Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Угрюмов усмехнулся:

– Каков ловкач! Мало того, что своих раненых на меня повесил, так еще и заправку машин мне поручил.

Жабо продолжал оправдываться:

– Ну что вы, нет конечно! И в мыслях такого не было. Просто нету у нас больше горючего для немецкого автотранспорта. А вы заправите по пути возле дороги. Вдоль шоссе много складов немецких брошено с топливом.

– Ладно уж, будем сопровождать. Не бросать же их. – Угрюмов не скрывал недовольства, но все-таки согласился.

Глава 4

На окраине Вязьмы в казармах, где до войны размещался железнодорожный батальон, свет керосиновой лампы выхватывал из темноты лица людей, собравшихся в просторной комнате. Их было двенадцать.

Франц Зибер стоял у стены, на которой висела карта, где красными чернилами были отмечены все известные перемещения отряда Ловца за последние три недели. Гауптштурмфюрер СС Зибер был чуть выше среднего роста, но жилистый, как стальной канат. Светлые волосы коротко стрижены, глаза – льдистые, почти прозрачные – смотрели на каждого из собравшихся перед ним так, будто оценивали, сколько времени потребуется, чтобы отправить их на тот свет в случае предательства.

– Вы здесь, потому что вы – лучшие, – сказал Зибер без предисловий. Его голос был негромким, но резким, каждое слово врезалось в тишину, как удар хлыста. – Лучшие из тех, кто умеет убивать, маскироваться, выживать в условиях русского леса и бездорожья. Вместе со мной вы будете охотиться на человека, которого не смогли взять ни люди из Абвера, ни наши лучшие егеря, ни финские лыжники. Его зовут Николай Епифанов. Русский майор из пограничников. Но больше он известен, как Ловец. Я хочу его добыть живым или мертвым. Но лучше – живым. Тогда я заставлю его умирать медленно, чтобы сполна отомстить за старшего брата.

Зибер медленно прошелся вдоль строя.

– Итак, я собрал вас здесь из разных мест ради охоты на Ловца. Пора уже вам познакомиться. Справа от меня – господа русские офицеры. Бывшие. Царские. – Он кивнул в сторону двоих мужчин в штатском, но с выправкой, которую не спрятать ни под какой пиджак. – Поручик Алексей Сергеевич Игнатьев, граф по происхождению, бывший командир полевой разведки штаба армии генерала Селивачева. В восемнадцатом году эмигрировал во Францию. Прекрасно владеет французским, немецким, английским. Но главное – своим родным русским языком. Ненавидит большевиков.

Высокий седеющий мужчина 48 лет с орлиным профилем слегка наклонил голову. Его лоб наискось пересекал старый шрам – след от сабельного удара, полученного еще в Первую мировую войну. Несмотря на солидный возраст, он выглядел еще очень крепким, с широкой грудью и хорошо развитой мускулатурой.

– Рядом с ним – корнет Борис Сергеевич Шкловский. – Зибер указал на второго, помоложе – лет сорока пяти, коренастого, с цепким взглядом и тяжелыми челюстями боксера. – Из дворян Санкт-Петербургской губернии польского происхождения. Воевал с 1915 года, потом в Добровольческой армии был инструктором по диверсиям. Специалист по холодному оружию и бесшумному бою. Эмигрировал в Югославию.

Шкловский ухмыльнулся, обнажив золотой зуб.

– Слева – господа из Прибалтики. – Зибер повернулся к четверым мужчинам в форме немецких егерей. – Лейтенант Влад Штайнер. Родился в Риге. Мать – латышка. Отец – немец. Немецкий – как родной. Латышский – как родной. Русский – как родной. До ранения служил в разведке 16-й армии. Награжден Железным крестом.

Молодой поджарый блондин щелкнул каблуками.

– Лейтенант Александр Бергер – из Ревеля. Потомок остзейских рыцарей. Мать – эстонка, отец – немец. Инструктор в полку особого назначения «Бранденбург – 800». Прекрасно говорит по-русски.

Высокий рыжеволосый молодой парень хищно улыбнулся. А Зибер представил еще двоих:

– Фельдфебель Виктор Петраускас – уроженец Вильно в Литве. Диверсант, подрывник из «Бранденбург – 800». Минирует и разминирует с закрытыми глазами. Русский знает хорошо. И фельдфебель Акель Мяги – из Дерпта. Радист, шифровальщик. Умеет работать на рации в любых полевых условиях. Отлично знает все типы радиоаппаратуры. До ранения служил у Гудериана.

Все они с интересом смотрели друг на друга. А Зибер замолчал, давая присутствующим запомнить имена друг друга. Потом продолжил:

– Остальные – мои люди из СС. Они не знают русского языка, кроме нескольких слов. Но этого от них и не требуется. Им я доверяю, как самому себе. Перед вами истинные арийцы: гауптшарфюрер Отто Тильд, шарфюрер Роберт Хальдрих, шарфюрер Оскар Добс, роттенфюрер Авнер Мольтке и роттенфюрер Пауль Герштарн. А вам, господа, – он обвел взглядом русских и прибалтов, – предстоит заслужить это доверие.

– Мы не подведем, – сказал граф Игнатьев сухо. – Советская власть – мой кровный враг, которого я намерен победить вместе с вами. Ловец – один из бешеных псов этой власти. А бешеных собак надо убивать.

Зибер заметил:

– Кстати, о собаках. У Ловца собака есть. Значит, нам тоже понадобятся настоящие охотничьи псы. Чуть позже к нам присоединятся два дрессировщика с лучшими обученными овчарками. Они помогут выслеживать врагов и обходить стороной мины. А русских мы на этот раз идем не просто убивать, а будем играть с ними. Притворяться. Мы выйдем на эту охоту не как немцы. Мы пойдем, как русские десантники, отбившиеся от своего полка, чтобы заманить Ловца в ловушку.

Франц перешел в другой угол помещения, где на лавках лежала настоящая униформа советских десантников. Маскировочные белые халаты с капюшонами, шапки-ушанки со звездами, лыжные шапочки, валенки, рукавицы, автоматы «ППШ – 41» и самозарядные винтовки «СВТ – 40» с переделанными стволами под глушители – внешне точь-в-точь как у отряда Ловца. На обмундировании были советские знаки различия, голубые петлицы воздушно-десантных войск. А рядом лежали документы.

– Форма снята с пленных десантников 4-го воздушно-десантного корпуса, – объяснил Зибер. – Документы, карты и шифры – подлинные, изъятые у пленных и убитых. Мы будем говорить по-русски, курить махорку, материться и громко ругать Гитлера, если потребуется, чтобы создавать у местных жителей, связанных с партизанами, полную иллюзию. Запомните: мы – призраки леса, которые убивают тихо.

Шкловский взял в руки автомат ППШ и внимательно рассматривал.

– Хорошая игрушка, – одобрил он. – У наших в Первую мировую таких не было.

– У ваших вообще ничего интересного тогда не было, даже танков русского производства, – бросил Зибер холодно. – Поэтому вы и проиграли гражданскую войну всей этой своей красной черни. А теперь – переодеваться и марш на плац. И чтобы все выглядели бравыми вояками! Генерал Модель хочет лично на вас взглянуть.

* * *

Плац бывшего железнодорожного батальона был залит серым светом пасмурного дня самого начала апреля. Вдоль шеренги выстроились все двенадцать – в позаимствованной у мертвецов и пленных советской десантной форме, с советскими автоматами и винтовками за спиной. Холодный весенний ветер трепал полы маскировочных халатов, заставлял щуриться, но никто не шелохнулся.

Вальтер Модель в длиннополом кожаном черном генеральском пальто шел вдоль строя не спеша, заложив руки в перчатках за спину. Монокль поблескивал на его правом глазу. Сзади – штурмбанфюрер Карл Хорстер, который заранее зачитал генералу личное дело каждого кандидата в эту особую группу, показав и их фотографии.

Модель остановился напротив графа Игнатьева, посмотрел на него долгим взглядом и произнес:

– Вы воевали против нас в Первую мировую. Не так ли, граф?

– Так точно, герр генерал, – Игнатьев ответил на безупречном немецком. – В Восточной Пруссии. Под Тильзитом.

– И теперь воюете за нас?

Игнатьев хладнокровно выдержал взгляд генерала и ответил:

– Я воюю против большевиков, герр генерал. Их враг – мой союзник.

Модель хмыкнул, прошел дальше. Остановился перед Шкловским.

– А вы, говорят, умеете тихо убивать ножом?

– Умею, герр генерал. И вилкой, и даже ложкой, если надо, – Шкловский оскалился в улыбке.

Модель не улыбнулся. Он повернулся к Зиберу и спросил:

– Вы уверены в этих русских, гауптштурмфюрер?

– Уверен, герр генерал. Они прошли проверку. Им некуда отступать. Для советской власти они – враги. Для нас – они оружие, которое пригодится в этих обстоятельствах.

Вальтер Модель снова прошелся вдоль строя, остановился в центре.

– Русский диверсант, известный как Ловец, нанес нам серьезный урон, – сказал генерал негромко, но так, чтобы слышали все. – Он перерезал Варшавское шоссе. Он создал ситуацию, которая позволила русским окружить два наших корпуса под Юхновым. Он убил множество моих солдат и офицеров. Я не верю в колдунов и призраков. Я верю в хорошо организованную группу. И я верю в то, что любого человека можно выследить, пленить или уничтожить. В этом состоит ваша задача. Для вас этот Ловец – дичь. Вы идете охотиться на него. Так доставьте мне его целиком или только его голову. Но не возвращайтесь без трофея.

Он коротко козырнул, развернулся и пошел к машине, бросив на прощание Карлу Хорстеру:

– Нужен результат в течение двух недель. Иначе я найду других охотников. И вы мне больше не понадобитесь.

Когда машина Моделя скрылась за воротами, Хорстер подошел к группе Зибера и произнес:

– Вы слышали, что сказал мне генерал? У вас есть две недели. Не больше.

* * *

Арестованную по подозрению в сотрудничестве с советской разведкой Анну Петровну Зуеву перевели по приказу штурмбанфюрера Хорстера из следственного подвала гестапо на конспиративную квартиру. Комната была чистой, с белыми занавесками на окнах, с кроватью, застеленной свежим бельем. С теплой стеной, примыкающей к печи, которую регулярно топили в соседней комнате. На столе – начищенный самовар и сушки в небольшой вазочке, фарфоровая чашечка с блюдцем и та самая плитка австрийского шоколада, выданная Хорстером. Ей даже выделили прислугу. Темноволосую молодую девушку с бледным лицом и испуганными глазами по имени Ирина, одетую в коричневое платье и в белый передник, которая следила за порядком в квартире и топила печь. Еще она принимала провизию, которую регулярно привозил какой-то мрачный тип.

Анна сидела у окна, смотрела на серое весеннее небо, затянутое плотными облаками над Вязьмой, и думала. Побои, нанесенные ей гестаповцами, когда те пытались выбить из нее показания, уже болели не так сильно – немецкая медсестра принесла мази, перевязочные материалы, даже куски льда в ведерке, чтобы быстрее снять отеки на лице. Она радовалась, что осталась жива и даже не подверглась ни настоящим пыткам, ни изнасилованиям. Этот Хорстер появился очень вовремя.

Но мысли ее все-равно были мрачными. Она действительно была актрисой. Но не только. Еще и дорогой женщиной для утех. В 1939 году, еще до войны, ее завербовал сам Угрюмов. Он тогда тоже сыграл роль, переспав с ней. Она и не знала, что он из органов. А он чувствовал людей за версту и умел находить то, что никто не хотел показывать публично. Самую суть. С тех пор она подрабатывала сексоткой, но не была секретным сотрудником в классическом смысле – никого не выслеживала и не писала доносы. Она работала «спящей красавицей», которую подкладывали в постель к какому-нибудь начальнику ради его компрометации в нужный момент. Работала лично на Угрюмова и больше ни на кого. Этого оказалось достаточно, чтобы в Вязьме на нее никто не давил. Все знали, что у нее есть в Москве очень влиятельный покровитель. Но никто не знал, кто именно. Как-то раз к ней начал приставать какой-то назойливый местный милиционер, так вскоре его услали охранять заключенных в Магадане. Угрюмов всегда заботился о безопасности своих осведомителей.

– Анна Петровна, – сказал ей Угрюмов тогда, за две недели до начала оккупации Вязьмы в кабинете с высокими потолками и портретом Сталина на стене. – Мы знаем, что ваша мать – немка. Что вы говорите на немецком языке почти без акцента. Что ваш отец инженер арестован, но пока вы сотрудничаете с нами, он работает в закрытом научно-техническом учреждении по своей специальности авиаконструктором. Что вы красивы и подрабатываете проституцией, совращая советских руководителей. И что у вас нет мужа, который мог бы помешать вам общаться с влиятельными мужчинами. Но мы не будем вас порицать. Наоборот, нам нужно, чтобы вы вошли в доверие к кому-то из немецких офицеров. Желательно из разведки. Не сейчас. Потом. Когда они придут в город и сами вас найдут. Потому что невозможно, чтобы влиятельные мужчины не заметили такую красотку. И вы сблизитесь с кем-то из них, сделаете это – не ради партии, не ради Сталина. Ради ваших родителей, которые находятся в Москве у нас под надзором. И ради людей, которые погибнут, если мы не узнаем планы врагов.

– А если меня убьют? – спросила она тогда.

И Угрюмов произнес, глядя ей прямо в глаза:

– Если убьют – мы поставим вам памятник, как геройской разведчице. Но вы не дадите себя убить. Вы – талантливая актриса. И вы еще сыграете главную роль своей жизни. Я верю в ваш талант.

И она сыграла. Блистательно. Фон Браухвиц, одинокий уставший майор из Абвера, быстро клюнул на ее обаяние, на ее печальные глаза, на ее искусный немецкий и на умение слушать, не перебивая. Он полюбил ее. А она… Она тоже почти полюбила его. И это была самая страшная часть задания – враг оказался не чудовищем, а обыкновенным человеком. Мужчиной, который приносил ей шоколад по ночам, который боялся за нее, который говорил: «Анна, дорогая, когда мы выиграем войну, я заберу тебя в Берлин». И она верила ему, пока однажды у него из кармана кителя не выпала случайно фотография жены и детей, оставшихся в Германии.

Впрочем, Анна не показала виду, что уязвлена его ложью. Она продолжала жаловаться Густаву на свою жизнь в Советском Союзе, рассказывая, как ей ужасно надоели тупость театрального начальства и серость будней, а сама передавала Угрюмову крупицы информации – не документы, нет, доступа к ним у нее не было. Но немецкий майор говорил при ней с подчиненными, обсуждал кое-что интересное, иногда забывая, что красивая женщина в соседней комнате слышит каждое слово. И она верила, что эти крупицы спасали чьи-то жизни. От нее требовалось лишь написать очередное письмо родителям, в котором условленным шифром сообщались Угрюмову все подробности. Эти «письма родителям» регулярно передавала старая дворничиха тетя Дуся, которая, как ни странно, продолжала работать на своем месте и при немцах, назвавшись дочкой раскулаченного, затаившей злобу на большевиков. Тем не менее, свои обязанности связной она выполняла в прежней поре.

Анна хоть и была в последнее время обиженной на Густава фон Браухвица из-за того, что скрыл от нее свою жену и детей, но, когда он застрелился, она заплакала по-настоящему. Не от страха разоблачения – от потери. Но она не ожидала, что ее, имеющую статус местной немки «Volksdeutsche», поволокут в подвал и будут там бить, выколачивая признания в работе на советскую разведку. Но, она не сказала этим извергам ничего, просто потеряла сознание. А, когда очнулась, вскоре за ней пришел Хорстер.

Теперь у нее был новый шанс. Карл Хорстер – сухой, цепкий, опасный следователь из СС, но тоже одинокий. Она видела это по тому, как он смотрел на нее во время допроса, как принес шоколад, как дал понять, что она может стать не просто приманкой, а чем-то большим.

– Глупые мужчины, – прошептала она, прикладывая лед к синякам и глядя в окно. – Все вы одинаковы. Все вы думаете, что женщина – это слабость. А женщина – это тайная сила. И вы еще узнаете мою силу, когда затащу вас в постель, герр Хорстер.

Глава 5

Санитарный обоз, отправившийся из Вертерхово, подъезжал к Калугово. Крытые брезентом трофейные грузовики «Опель-Блиц» с красными крестами, грубо намалеванными на бортах, – кто-то из санинструкторов постарался, чтобы кресты были не косые, по трафарету, – тянулись по разбитой дороге, подпрыгивая на выбоинах, оставленных еще немецкими танками, когда те рвались к Москве осенью сорок первого. В кузовах стонали раненые. Кто-то бредил, выкрикивая бессвязные слова, кто-то тихо плакал, уткнувшись лицом в грязную шинель, кто-то сквозь зубы ругался последними словами, проклиная войну и злую судьбу. Кто-то молча сжимал зубы, терпя боль, а кто-то просто спал или находился в забытьи, и это было лучшее, что могло с ними случиться в дороге, потому что во сне и в обмороке не чувствуешь, как тряска разбивает и без того израненное тело.

Полина сидела в третьей машине, привалившись спиной к борту в углу возле кабины. Так получилось, что с ней в одной машине ехала Валя – та самая темноволосая девушка с серьезными глазами, которая после гибели Маши замкнулась, ушла в работу и теперь говорила мало, охотно взваливая на себя обязанности других. Потому Полина могла позволить себе немного вздремнуть в пути. До этого она не спала двое суток – сначала дежурила в операционной, помогая хирургам, которые при свете керосиновых ламп вытаскивали пули и осколки из живого мяса, потом занималась погрузкой раненых, проверяла по спискам. И сейчас ехала вместе с ними, трясясь на ухабах, где каждый толчок отзывался в ее собственных уставших костях.

Она думала о том, что увидит Ловца через несколько часов. Эта мысль грела ее, но и пугала одновременно, тянула сердце тяжелым камнем, потому что она знала: увидит его, но не сможет подойти, обнять, сказать то, что накопилось за эти дни разлуки. Рядом будет Клавдия. А Клавдия имела право.

* * *

После того, как убили Машу, Валя почти не всплакнула. Она просто тогда села на лавку в опустевшей избе, где еще недавно пахло Машиными духами – дешевыми, довоенными, с резким цветочным запахом, которые девчонки выменивали на медицинский спирт у какого-то интенданта. Валя тогда обхватила плечи руками, да так и застыла надолго, глядя в одну точку в свете коптилки.

– Как это случилось? – спросила она каким-то чужим, ледяным голосом.

– В бою, – тогда ответила Клавдия, стоявшая в дверях. Она была бледнее обычного, под глазами залегли темные круги после похорон, но голос оставался твердым. – Она вытаскивала раненого. Пуля попала в спину.

– А вы? – Валя подняла глаза. В них не было обвинения, только пустота, которую нечем заполнить. – Вы были рядом?

– Нет. Я была в другом месте. Тоже спасала раненых. Как и Полина. И остальные санинструкторы. А в том месте Маша осталась одна. И она сделала то, что должна была.

Валя встала, вышла на улицу, не сказав ни слова. Села на заиндевелое крыльцо, поджав колени к подбородку. Она долго смотрела на запад, где догорал закат, разливая по небу багровые полосы, похожие на кровь. Маша осталась там. На безымянной высоте с обозначением на карте «209», в промерзшей избитой войной земле, где даже могильный холмик не сразу заметишь среди воронок и окопов. Похоронили ее и других павших в том бою быстро – только прощальные слова сослуживцев и несколько очередей в воздух из автоматов.

– Я приду к тебе, – прошептала Валя тогда, глядя на гаснущее небо. – Не скоро. Но все равно приду. И расскажу, как мы победили. Обязательно. Ты только подожди, Маша. Там, на том свете, наверное, скучно без нашего смеха.

* * *

И теперь, по дороге на Калугово, глядя на Полину, которая дремала, притулившись в углу санитарного грузовика, Валя думала о том, что война забирает лучших, самых храбрых и самоотверженных, – как Маша, – в первую очередь. А те, кто помельче, потрусливее, кто готов спрятаться за чужой спиной, почему-то живут дольше. Может быть, потому, что смерть любит брать тех, кто сам идет ей навстречу храбро с открытыми глазами? Или потому, что у смерти свой счет, своя бухгалтерия, в которой люди ничего не понимают?

– Не спишь? – спросила Полина, открывая глаза. Она, оказывается, не спала вовсе, а просто сидела с закрытыми веками, перебирая в голове свои, только ей ведомые мысли.

– Не до того мне, – ответила Валя, поправляя одеяло на раненом бойце, который метался во сне на носилках посреди кузова грузовика и что-то бормотал о матери. Она проверила, не сползли ли повязки, не слишком ли пропитались кровью, не нужно ли срочно перевязать заново.

– Что-то неразговорчивая ты в последнее время, – заметила Полина, когда Валя уселась напротив нее на ящик, набитый перевязочным материалом.

– Думаю, – коротко сказала Валя.

Но Полина была настойчивой, она спросила:

– О чем же?

И Вале пришлось ответить:

– О разном. О Маше. О войне. О том, что будет после. Если вообще будет.

– А я подремала немного под гул мотора, но все равно не сплю. Голова тяжелая. Мысли мешают, – Полина зевнула, прикрыв рот ладонью, и поежилась от холода, который пробирался сквозь брезент тента. Несмотря на то, что весна уже вступила в свои права, морозные ночи и утренники все еще были злыми.

Валя помолчала, собираясь с духом, потом спросила напрямую, глядя Полине в глаза:

– Все думаешь о нем?

– Да, – Полина не стала отрицать. – О Коле думаю.

Валя снова помолчала, пожевала губу, потом опять спросила:

– Ты его так сильно любишь?

– Люблю, – просто ответила Полина.

В этом не было кокетства, жеманства или желания вызвать жалость. Была только голая правда, что она носила в себе, как пулю, застрявшую где-то глубоко, достать которую можно только через смерть. Потом добавила:

– А он меня – нет. У него теперь есть Клавдия. Она, наверное, лучше меня. Сильнее. Смелее. И она его не предавала.

– Ты что же, его предала? – Валя удивилась, приподняв бровь.

– Нет. Но я должна была уйти вместе с ним тогда из Поречной. А я осталась. Побоялась. Как дура. Решила, что он сильный и без меня справится. А Клавдия не побоялась. Пошла за ним в самое пекло. И теперь она рядом с ним. А я, получается, снова с ним встретилась, когда все уже решено.

– Ты тоже сильная, не хуже Клавы, – сказала Валя. – Ты спасла столько раненых, что нам с тобой не сравняться. И Маша говорила…

Она запнулась, снова вспомнив Машу – ее громкий смех, ее вечную готовность помочь, ее толстую тяжелую косу, которая всегда не вовремя выбивалась из-под шапки и сползала набок. Полина поняла, как сильно Валя переживает смерть подруги. Она взяла Валю за руку, посмотрела в глаза, чтобы успокоить. Ладонь у девушки была теплой и сухой, несмотря на холод.

– Маша была хорошей, – тихо сказала ей Полина. – Я помню, как она смеялась. Громко, на всю округу. Ее смех в госпитале всегда всех подбадривал. Даже самые тяжелые раненые, бывало, улыбались, когда она заходила в палату. Говорили: «Сестрица Маша пришла, значит, не все еще потеряно». Теперь она где-то там, – Полина показала пальцем вверх, в небо, где сквозь дыры в брезенте иногда пробивались лучи весеннего солнца. – И она смотрит на нас оттуда. И улыбается.

– Думаешь, смотрит? Атеисты наши из комсомольского актива говорят, что ничего там нету. Но мне тоже кажется, что что-то есть, – проговорила Валя, и на ее лице впервые за эти дни проступила слабая улыбка.

– Почти уверена, – сказала Полина. – Мне кажется, что моя бабушка смотрит с неба. И твоя, наверное. Они все там. И ждут, когда мы придем. Хоть комсомольцы-атеисты, хоть коммунисты. Все там будем. Но лучше бы не скоро. Нам еще пожить надо, мужиков найти хороших и деток нарожать. Чтобы росли они в мирные годы и не знали, что такое война.

Грузовик тряхнуло на особенно глубокой выбоине, и разговор оборвался. Полину опять потянуло в сон – веки тяжелели, слова путались, мысли теряли связь друг с другом.

– Полина, ты чего, снова спишь? – спросила Валя, заметив, что подруга закрыла глаза и клюет носом. – Так ведь приедем, наверное, уже скоро.

– Устала я, – ответила Полина, отворачиваясь к борту и подтыкая под голову свернутую шинель. – Не выспалась. Не могу спать нормально в последнее время.

– Это все потому, что ты о нем, небось, думаешь, – Валя понизила голос, чтобы не слышали раненые. – Об этом своем майоре. О Коле Епифанове. Когда ты задремала, опять имя его повторяла. Я слышала. Даже во сне ты от него не отстаешь.

Полина промолчала. Она и вправду думала о Николае и никак не могла отогнать от себя мысли о нем. Он снился ей каждую ночь – то живой, улыбающийся, поющий какие-то странные песни, которых она никогда раньше не слышала, то мертвый, с пробитой головой, лежащий в снегу. И она в этих снах пыталась перевязать его, но бинты пропитывались кровью мгновенно, а он смотрел на нее стеклянными глазами и шептал: «Поздно, Полина. Ты опоздала».

– Он меня не любит, – сказала она, не открывая глаз. – У него есть Клавдия.

– Ну и что? – Валя нахмурилась, и в ее голосе зазвучали старые, еще довоенные нотки – те, с которыми девчонки в общежитии обсуждали парней, когда война казалась чем-то далеким и нереальным. – Война всех перемешает. Может, еще и перебежит он обратно к тебе. Мужики, они такие – туда-сюда. Сегодня одна, завтра другая. Дай только волю.

– Нет, – Полина покачала головой, не открывая глаз. – Не перебежит. Он не из таких. Я опоздала. Или не успела. Неважно. Главное, что его сердце теперь занято. И не мной.

– А ты борись, – посоветовала Валя, поправляя шинель на раненом, который застонал во сне. – Пока не поздно. Пока живые.

– Нет. Не буду, – Полина наконец открыла глаза и посмотрела на Валю с такой усталой мудростью, которая не вязалась с ее молодым, еще по-девичьи мягким лицом. – Не буду я бороться. Война – не место для бабьих дрязг. А если он меня не выбрал, значит, не судьба. Я лучше порадуюсь за Клавдию. Она хорошая девушка. Сильная. И она его достойна. Имеет она право на его любовь.

Валя хотела что-то возразить, но в этот момент грузовик дернулся, затормозил, и из кабины высунулся водитель, молодой деревенский парень в замасленной телогрейке.

– Приехали! Калугово! Привал!

Полина спрыгнула с подножки, едва не подвернув ногу спросонья, огляделась. У крыльца почтовой станции стояла походная кухня, пахло кашей и тушенкой. Бойцы отряда Ловца уже грузили вещи в другие машины – им тоже предстоял долгий путь на восток.

И она сразу увидела его. Ловец стоял у крыльца с картой в руках, развернутой на сумке-планшете. А рядом с ним находились Угрюмов и Жабо. Все трое о чем-то спорили, показывая пальцами то на бумагу, то на машины. Ловец был небрит, под глазами залегли тени, явно очень устал. Но держался он прямо, как струна, и голос его, хоть и негромкий, звучал твердо.

Полина замерла на мгновение, вдохнула поглубже, словно перед прыжком в ледяную воду. Потом шагнула вперед – и тут заметила Клавдию. Она стояла подальше у стены, в руках держала санитарную сумку, набитую до краев, и что-то проверяла в ней. Подняв взгляд на приехавшие грузовики, она увидела Полину. Их взгляды встретились. В глазах Клавдии мелькнуло что-то – не страх, не злость, а скорее усталая обреченность.

Полина словно бы услышала ее мысли: «Ну вот, опять явилась, не запылилась, когда не просят. И смотрит на него так, словно он ее собственность. А он не ее. И не мой. Он сам по себе».

Полина ответила таким же взглядом из-под бровей: «Я не враг тебе. Но и подругой не буду. Слишком многое нас разделяет. И дело не только в нем».

– Опять приехала, значит, к нам, – сказала Клавдия, когда Полина подошла ближе. Голос у Клавдии был ровным, без вызова, но в нем чувствовалась скрытая пружина. – А говорила, что в партизанском госпитале остаешься.

– Так я и осталась, – ответила Полина, тоже стараясь говорить спокойно. – Но госпиталь эвакуируют. И меня вместе с ним. Не я решаю.

– Понятно, – Клавдия отвернулась, начала проверять содержимое своей сумки еще раз с той тщательностью, которая бывает у людей, когда им нужно чем-то занять руки, чтобы не сказать лишнего. Внутри у нее все кипело, но она держала себя в руках – на войне женщины быстро учатся контролировать эмоции, иначе убьют, если станешь истерить в неподходящий момент.

Потому она проговорила спокойно:

– И долго вы на этот раз с нами пробудете?

Полина ответила честно:

– Не знаю. Начальство сказало только, что уезжаем в тыл.

– Мы тоже туда выдвигаемся, – Клавдия повернулась к Полине. Она хотела добавить что-то еще – может быть, резкое, может быть, обидное, – но передумала. Вместо этого она просто посмотрела на Полину долгим взглядом, в котором были и горечь, и усталость, и, – странное дело, – капля сочувствия.

– Только прошу: не лезь к нему! – все-таки сказала Клавдия негромко, но твердо. – У нас и так война. Убить могут в любой момент хоть меня, хоть тебя, хоть его. После войны выяснять отношения будем. Если доживем.

– Я и не лезу, – тихо сказала Полина. В ее голосе прозвучала такая обреченность, что Клавдия на мгновение почувствовала себя не победительницей, а палачом. – И он ко мне не идет. Не хочет. Я это уже поняла. Ты победила, Клава. Радуйся.

– Нечему пока радоваться, – ответила Клавдия, и на этот раз в ее голосе не было торжества. – Я же говорю, что его могут убить завтра. Или меня. Или тебя. Тогда все наши бабьи распри прахом пойдут. Потому я тебе и говорю: не лезь. Не трать время на то, что не имеет смысла.

Разговор прервал сам Ловец, который внезапно подошел к женщинам вместе со своей овчаркой. Афганец шел за хозяином, как тень – бесшумно. Пес смотрел внимательно своими умными, почти человеческими глазами, которые, казалось, понимали каждое слово. Пес ткнулся носом в руку Полины, лизнул пальцы, потом отошел и сел у ног Ловца.

– Полина, ты тоже с нами? – спросил Ловец. В голосе его не чувствовалось былой радости от встречи с ней – только усталая констатация факта. И еще – тревога. Он смотрел на ее изможденное лицо, на синяки под глазами, на осунувшиеся плечи, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на вину.

– Да, дальше с вами, так получается, – ответила она. – Мне приказали сопровождать раненых в эвакуацию.

– Хорошо, – Ловец перевел взгляд на Клавдию. – Клава, поможешь ей устроиться на небольшой отдых с перекусом? Время еще есть. Отправимся через час. Пусть Полина поест и поспит хоть немного. Вид у нее неважный.

Клавдия кивнула, взяла Полину за локоть, – не грубо, но и не ласково, скорее деловито, – и повела в свой временный медпункт. Там был и отдельный закуток, отгороженный простыней, где стояли две койки для медперсонала, и хорошая печка-буржуйка, накаленная докрасна, и даже горячая вода, согретая загодя для раненых в водонагревательном котле-титане, оставшемся от немцев, потому что у оккупантов в этом помещении тоже размещался маленький лазарет на четыре койки. Но сейчас раненых здесь не было, – их уже вынесли наружу, чтобы грузить в машины, и в медпункте царила непривычная тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печке.

– Вот, поешь теплую кашу. Там, в котелке на буржуйке, – сказала Клавдия, указывая на чугунок, прикрытый чистой тряпицей. – И поспи хотя бы полчасика. Я разбужу. Не беспокойся.

Полина так устала от тряски в кузове грузовика, от бессонных ночей, от постоянного напряжения, что не стала спорить. Она даже не почувствовала никакого подвоха на этот раз в голосе Клавдии. Последовав ее совету, она отломила кусок хлеба, зачерпнула ложкой кашу, прожевала машинально, не чувствуя вкуса, потом прилегла на койку, укрылась старым одеялом, прожженным папиросами в разных местах, и провалилась в сон мгновенно, как будто кто-то выключил свет.