Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Ей снилось поле. Бесконечное желтое пшеничное поле. И она бежала по нему босиком, и ветер трепал ее волосы, и солнце светило так ярко, что приходилось щуриться. А впереди стоял Ловец – без оружия, без формы, в простой рубахе. И он улыбался. А она бежала к нему, но поле становилось все шире, а он – все дальше. И голос его, еще недавно такой близкий, теперь был едва слышен:

– Полина… Полина, просыпайся…

– Полина, вставай! – голос Клавдии был резким, как удар плетью. – Через десять минут отправляемся!

Полина открыла глаза. Комнатка медпункта, тусклый свет керосиновой лампы, запах карболки и махорки. Клавдия стояла над ней, держала в руках какие-то бумажные листы.

– Пока ты спала, всех уже по-другому пересадили, – сказала Клава без предисловий. – По новым спискам. Так что садись во второй санитарный грузовик. Там место есть. И еще: нас предупредили, что в пути на колонну могут напасть. Немцы, говорят, вдоль шоссе не успокоились. Потому запомни: если начнется стрельба, не высовывайся. Твое дело – раненые. Воевать тут есть кому. Весь отряд Ловца будет сопровождать санитарный обоз. Защитят нас, если что.

– Воевать и я тоже умею, если надо, – ответила Полина, опустив глаза. В ее голосе не было бравады, только спокойная уверенность. – И не хуже тебя.

Клавдия усмехнулась – не зло, а скорее устало, как усмехаются люди, которые видели слишком много смерти и перестали удивляться чужой храбрости.

– Лучше бы не пришлось, – сказала она. – Война – не кино. Тут за каждую пойманную пулю потом расплачиваешься здоровьем.

Клавдия развернулась и пошла прочь, к выходу, где уже слышались завывания моторов и громкие голоса командиров, отдающих последние распоряжения перед отправкой. Полина осталась одна. Она посидела на койке, растирая лицо ладонями, прогоняя остатки сна, потом встала, поправила санитарную сумку, накинула шинель – и вышла в начинающиеся сумерки.

Глава 6

На самолете их доставили на ближайший полевой аэродром. Пилотировал «Тетушку-Ю», – трехмоторный «Ju.52», —очень опытный экипаж, работавший до этого на снабжении немецкой группировки, оказавшейся в котле под Демянском. Эти умели летать по приборам даже при плотной облачности. Но теперь их, летчиков транспортной авиации, перебросили на другое направление, потому что немецкому командованию приходилось устраивать воздушный мост еще и для 12-го и 13-го армейских корпусов, попавших в котел под Юхновым.

Транспортник, оборудованный лыжами, успешно сел на заснеженное поле, хотя снег уже и начал подтаивать. Группа Зибера быстро выгрузилась. Четырнадцать человек и две собаки. От аэродрома, затерянного в лесах, они шли на лыжах всю ночь. Вся их форма – советское трофейное обмундирование ВДВ, поверх – поношенные маскхалаты, чтобы походить на десантников, которые заблудились, отбились от своих и теперь пробиваются к своим. Каждая деталь была продумана до мелочей: пуговицы, ремни, портупеи – все исключительно советское, с клеймами фабрик. Даже нашивки за ранения на гимнастерках, надетых под десантные куртки, – подлинные, снятые с убитых.

Оружие – тоже только советское: автоматы «ППШ-41» и винтовки «СВТ-40», но не обычные, а с глушителями, изготовленными в оружейных мастерских СД по специальному заказу по описаниям тех немногих немецких солдат, кто видел вооружение группы Ловца и остался жив. Три пулемета «ДП-27», заряженные дисками с трассирующими пулями для ночного боя. Даже пистолеты только «ТТ». Единственное, что было у них с собой из привычной немецкой экипировки – это «цейсовские» бинокли. Но сами по себе они ничего не значили: у многих командиров Красной Армии были такие же, взятые у немцев во время боев в качестве трофеев.

И, разумеется, у всех имелись документы. Самые настоящие. Красноармейские книжки, командирские удостоверения, даже комсомольские и партийные билеты – все изъятое у убитых или пленных, но с новыми фотографиями, на которых люди в советской форме смотрели в объектив с той особенной суровой серьезностью, какая бывает у тех, кто знает, что их снимок может стать последним. А фрагменты печатей на фотографиях были подделаны с особой тщательностью лучшими немецкими специалистами. Распознать подделку можно было лишь под микроскопом, да и то вряд ли, потому что состав и оттенок чернил печати поверх фотографии тоже был воссоздан со всей немецкой педантичностью.

Если кого-то из них убьют и найдут потом мертвым – русским будет трудно доказать, что перед ними труп бойца из эсэсовской элиты, а не самый обычный погибший советский десантник. А возможность гибели они отнюдь не сбрасывали со счетов, понимая, против кого идут. Как бы они ни хорохорились друг перед другом, а пресловутый Ловец внушал страх каждому из них. Даже тем, кто никогда не признался бы в этом вслух, даже тем, кто на спор выпивал пол-литра шнапса залпом и грыз стекло на пари. Страх сидел в них глубокой занозой, и каждый из них надеялся, что если встретит русского диверсанта, имевшего многие зловещие прозвища от призрака до ночного кошмара, лицом к лицу, то не дрогнет. Но никто не был в этом уверен.

Франц Зибер шел первым. Он был подтянут и жилист, словно борзая, привыкшая бежать по следу крупного зверя. Лицо с острыми скулами, тонкими губами и такими светлыми глазами, что в сумерках они казались белыми, как у слепого. Но он не был слепым. Наоборот – Зибер видел то, чего не замечали другие. Он замечал сломанную ветку в двадцати метрах от тропы, примятую прошлогоднюю траву на проплешинах в подтаявшем снегу, царапину на замшелой коре дерева – след от ствола винтовки, висящей за спиной, которой случайно задел препятствие боец, проходивший мимо.

Зибер не носил теплую шапку-ушанку под капюшоном маскхалата, как делали другие, чтобы не отморозить уши в промерзлом лесу. Вместо этого на Зибере красовалась серая вязаная лыжная шапочка, которую он сам снял с убитого русского десантника. Готовясь к этому рейду, он побывал на переднем крае в Песочне, где специально попробовал себя в схватках с советскими десантниками. Там он на практике наблюдал, изучал, запоминал, как они двигаются. На свой страх и риск он тайком пробирался к их расположению. Не для того, чтобы напасть на лагерь. А чтобы посмотреть, как они ведут себя на отдыхе, как лежат в шалашах из еловых лап и снега, как курят в кулак, прикрывая огонек. Как едят. Как справляют нужду – ходят по двое, чтобы один охранял, смотрел по сторонам. Мелочи, из которых складывается портрет врага.

Двоих таких, вышедших по нужде и достаточно отдалившихся от своего лагеря, Зибер тогда зарезал в сумерках. Сначала он перерезал горло тому, который охранял, подкравшись со спины. Потом резко ударил второго, который сидел под деревом со спущенными штанами и тужился, ножом в грудь. И он не успел доделать свои дела. Так и умер с голой задницей. С этого десантника он и снял лыжную шапочку. Зиберу она очень понравилась.

Вязаная шапка пахла чужими грязными волосами и потом, – давним, въевшимся в шерсть запахом, – а Франц суеверно считал, что одежда врага приносит удачу. В Югославии он всегда надевал что-нибудь с убитых партизан перед операцией. И ни разу не провалился. Его люди шептались за спиной, что у гауптштурмфюрера дьявольское везение. Зибер не поправлял их. Пусть думают, что простое везение. Так меньше вопросов. Но он знал, что это вещи мертвецов приносят ему удачу.

И теперь, когда они отправились через заснеженный лес с подтаявшим снегом в сторону Калугово, где в последний раз видели Ловца те из немецких стрелков охранного полка, кому посчастливилось вовремя удрать, просочиться из окружения и доложить в штаб, удача казалась Зиберу особенно важной. Потому что кроме нее полагаться было не на что. Слишком уж трудная охота им предстояла. Слишком опасный зверь ждал охотников впереди на маршруте их охоты.

И Зибер, разумеется, понимал эту опасность лучше других. Но отступать он не собирался. Не потому, что был храбрецом – храбрость не имела к этому никакого отношения. Просто он знал: если он вернется ни с чем, Вальтер Модель не простит. Генерал не любил неудачников. И штурмбанфюрер Карл Хорстер, говорят, обладал взрывным характером. Он только казался спокойным и вальяжным, но, когда впадал в ярость, то расстреливал своих же и за меньшие неудачи. Может и не расстреляет, но карьеру точно испортит. А Зибер слишком ценил свое положение гауптштурмфюрера, чтобы подставляться под гнев собственного начальства.

– Стой, – прошептал он, поднимая кулак.

Отряд замер на краю болота недалеко от Калугинского. Франц опустился на корточки, провел пальцами по снегу, подсветил синим фонариком. Так и есть: следы. Их маршрут пересекала лыжня. Широкая, небрежная – русские не ждали погони, шли вольно, расслабленно, как ходят только дома, на своей территории. И рядом – отпечатки собачьих лап. Крупных лап овчарки. Они прошли в этом месте пару дней назад. Уже после последнего снегопада. Снег вокруг слежался, но края лишь слегка оплавились от таяния – мороз еще держал, погода возле болота пока не баловала теплом.

«Teufelshund, – усмехнулся про себя Зибер. – Дьявольская собака. Это твои следы. Посмотрим, как ты залаешь, когда я сниму с твоего хозяина шкуру. А уже потом и твоя шкура ляжет на пол в моем кабинете».

– Обершарфюрер Беккер, – позвал он тихо, не оборачиваясь.

Из темноты выступил коренастый мужчина с большой овчаркой на поводке по кличке Торн. У Харольда Беккера было лицо крестьянина – широкое, скуластое, с глубокими морщинами вокруг рта, – и глаза бульдога: маленькие, глубоко посаженные, ничего не выражающие. Такие глаза бывают у людей, которые не задают лишних вопросов и выполняют приказы, даже если приказ – расстрелять собственного брата. Он служил с Зибером еще в Польше, прошел с ним Югославию, и за это время Франц ни разу не услышал от него ни жалобы, ни сомнения.

Идеальный солдат и профессиональный кинолог. Торн, его пес, был таким же – молчаливым, злым, беспощадным. Он брал след мертвой хваткой и не отпускал, даже когда сам истекал кровью. Однажды в Боснии Торн преследовал быстроногого мальчишку, партизанского связного, по горным тропам. Пес догнал его, порвал ему горло, а потом, раненный мальчишкой ножом в бок, дотащил тело обратно по горной тропе до хозяина и положил у его ног. Беккер оказал помощь псу и выходил его. Торн выжил и поправился, но с тех пор немного хромал на левую переднюю лапу. Впрочем, это не мешало ему продолжать службу.

– Я здесь, герр гауптштурмфюрер, – сказал Беккер, и голос его прозвучал глухо, как из бочки.

Зибер кивнул в сторону лыжни:

– Я наткнулся на след. Возьми Ганса Фостера и его пса Хельда. Идите вперед по этой лыжне параллельно основному маршруту. Не по самой тропе – рядом, по целине, чтобы не затоптать следы. Держите дистанцию. И осторожно. Если увидите русских – не стрелять. Только наблюдать. Я должен знать, где они сидят, где спят и где едят. Куда ходят в лес по нужде. И где находится их собака. Важна каждая мелочь. Запоминайте и докладывайте лично мне. Только сами не выдайте себя раньше времени собачьим лаем своих питомцев.

– У наших питомцев намордники. Они не залают без приказа, – успокоил командира Беккер, и в его голосе впервые прозвучала едва заметная гордость. – Торн прошел специальную подготовку. Он тише мыши. А Хельд – тоже. Ганс сам его дрессировал.

– И еще, – Франц понизил голос до шепота, в котором не было сомнений, только холодная уверенность, граничащая с жестокостью. – Если увидите какую-то овчарку, бродящую в лесу – стреляйте сразу. Только через глушители. Я не хочу, чтобы русские услышали выстрелы. Просто убейте эту псину без лишнего шума. Любой ценой. Понятно?

Беккер кивнул, и в его маленьких бульдожьих глазах мелькнуло понимание. Он знал, что значит «любой ценой». Он убивал собак и раньше – в Югославии партизаны использовали овчарок для связи, и Беккеру приходилось отстреливать их, словно бешеных. Это было не трудно. Собаки доверчивы, они подходят к человеку, если он не угрожает. А Беккер умел не угрожать. Он умел быть незаметным, как тень, и ласковым с животными, как добрый хозяин, за секунду до того, как пуля войдет в собачье сердце. Торн, его собственный пес, иногда косился на него с недоумением, когда хозяин гладил чужую овчарку перед тем, как убить ее одним выстрелом. Но Торн, конечно, молчал. Собаки не задают вопросов. И это в них Беккеру всегда нравилось.

Беккер исчез в темноте вместе со своей овчаркой. За ним – еще две тени. Ганс Фостер, рослый блондин с лицом ангела и руками мясника, и его пес Хельд – черный, как уголь, с красными подпалинами вокруг глаз, похожими на ожоги. Хельд был из другой породы – не служебной, а бойцовой, помесь волкодава и овчарки, выведенная в питомниках СС для спецопераций. Он не брал след, как Торн, он сразу кидался на горло. И не отпускал, пока жертва не переставала дышать. Ганс Фостер с помощью своего пса ликвидировал двух партизанских вожаков в Черногории, двух братьев, – сначала Хельд проник в дом, набросился и порвал горло, потом Ганс вошел следом и добил ножом.

В отряде подобрались отменные головорезы. Им нравилась эта работа, потому что все они получали удовольствие от убийств. Зибер знал это и использовал их с холодной расчетливостью. Таких людей не нужно мотивировать обещаниями или угрозами. Им просто показывают очередную жертву и помогают к ней добраться.

Франц остался на месте, присев на корточки у старой корявой сосны, корни которой уходили в болотную жижу, пока еще достаточно подмерзшую на поверхности, но уже очень опасную, начинающую таять под снегом. Он смотрел в ту сторону, куда уходили лыжни. Туда, ближе к шоссе, где, по данным разведки, группа Ловца закрепилась на почтовой станции Калугово после взятия Калугинского и, наверняка, готовилась к какому-то новому рывку. Может быть, к новой заброске в немецкий тыл под Дорогобуж на помощь кавалеристам генерала Белова? А, может быть, к десантированию на другое направление ради очередной диверсии? Зибер этого не знал. Он вообще мало интересовался стратегией – это была забота генералов. Его заботой был Ловец. Один человек. Только один враг, которого нужно ликвидировать. Одна цель, которая затмевала все остальное.

– Ты не знаешь меня, русский, – прошептал он в пустоту, обращаясь к лесу, к ночи, к той невидимой нити, которая, как он верил, связывала охотника и жертву. – Но я знаю тебя. Я читал каждое донесение о тебе. Каждое слово. Я знаю, как ты выглядишь, как двигаешься, как стреляешь. Я знаю, что ты любишь действовать по ночам, используешь глушители, предпочитаешь обходные маневры, не лезешь в лоб. Я изучил твои бои под Поречной, под Прудками, под Свиридово, под Вертерхово. И я понял, как ты думаешь, как обходишь фланги, как используешь ночь и туман. Ты умный. Но в Югославии умных партизан против меня было много. Я всех нашел. Всех повесил. И ты будешь висеть перед моими глазами и корчиться в муках. Я сделаю это не только из мести за брата. Хотя и за брата тоже. Я сделаю это потому, что я прирожденный охотник на двуногих зверей. А ты – дичь. Самый страшный двуногий зверь в этом лесу.

Он поправил русский автомат с неудобным диском, который за все цеплялся и бил по груди при каждом шаге, если оружие висело спереди, потом проверил десантный штык-нож на поясе – тяжелый, с широким лезвием и долами для стока крови, идеальный для того, чтобы войти между ребрами и выйти, не застряв в кости. Потом усмехнулся, – не зло, а почти весело, как человек, который предвкушает удовольствие от охоты, – и двинулся за кинологами, бесшумно ступая на широких охотничьих лыжах по насту, сливаясь с предрассветной мглой так, что через несколько секунд даже обычный наблюдатель вряд ли смог бы сказать, в какую сторону он ушел.

Они обошли минные поля возле Калугинского и шли по лыжне еще около часа. Потом из разведки вернулись кинологи, ушедшие вперед. Зибер подал сигнал остановиться. Отряд замер, растворился в серых стволах, в пятнах теней, в неровностях рельефа. Только собаки в намордниках тяжело дышали, пар валил из ноздрей, но ни одна не издала ни звука – чувствовалась отменная выучка.

– Беккер, докладывай, – прошептал Зибер, когда кинолог бесшумно вынырнул из предрассветных сумерек.

– Передовые посты русских в километре, герр гауптштурмфюрер. Дальше уже деревня Калугово. Но там не пройти. Повсюду прочная оборона. Минные поля и пулеметы.

Франц Зибер кивнул. Он ожидал этого. После взятия Калугинского и выхода к Калугово у Ловца было время, чтобы укрепиться. Особенно после того, как генерал-майор Герхард Бертольд, командир 31-й пехотной дивизии, сдал без боя все немецкие укрепления в районе Зайцевой горы, едва вода после взрыва Милятинской плотины залила окрестности, сделав снабжение его частей невозможным. Оставалось лишь остановиться на безопасном расстоянии и сделать привал, чтобы потом попробовать подобраться поближе к Ловцу под видом своих же десантников, заплутавших в лесу. Впрочем, на это Зибер и рассчитывал с самого начала.

Глава 7

Они подошли к Калугово на рассвете. Весеннее солнце еще не показалось из-за леса, но небо на востоке уже наливалось бледной желтизной, обещая теплый, хотя и облачный день. Снег подтаял за ночь, стал рыхлым, вязким, и лыжи то и дело проваливались в мокрую кашу, оставляя глубокие и отчетливые следы, которые нельзя было не заметить. Зибер чертыхнулся про себя – идеальная маскировка кончилась там, где началась весна. Но отступать было поздно.

– За мной, – прошептал он, переходя на шаг и снимая лыжи. – Цепочкой. Не шуметь.

Они оставили лыжи в кустах, припорошив ветками и мокрым рыхлым снегом, и двинулись пешком, огибая минное поле, которое Беккер со своим псом обнаружил, когда выдвинулся вперед на разведку. Немецкие саперы из группы Зибера, прибалтийские немцы, служившие в Советском Союзе в прибалтийских воинских частях до войны и отлично знавшие русские мины, шли первыми, прощупывая подтаявший снег длинными щупами. Торн и Хельд без намордников бежали впереди саперов, принюхиваясь, но не подавали голоса. Внезапно Торн остановился и сделал стойку, оглянувшись на хозяина.

– Стойте, – прошептал Беккер, поднимая руку. – Впереди противник. Собака почуяла русских.

Зибер подошел ближе, присел в кустах и взглянул в бинокль из-за замшелого валуна. В трехстах метрах на въезде в Калугово темнели брустверы траншей, сложенные из мерзлой земли и снега еще немцами, когда охранная дивизия держала тут оборону вдоль Варшавского шоссе. Над брустверами вился дымок – кто-то грелся у костра, не соблюдая маскировку. Русские чувствовали себя в безопасности в немецких траншеях. И это было плохо. Очень плохо.

– Шкловский, Игнатьев, – позвал Зибер, продолжая смотреть в бинокль. – Вы идете первыми. Без оружия. Руки на виду. Ваша задача – заговорить с ними, выяснить обстановку. Скажете, что наш отряд отстал от своих, блуждали много дней, потеряли связь. Документы покажете. Остальное – ваша импровизация. Мы с группой заляжем в ста метрах. Если что пойдет не так – прикроем огнем. Но постарайтесь не облажаться.

– Понял, герр гауптштурмфюрер, – сказал Шкловский, снимая автомат и передавая его Гансу Фостеру.

Его лицо, обычно насмешливое, стало серьезным, даже мрачным. Он понимал, что сейчас начнется самая опасная часть их миссии. Импровизация на вражеской территории – это не то же самое, что импровизация на карте в собственном штабе. Тут ошибка стоит жизни.

Игнатьев тоже отдал оружие. Он поправил маскхалат, одернул гимнастерку, проверил чужой партбилет с переклеенной фотографией во внутреннем кармане. Потом кивнул Шкловскому.

– Пошли, Борис Сергеевич. Прикинемся красными. Сыграем роли, как в старые добрые времена в разведке. Ты – командир роты, я – политрук. Только без лишней театральности. Большевики этого не любят. Лучше уж выглядеть грубыми и неотесанными болванами с которых взятки гладки.

– Без театральности вполне обойдемся, – усмехнулся Шкловский. – Я сам не люблю театр. Пошли.

Они вышли из-за валуна, подняв руки вверх, и медленно, не торопясь, пошли к траншеям. Снег тревожно хрустел под ногами. Граф Игнатьев шел чуть впереди, Шкловский – сзади и справа, как положено: политрук и командир – рядом.

– Стой! Кто идет? – раздалось из траншеи. Голос был молодой, но твердый, без нервозности.

– Свои! Командир роты Кукушкин и политрук Савченко! – крикнул граф Игнатьев, стараясь говорить с едва заметным южным акцентом – так говорят в Ростове-на-Дону, где он родился и вырос до революции, где служил его отец, пока большевики не пришли к власти и не расстреляли его, как белого полковника, не желающего переходить на службу к красным. – Десантники из 4-го корпуса. Отбились от своего полка. Неделю блуждали по лесу.

– Заплутали, значит, совсем, товарищи командиры? – из траншеи показалась голова в ушанке. Лицо молодое, лет двадцати трех, с резкими, грубыми чертами, с внимательными серыми глазами, которые сразу оценили идущих – их одежду, отсутствие оружия, их усталые немолодые осунувшиеся лица. – Вы откуда? И чего руки подняли в гору, точно в плен сдаетесь?

– 8-я воздушно-десантная бригада, – ответил Шкловский, опуская руки и называя ту часть, чьи документы были у них. – 2-й полк, 2-й батальон. Я командир 3-й роты старший лейтенант Кукушкин Анатолий Борисович. Со мной политрук Савченко Дмитрий Сергеевич. Мы попали в окружение под Горбачами. С трудом мы от немцев оторвались и пробились к лесу, чтобы затеряться, сбить погоню со следа. Потому и блуждали. И вот только сейчас вышли к вам через болота. А руки подняли и без оружия подошли, чтобы не пристрелили вы нас случайно. Скажите лучше, где тут штаб?

Из траншеи вылезли еще двое. Один – с автоматом ППШ, другой – с ручным пулеметом ДП-27. Пулеметчик был коренастый, с густой рыжей бородой, в которой запутались крошки махорки. А автоматчик в ушанке внимательно оглядел Игнатьева и Шкловского, потом перевел взгляд за их спины, туда, где в кустах затаилась остальная группа.

– А это кто? Ваши бойцы? – спросил он, кивая в сторону леса. – Сколько вас всего?

– Нас четырнадцать человек. Все, кто остался от роты, – сказал Игнатьев. Врать о численности не имело смысла – их все равно уже заметили и могли пересчитать без труда. – И с нами две служебные собаки. Устали мы, как черти. Неделю не спали толком.

Сероглазый десантник с автоматом, судя по петлицам, – старший сержант, подошел ближе, взял у Игнатьева документы, принялся их внимательно изучать. Потом спросил:

– А что за собаки у вас? У немцев отбили?

– Ну, почему же у немцев? У нас собаки свои, Тимоха и Хулиган. Их самолетом доставили на аэродром в Желанье, – сказал Игнатьев. – Они по следам работают. Помогают в разведке. И мины чуют.

– А у нас в отряде тоже есть своя собака по кличке Афганец, – рыжий пулеметчик усмехнулся, показав щербатые зубы. – Чужаков за версту чует.

Но остальные не расслаблялись. Пулеметчики в гнездах на флангах траншеи слева и справа смотрели выжидательно, с подозрением, и стволы их пулеметов были развернуты в сторону пришельцев. Игнатьев стоял, не шевелясь, стараясь дышать ровно, хотя сердце колотилось где-то у горла. Он знал, что документы подлинные. Он знал, что печати на фотографиях очень похожи на настоящие, что немецкие специалисты поработали на славу. Но знал он и то, что русские особисты иногда задают такие вопросы, на которые нет правильных ответов, потому что правильные ответы знают только те, кто действительно служил в той бригаде, в том батальоне, в той роте.

– 8-я бригада, говорите? – старший сержант поднял глаза. – Командира вашего батальона как зовут?

Шкловский выпалил без запинки, глядя прямо на автоматчика:

– Капитан Калитин Григорий Иванович. Так его звали. Мы с ним из окружения под Знаменкой выходили в феврале. Он погиб под Свиридово, прикрывая отход. Я сам видел, как его тогда немцы скосили из пулемета.

Это была правда. Почти. Калитин действительно существовал, действительно командовал 2-м батальоном 8-й бригады, действительно погиб под Свиридово. Это было зафиксировано в протоколах допросов пленных. Имелись и документы на эту фамилию, изъятые у мертвого капитана. Шкловский выучил биографию Калитина, рассказанную пленными, наизусть, как молитву. Каждую дату, каждый боевой выход, каждое ранение покойного капитана.

Старший сержант помолчал, потом сказал:

– А мы, товарищи командиры, сами тоже из 4-го корпуса ВДВ. Я про ваш батальон слышал. Говорили ребята, что под Знаменкой попали вы в серьезную передрягу. Многие ваши не вышли к своим, – он вернул документы и показал рукой направление. – Можете пройти восточнее, в сторону Долгого. Там сейчас расположение вашего полка. Они наши соседи. Стоят недалеко. Метров триста до их постов всего, не больше.

Игнатьев и Шкловский пошли обратно. Франц Зибер, лежавший в кустах ближе всех, слышал этот громкий разговор. Он не говорил по-русски, но пытался учить язык противника, потому понимал смысл. Пока все, вроде бы, шло по плану. Но не совсем. Русские не собирались стрелять в них. Их пропускали дальше. Документы сработали. Но их не приглашали в расположение отряда Ловца, а отправляли в другое место, где расположился по-соседству тот десантный полк, в котором они числились по документам.

«Ладно, пойдем пока туда, прикинемся своими парнями и отдохнем, а с наступлением темноты подкрадемся к Ловцу и прикончим его по-тихому», – решил Зибер.

* * *

Выехали уже в сумерках, когда последние отблески заката угасали над горизонтом, подсвечивая багровой полосой низкие тяжелые облака, набухшие весенней влагой. Колонна вытянулась вдоль Варшавского шоссе – теперь уже советского, отбитого у немцев ценой крови, но все еще опасного, потому что лес по обеим сторонам мог таить вражеские засады. Двадцать шесть грузовиков, урча моторами, начали движение на восток. Одиннадцать машин, выделенных для отряда Ловца, груженных людьми, оружием и снаряжением. И пятнадцать санитарных, в которых лежали раненые, ожидавшие долгой дороги в тыловые госпитали.

В голове колонны ехал броневик Угрюмова с крупнокалиберным пулеметом ДШК в башне, чей ствол угрожающе смотрел в темноту. За ним – два грузовика с пулеметчиками Панасюка, в кузовах которых замерли расчеты трофейных пулеметов «МГ». За ними – машины с автоматчиками Смирнова, которые, не смыкая глаз, всматривались в лесную черноту. Потом – санитарные грузовики с брезентовыми тентами и красными крестами на бортах. Мишени для любого нечестного вражеского стрелка, кто не признает правил войны. Но кресты все-таки рисовали, потому что так было положено обозначать санитарный транспорт.

В середине колонны вражеских летчиков, если они все-таки найдут просвет в плотной облачности и атакуют машины, ждал сюрприз. Две зенитные установки счетверенных «максимов» М-4 на двух грузовиках, готовые в любой момент встретить огнем не только самолеты, но и наземного противника. Замыкали колонну еще один броневик БА-10 с 45-мм противотанковой пушкой и двумя пулеметами ДТ-29, грузовики Ковалева с разведчиками и грузовики Горчакова с саперами, которые нагнали отряд уже в Калугово.

* * *

Комиссар Липшиц долго лежал в забытьи после операции. Он то приходил в себя, когда температура спадала, то снова начинал бредить, когда жар усиливался. В бреду он произносил какие-то бессвязные фразы о своем погибшем сыне и о мести фашистам, о партии и Сталине, а потом снова забывался тяжелым сном без единого звука, – как будто проваливался в черную яму, на дне которой не было ни боли, ни мыслей. Со стороны могло показаться, что он уже умер. Но это впечатление оказывалось обманчивым. Его организм боролся за жизнь, как мог.

В очередной раз комиссар очнулся от толчка. Грузовик подпрыгнул на ухабе, и его забинтованную правую сторону груди под ключицей, туго перевязанное правое плечо и правую руку, которая лежала в марлевой перевязи, пронзила острая боль, такая сильная, что на секунду дыхание перехватило. Он застонал сквозь зубы, чтобы не закричать, но сдержался от крика, понимая, что не пристало комиссару орать от боли при других раненых даже в этом состоянии полузабытья. Вместо этого он по-настоящему очнулся и открыл глаза.

Над ним склонилась медсестра. Не Полина и не Клавдия, а другая, совсем молодая, темноволосая с черными глазами, в которых застыла серьезность, не свойственная девятнадцати годам. Это была Валя – та самая, что почти не плакала на похоронах Маши, а очень долго смотрела в одну точку, обхватив плечи руками. Взгляд у нее был слишком серьезный и немного усталый, но руки двигались уверенно, привычно поправляя на комиссаре сползшую повязку.

– Как вы, товарищ комиссар? – спросила она, и в голосе ее прозвучало сочувствие.

– Вроде бы жив, – прохрипел Липшиц, пытаясь улыбнуться. Губы у него пересохли, язык казался деревянным, но он, действительно, почувствовал себя немного лучше. Послеоперационная горячка, кажется, снова оставила его больное тело в покое. – Где мы?

Валя сообщила, продолжая возиться с бинтами:

– Едем по Варшавскому шоссе на восток. Говорят, что в Можайск направляемся. Госпиталь эвакуируют, товарищ комиссар. Приказ сверху.

Липшиц приподнялся на здоровом левом локте, огляделся, хотя каждое движение отдавалось болью в простреленном плече. Кузов грузовика был забит ранеными – человек двадцать, не меньше. Он и еще двое лежали на носилках посередине, привязанных веревками, чтобы не сбивались при тряске, а остальные раненые сидели на лавках вплотную друг к другу, привалившись к бортам, и в их глазах застыла та самая отстраненность, которая бывает у людей, прошедших через боль и потерявших счет времени. Пахло кровью, лекарствами, потом и махоркой – кто-то умудрялся курить, несмотря на запреты, несмотря на Валю, которая сидела на ящике у задней стенки кузова в ногах у Липшица и делала вид, что не замечает дыма, видимо, не желая делать замечания раненым.

В противоположной стороне, в углу, привалившись к кабине, сидел на лавке Чодо Баягиров. Левая рука его была перевязана и подвешена на марле, левое плечо – туго перебинтовано. Глаза эвенка, темные и глубокие, как горные озера, смотрели куда-то в пространство сквозь брезент, сквозь лес, сквозь сгущающуюся темноту вечера, словно он видел то, что другим было не дано. Его лицо, обычно подвижное, живое, застыло в неподвижной маске, и только пальцы здоровой правой руки, лежавшей на колене, чуть заметно шевелились – будто перебирали невидимые четки.

– Чодо, – позвал Липшиц, и голос его прозвучал тише, чем хотелось бы. – Ты как?

– Живой, – коротко ответил боец, услышав комиссара, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.