Но прямо перед ней в перевернутой и помятой кабине лежал, скрючившись и истекая кровью, Костя, водитель. Он был без сознания, голова разбита, но, кажется, живой, раз дышал.

Клавдия решила первым делом вытащить его. Он был небольшого роста и сухощавый. И она решила, что справится быстро. Санитарная сумка осталась при ней. Наскоро забинтовав голову Косте, девушка вытянула его из помятой кабины, перекинула руку раненого через свое плечо и потащила прочь от дороги.

А Костя, как оказалось, мог переставлять ноги, хоть и с трудом. Это вселяло оптимизм. У нее самой в голове шумело после контузии, перед глазами двоилось, но она упрямо двигалась вперед, туда, где совсем недалеко виднелся в отсвете пожара, начавшегося на шоссе, силуэт подбитого советского танка. Т-34, горелый и ржавый, с разорванными гусеницами, но все еще массивный, бронированный. Подходящее укрытие от пуль и осколков.

«Хорошее место, – подумала она. – За танком безопасно. Туда можно будет оттащить и остальных раненых. Тех, кто еще жив после переворачивания грузовика».

Она не понимала, что совершает ошибку. Клавдия не знала, что немцы наступают именно с юга. Ее контуженный мозг отказывался нормально соображать, а инстинкты кричали только одно: «Надо спасать раненых! Скорее в укрытие! За танк!»

И она потащила Костю туда. За подбитым танком просматривалась относительно ровная и сухая площадка там, где сгорело топливо, вытекшее из боевой машины. Вокруг стреляли, но они добрались быстро, не попав под пули. И Клавдия, усадив раненого за танком, уже собиралась снова идти к шоссе за остальными. Там, возле перевернутого грузовика, осталась и ее санитарная сумка. Но тут из-за деревьев с края леса выскочили серые фигуры. В свете пожарища их было отлично видно. Их было много – человек двадцать в шинелях, с автоматами, с карабинами, в касках. Они бежали к дороге, перемахивая через подтаявшие сугробы и придорожные канавы.

Клавдия замерла на секунду. Голова у нее все еще кружилась после контузии. Но до нее все-таки дошло страшное: прямо на нее шли немцы. Она хотела выхватить свой «Вальтер». Но вдруг вспомнила, что отстегнула ремень, на котором висела тяжелая кобура с пистолетом, когда спала по пути в кабине грузовика. И оружие осталось там.

Она собралась бежать назад, к шоссе, но было поздно. Двое немцев вынырнули из-за подбитого танка и наставили на нее карабины.

– Стой на месте! – крикнул один по-русски, но с сильным прибалтийским акцентом. – Стоять будешь – жить будешь!

Она не послушалась, рванулась в сторону. Но второй, который по-русски не говорил, уже кинулся к ней и схватил за руку. Клавдия попыталась вырваться, ударить, укусить. Но тут подоспел тот самый прибалт. Двое мужчин схватили девушку за руки, быстро связав их каким-то шнурком, который оказался у прибалта в кармане. Костя, все еще оглушенный, ничем не мог ей помочь. И она боялась, что его просто застрелят. Но его тоже подхватили немцы и потащили в лес. А Клава все еще пыталась упираться и звать на помощь.

– Ого, какая злая стерва! – засмеялся прибалт, молодой рыжеватый солдат с желтыми прокуренными зубами. – Хорошая будет нам подстилка сегодня.

Клавдия продолжала сопротивляться, пока чья-то тяжелая рука не ударила ее так сильно по голове, что мир в глазах взорвался тысячей осколков, а потом наступила тьма.

* * *

Когда она очнулась, вокруг плясали отблески пламени, было холодно, пахло кровью и мочой. Ее, связанную, оттащили в кусты, подальше от дороги. Рядом стояли двое молодых немцев, которые ее скрутили. Третий, – унтер постарше, – стоял в отдалении и наблюдал за боем. Она немного понимала немецкий язык. Учила в школе, а потом практиковалась на войне, когда иногда ей приходилось оказывать помощь пленным.

– Скоро всех русских на дороге кончат, – сказал прибалту толстогубый ефрейтор, кивнув в сторону шоссе. – Тогда и займемся этой бабенкой.

– А если к ним придут на помощь, Оскар? – спросил прибалт.

Ефрейтор с красным лицом и толстыми губами ответил:

– Не придут, Алвис. Им сейчас не до нас. Русские наш корпус окружили к северу отсюда. Там сейчас мясорубка. Но там и все их силы.

Толстогубый наклонился к Клавдии, потрогал ее за грудь грязной ладонью и проговорил:

– Ничего девка, смазливая. Давно такой у нас не было.

Клавдия сжалась от отвращения. Она слышала достаточно страшных историй о том, что немцы делают с пленными женщинами. И не только слышала, а видела трупы в освобожденных деревнях. Женщин оккупанты насилуют, пытают, издеваются, вешают. И то, что они собираются с ней сделать, рисовалось в ее воображении самыми ужасными черными красками. Но внутренний голос, жесткий и злой, говорил: «Не сметь бояться! Ты советская комсомолка и старший санинструктор. Ты можешь умереть, но не можешь сдаться».

И она решилась на хитрость. Если ее развяжут, то можно попробовать убежать.

– Развяжите, – сказала она прибалту. – Я контужена. Мне нужна помощь. Я не представляю для вас угрозы.

Немцы переглянулись. Толстогубый ухмыльнулся, спросил прибалта:

– Что она говорит, Алвис?

Тот перевел, а она продолжала:

– Я медсестра, санинструктор. Спасала раненых. Развяжите…

– Это мы еще посмотрим, – сказал прибалт, но в этот момент у дороги что-то сильно взорвалось, и все трое отвлеклись.

Хитрость не удалась. Ее не развязали. А бой продолжался. Клавдия лежала в снегу по-прежнему связанная. Девушка прислушивалась к звукам стрельбы и мечтала о том, чтобы отряд Ловца победил, и Коля пришел прямо сюда, где она лежала на снегу совершенно беспомощная. Она представляла, как разлетятся головы этих троих немцев под его точными выстрелами.

Но, никто не приходил. Стрельба то затихала, то вспыхивала с новой силой. От шоссе доносились русские и немецкие боевые кличи, команды, ругательства, вопили от боли раненые. А потом что-то изменилось. Со стороны горящих машин стрельба усилилась. И, кажется, немцы начали отступать.

– Ложись! – крикнул унтер, и все трое попадали в снег, вжимаясь в сугробы.

Они почему-то не участвовали в сражении. Судя по всему, были дезертирами. Неявными, а такими хитрецами, которые предпочитали отсидеться во второй линии, пока другие идут в атаку. Мимо, метрах в десяти, пробежала группа немецких солдат. И вместе с ними почему-то бежал человек в форме советского десантника и в серой вязаной лыжной шапке. Это выглядело странно и необычно, потому что он не был похож на пленного, напротив, сам отдавал немцам команды. Клавдия не успела разглядеть его лицо.

– Отходим! – крикнул кто-то. – Приказ отходить! Скорее! К русским подошло подкрепление.

Толстогубый ефрейтор приподнялся, огляделся.

– Что с бабой? – спросил прибалт.

– Забираем с собой, – приказал унтер. – Пригодится, скажем, что в бою захватили, а позабавимся потом.

Клавдию подхватили, поставили на ноги. Веревки на ногах развязали, но тут же погнали в лес, на юг, подальше от дороги, где еще продолжали бить русские пулеметы.

* * *

Шли быстро, почти бегом. Клавдия спотыкалась чуть ли не на каждом шагу – ноги плохо слушались после контузии и связывания, голова кружилась. Немцы подгоняли ее, толкали в спину, ругались. Костю, раненого водителя, тоже подгоняли. Его, как ни странно, немцы не убили. И Клава с удивлением отметила значительное улучшение его состояние, раз уже шел сам и даже почти не спотыкался.

– Куда вы нас ведете? – спросила Клавдия у молодого прибалта, который шел рядом с ней.

– Молчать! – рявкнул он, но потом почему-то смягчился и добавил: – К нашим. Там разберутся.

Они вышли на поляну, где уже собралась небольшая группа отступающих – человек пятнадцать, не больше. Все в серых шинелях, некоторые раненые, перевязанные наспех кое-как. А посередине стоял тот самый человек в советской десантной форме – поджарый, жилистый, острые скулы, светлые глаза, злое выражение лица, серая вязаная шапочка на голове. Остальные держались с ним неуверенно, поглядывая с опаской.

– Кто такие? Кого тащите? – раздраженно спросил этот самый человек в советской десантной форме.

Немолодой унтер подошел к нему, козырнул.

– Герр гауптштурмфюрер, я командир охранного взвода Герхард Пфальц. Мы русскую санитарку в плен взяли. И еще одного. Водителя раненого. Может, вам пригодятся для допроса?

Тот тоже спросил:

– И где же ваш взвод, Пфальц?

– Все погибли в бою, герр гауптштурмфюрер Зибер. Остались только я, ефрейтор Оскар Берг и стрелок Алвис Линкявичус.

Человек в десантной форме поднял голову. Глаза у него были почти белые, и смотрели они очень холодно, словно внутри у него был лед, когда он повернул голову в сторону Клавдии.

– Кто такая? – спросил он по-немецки.

– Санитарка, – доложил унтер Пфальц. – Злая, оказывала сопротивление, царапалась. Пришлось по голове ударить.

– Подведите ее ко мне, – приказал Зибер.

Клавдию подтолкнули вперед. Она стояла перед человеком в десантной форме, стараясь держаться прямо, хотя колени тряслись от слабости.

– Ты кто? – спросил он по-русски, с сильным акцентом, но вполне понятно.

– Санинструктор, – честно ответила Клавдия, глядя врагу прямо в глаза, но больше ничего решила не говорить.

Человек в советской десантной форме усмехнулся одними уголками губ, но глаза его оставались ледяными и внимательными, без всяких эмоций.

– Она смелая. Я уважаю смелых женщин. – Он повернулся к унтеру: – Где второй пленный?

– Вот, герр гауптштурмфюрер. Водитель грузовика, – унтер вытолкнул вперед Костю с окровавленной повязкой на голове.

– Допросите его. Я хочу знать, с кем имею дело.

Клавдию отвели в сторону. Она стояла со связанными руками под дулом карабинов и смотрела, как Костю начали допрашивать, спрашивая, кто он, откуда, кто командир колонны. Костя сначала молчал. Тогда его несколько раз ударили по лицу, потом сломали палец на левой руке. Молодой водитель заголосил, запричитал и, не выдержав боли, заговорил.

– Майор Николай Епифанов. Он командир отряда, который сопровождал санитарные машины. Его еще Ловцом называют… – выпалил он сквозь слезы. – А эту санитарку зовут Клавдией… Это его женщина. Майора Епифанова любовница.

«Предатель, – подумала Клава с ненавистью. – Слабак. Не выдержал боли и предал».

Но где-то в глубине души она понимала – не каждый способен терпеть пытки. Не каждый рожден героем. Костя был простым водителем, обычным парнем из деревни. Он не проходил никакой особой подготовки, его не учили молчать под пытками, а только крутить баранку. И он просто сломался. И это было даже не предательство – это была обыкновенная человеческая слабость.

Человек в десантной форме выслушал показания, потом подошел к Клавдии, встал напротив нее, снова ухмыльнулся.

– Значит, ты женщина Ловца, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала заинтересованность, а в глазах мелькнула какая-то хитроватая искорка. – Это меняет дело!

Прибалт перевел слова Зибера, хотя она и без того поняла. Но Клавдия не хотела признаваться.