Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Говорил Чодо Баягиров с легким акцентом, который у него не исчезал даже после многих лет жизни среди русских, и в этом акценте Липшицу почему-то слышались ветры тайги и эхо бескрайних просторов, где человек и зверь словно бы говорят на одном языке, если оба остаются наедине с природой.

Внезапно Чодо проговорил тихо:

– Скоро снова будет бой.

Липшиц насторожился. Он знал Чодо – не обычный охотник-эвенк, он шаман по крови с каким-то своим особым чутьем. А таких людей редко обманывают их ощущения. Если Чодо говорит «скоро будет бой» – значит, он что-то чует. Словно умная собака, которая может завыть перед землетрясением, предупреждая хозяев о приближении беды.

– Какой бой? – спросил Липшиц, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все сжалось от дурного предчувствия. – Разве дорога до Юхнова уже вся не наша? Мы же отбили все это шоссе. Немцев от дороги достаточно далеко отогнали.

– Дорога наша, – согласился Чодо, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое – то ли насмешка, то ли сожаление. – А лес вдоль нее – пока их. Там немцы еще остались. Немало их вокруг дороги попряталось.

– Откуда ты знаешь? У тебя что, своя собственная разведка? – спросил Липшиц, но Чодо уже отвернулся к борту и больше не отвечал. Только пальцы его правой руки продолжали свой странный перебор, будто считали чьи-то жизни.

Глава 8

Весенняя ночь начала апреля, пахнущая талым снегом и прелой землей, опустилась на Варшавское шоссе. Колонна машин отряда Ловца ползла на восток, выставив приборы затемнения на фары – получались узкие щелочки света, едва освещавшие разбитое дорожное полотно и регулярно выхватывающие из темноты остовы сгоревшей техники, торчащие по обочинам. В открытых кузовах тряслись бойцы, сжимая оружие. В санитарных грузовиках под брезентовыми тентами стонали раненые.

От Калугово до Юхнова им предстояло преодолеть чуть больше полусотни километров. Не так уж много для автотранспорта в обычных условиях, когда есть хороший асфальт и приемлемая видимость. Но не тогда, когда над дорогой висит ночной туман, а дорожное полотно представляет собой кашу из грязи и таящего снега, накиданную толстым слоем поверх ям, воронок от снарядов и мин, а также прочих колдобин, встречающихся на дороге почти повсеместно.

Ловец сидел в кабине головного грузовика рядом с молоденьким водителем, держа рядом с собой винтовку «СВТ» с оптикой. Афганец лежал у его ног, кое-как забившись в тесное пространство. Положив морду на лапы, пес пытался спать под гул мотора. Впереди, метрах в двадцати, в тумане в слабеньком свете затемненных фар маячила корма броневика Угрюмова.

– Ветров, свяжись с Угрюмовым, – сказал Ловец в открытое заднее окошко кабины своему радисту, сидевшему в кузове. – Пусть увеличит скорость. Слишком медленно ползем.

Радист передал, и вскоре скорость движения увеличилась, но не сильно. Тяжелый головной броневик с накладными гусеницами на задних колесах все равно ехал не быстро.

Ловец глянул на карту. Они недавно проехали Людково и приближались к мосту через речку Пополта, а это означало, что до Юхнова оставалось не более тридцати километров. Но, странное дело, навстречу перестал попадаться транспорт. Хотя, обычно, войска перегоняли как раз в темное время суток. И на душе у Ловца было тревожно. К тому же, вдоль дороги на некотором удалении что-то горело, а подальше и вовсе то с одной, то с другой стороны были видны отсветы ночных боев: осветительные ракеты и вспышки выстрелов. Немцы из 12-го армейского корпуса явно не сидели в окружении, сложив руки и приготовившись сдаваться в плен. Они продолжали воевать, пытаясь прорваться к дороге, чтобы соединиться со своими по другую ее сторону. Ведь стремительно наступающие вдоль шоссе советские части разрезали немецкую группировку на две части. Большая часть осталась севернее от дороги, отойдя к линии Ключи – Тыновка – Хорошилово. А меньшая удерживала деревни Карпово и Сицкое южнее трассы. По докладам выходило, что немцев там здорово прижали, отогнав от дороги, но непонятно, насколько далеко на самом деле?

* * *

Франц Зибер лежал в снегу на обочине, вжимаясь в замшелую кочку, и смотрел в бинокль на дорогу. Слева и справа в лесу затаились его люди. Все в советской десантной форме, с советским оружием, с советскими документами. Две собаки в намордниках тоже прижимались к земле, повинуясь командам своих дрессировщиков и не издавая ни звука. Даже Торн, обычно немного беспокойный из-за своей хромоты, замер, чувствуя напряжение хозяина.

Прошло уже шесть часов с того момента, как они миновали пост советских десантников в Долгом. Шесть часов, за которые Зибер успел пересечь линию шоссе, найти окруженцев, договориться с ними и подготовить засаду. Шесть часов смертельного риска, когда одна ошибка, – не тот поворот, не тот ответ патрульному, слишком громкий лай собаки, – могла стоить жизни им всем.

Но они прошли. Потому что Зибер был лучшим: он всегда так считал, ставя себя выше других.

* * *

Шифровка пришла почти сразу после того, как они отошли от поста у Калугово. Радист Акель Мяги, прижав наушники к ушам, слушал долго, записывая цифры карандашом в блокнот на коленке. Потом он расшифровал сообщение и повернул к Зиберу бледное лицо. В свете тусклого пасмурного дня оно казалось восковой маской.

– Герр гауптштурмфюрер, сообщение от штурмбанфюрера Хорстера.

– Читай, – Зибер не повысил голоса. Он вообще редко повышал голос на подчиненных. Это он считал признаком слабости.

– Агент Хорстера, внедренный в штаб русского майора Жабо, доложил: отряд Ловца сегодня вечером будет сопровождать колонну раненых из Калугово в Юхнов. Пятнадцать санитарных грузовиков и сильное охранение. Хорстер приказывает организовать перехват на участке шоссе у реки Пополта. И еще… – Мяги замялся.

– И еще что? – голос Зибера стал холоднее.

– Хорстер приказывает соединиться с нашими войсками, которые остались в окружении южнее шоссе. Остатки 131-й пехотной дивизии. Они должны поддержать нас огнем, а мы должны помочь им прорваться через шоссе.

Зибер обдумывал новости несколько секунд. Потом взял карту, развернул ее на советской сумке-планшете, и внимательно вгляделся, нашел реку Пополта, пересекающую Варшавское шоссе. Там находился мост. Если его взорвать вместе с головной машиной, а потом подорвать и замыкающую, то колонна не сможет ни получить помощь, ни прорваться вперед. А развернуться ей будет почти невозможно. И тем, кто поедет в этой колонне, останется только сражаться или умирать.

– Передай Хорстеру: «Принято. Работаю». И запроси координаты окруженцев, пароли и частоты для связи с ними.

Франц не стал задавать лишних вопросов. Не спросил, кто этот агент в штабе Жабо? Как он там оказался? Откуда у Хорстера такие агенты, и почему русские до сих пор не раскрыли его сеть? Зибер не любил проявлять любопытства. Он просто делал свою работу. Зибер старался не размениваться на лишнюю рефлексию. За время службы он хорошо уяснил, что на войне нужно четко выполнять приказы командиров. И желательно не задавать лишних вопросов.

* * *

Они снова надели лыжи и двинулись вперед через лес, обходя русские посты по опасным болотам, где наст еще держал, но под ним уже вовсю чавкала весенняя жижа. Зибер шел первым, широкие охотничьи лыжи несли его почти бесшумно. За ним, вытянувшись цепочкой, – остальные. Собаки были уже без намордников, чтобы могли вовремя учуять опасность. Они бежали сбоку, принюхиваясь к ветру.

– Герр гауптштурмфюрер, – прошептал Беккер, догоняя его. – Торн беспокоится. Чует что-то впереди.

Зибер поднял кулак. Отряд замер. Он достал бинокль, всмотрелся в серую мглу утреннего леса. Метрах в двухстах на просеке двигались фигуры. Русские. Патруль. Восемь человек. Шли расслабленно, с автоматами на ремнях за спиной. Видимо, чувствовали себя в безопасности.

– Игнатьев, Шкловский, – позвал Зибер. – Ваш выход.

Оба ряженых белоэмигранта вышли вперед, поправили форму, тоже убрали оружие за спину. На лицах – никакого волнения. Только легкая усталость людей, которые «долго блуждают в лесу». Игнатьев даже придумал историю: идут в штаб с донесением от разведки батальона. Ничего особенного. Рутина войны.

– Пошли, граф, – сказал Шкловский. – Смотрите им в глаза и улыбайтесь. Большевики любят, когда свои им улыбаются. Это их сразу расслабляет. А хмурый вид их, наоборот, бесит.

Они вышли на просеку. Командир советского патруля, молодой сержант с веснушчатым лицом, поднял руку и крикнул:

– Стой! Кто идет?

– Свои! Хто же исчо? – Игнатьев специально говорил с небольшим украинским акцентом – так говорили многие в его родном городе, в Ростове-на-Дону. – Батальонная разведка. Разведывательный взвод. Идем в штаб с донесением.

– Документы, – сержант протянул руку.

Игнатьев показал красноармейскую книжку, партбилет, удостоверение. Шкловский – свои. Сержант рассматривал внимательно, сравнивал фотографии с лицами. Остальные стояли поодаль, но оружие в боевое положение из-за спин не перекидывали.

– Ладно, – сержант вернул документы. – Проходите. Только осторожнее. Говорят, немцы за шоссе снова забаловали. Отсюда до них километров пять.

– Спасибо, браток, – Шкловский улыбнулся, хлопнул сержанта по плечу. – Удачи вам, ребята!

Они прошли. Зибер, наблюдавший из укрытия, выдохнул. Еще один барьер взят. Русские доверчивы – это их слабость. Они верят своим. Они не ждут предательства от людей в собственной форме.

* * *

Окруженцев нашли после полудня. Они затаились в старом торфяном карьере, заросшем сосняком и березняком. Сто сорок семь человек – остатки батальона 131-й пехотной дивизии, отрезанные от основных сил вермахта при прорыве русских вдоль Варшавского шоссе. Несколько дней они держались без всякого снабжения, питаясь кониной – своих же лошадей, тянувших пушки, им пришлось пустить под нож. Но боевой дух у батальона еще оставался. Это были солдаты не из тех, кто сдается при первой возможности.

Зибер вышел к ним без оружия и с поднятыми руками. Его встретили тремя пулеметами «МГ-34», направленными с разных сторон. Ему явно не доверяли, хотя, пока подходил, он громко кричал по-немецки, что он свой.

– Я гауптштурмфюрер Франц Зибер, особая группа службы безопасности! У меня приказ! Не только от моего штурмбанфюрера, но и от генерала Вальтера Моделя! Мне срочно нужен ваш командир!

Наконец из-за спин солдат вышел гауптман. Худой немолодой высокий человек с лихорадочным блеском в глазах и с окровавленной повязкой на раненой левой руке. Но держался он прямо. Чувствовалась выправка старого вояки. Бертольд Кранц, командир 3-го батальона 431-го пехотного полка. Кадровый офицер старой школы.

– Документы, – сказал Кранц, не опуская своего пистолета «Парабеллум».

Зибер протянул удостоверение СС, приказ из штаба Моделя, предписание с подписью Хорстера. Кранц документы изучал долго, потом поднял глаза. В них не было доверия – только усталая готовность умереть, когда он проговорил:

– Объясните, герр гауптштурмфюрер, почему вы в русской форме? И почему я должен верить, что вы – не ходячая провокация русских?

– Вам мы радировали несколько раз секретным кодом. Но вы почему-то не отзывались. А верить вы мне должны, потому что я немецкий диверсант, а русские, знаете ли, не распознают умелых диверсантов, одетых в их форму, – Зибер усмехнулся. – Это я проверил на их патрулях сегодня утром. Что касается возможности провокации, то она была бы слишком сложной, герр гауптман. Чтобы подделать такие документы, печати и подписи, нужны агенты в штабе и недели работы. Проще здесь всех перестрелять издалека. Из орудий.

– Я не могу проверить ваши слова про секретный код. Наша последняя радиостанция вышла из строя, а последний радист убит. Но я имею право арестовать вас до выяснения всех обстоятельств, – сухо сказал Кранц.

– У вас что, есть время на это? – снова усмехнулся Зибер. – У вас есть два дня, не больше, а потом русские прочешут этот лес большими силами и перебьют всех, кто тут прячется. Вы хотите погибнуть так глупо?

Кранц молчал. Солдаты за его спиной переглядывались, сжимали оружие, готовые начать стрелять по команде.

– Я предлагаю вам не умереть и не сдаться, а послужить еще Германии, – продолжил Зибер. – Сегодня ночью по шоссе пойдет русская колонна. Там будут санитарные грузовики, танков нет, бронемашин – одна или две. Достаточно сильное охранение, но у нас есть сюрприз. Мы взорвем мост через реку Пополта, чтобы отсечь помощь со стороны Юхнова. А еще подорвем фугасы и ударим из засады. Вы прикроете наши фланги и не дадите русским разворачивать машины. Взамен я помогу вам после боя выйти через леса и болота к основным силам 12-го корпуса к северу от шоссе. А если даже кто-то из вас и погибнет в бою, то умрет не как крыса в норе, а как храбрый немецкий солдат.

Кранц опустил пистолет. Гауптман повернулся к своим людям, посмотрел на них – на грязные лица, обмороженные носы и уши, усталые глаза.

– Я спрашиваю вас, солдаты, – сказал он громко. – Кто хочет умереть в бою?

Повисла тишина. Потом один голос, хриплый, но не сломленный ответил:

– Я!

Потом – еще один. И еще. И еще.

– Мы прикроем, – сказал Кранц, поворачиваясь к Зиберу. – Мои солдаты полны решимости.

Зибер кивнул, вгляделся в лица солдат, измученных тяготами войны на холодных русских просторах. Внутри у него что-то дрогнуло. Но только на мгновение. Он задавил это чувство, как всегда, говоря себе, что жалость – это слабость. А слабость – это смерть.

* * *

Мост через реку Пополта был старым, еще дореволюционной постройки. Клепаные балки, каменные быки, деревянный настил – его сожгли в сорок первом, потом наспех восстановили, чтобы пропустить технику. Потом еще раз взорвали бомбами и снова починили. Теперь по нему проходили не только грузовики, а даже танки.

Стемнело быстро. Мартовские сумерки сгустились в черную ночь, когда туман поднялся от реки, затянув дорогу молочной пеленой. Зибер смотрел, как Петраускас и Отто Тильд скользят к мосту. Часовые – двое, грелись у железной бочки с углями, привалившись спинами к парапету. Тильд подполз бесшумно, замер в трех метрах от них, припал к земле. Он выждал, когда ближайший часовой отвернется в другую сторону, потом выскочил со штыком.

Тильд с разбега пырнул часового в спину. Бил сильно и точно, стремительным отработанным движением. Попал прямо в сердце, с силой провернув штык. Этот часовой даже не вскрикнул, упав замертво. Второй дернулся, схватился за автомат, но Петраускас тоже зашел со спины и уже был рядом. Его нож глубоко вошел под ребра, и тело второго часового обмякло, сползая на парапет. Раздался лишь тихий хрип умирающего. Обошлись без единого выстрела.

Петраускас работал быстро. Два заряда под быки, третий – под центральную ферму. Детонаторы на радиоуправлении – небольшой приемник на батарейках, спрятанный под балкой. Над водой протянулись тонкие провода антенны, но в темноте, да еще и в тумане их было не разглядеть. Зибер кивнул, когда минер и Тильд вернулись, вытирая руки от грязи и крови.

Петраускас доложил:

– Готово, герр гауптштурмфюрер. Рванет – полмоста в реку улетит. Ни одна машина не проскочит.

– А теперь заложить фугасы, – приказал Зибер.

* * *

Зибер принял меры для изоляции поля боя и после этого ждал в темноте, затаившись в сугробе у дороги под покровом тумана. Марево, висящее в ночном воздухе, ограничивало обзор парой сотен метров. Тем не менее, в бинокль он четко видел, как из-за клочьев тумана вынырнул броневик с крупнокалиберным пулеметом. За ним – грузовики. Много грузовиков.

– Не стрелять и не взрывать до моей команды, – приказал Франц. – Пропустить броневик на мост. Подорвать первым. Потом взорвать первый фугас и бить по середине колонны. Стрелять сперва по грузовикам с пулеметами, потом по санитарным машинам. Пусть они загорятся. Заодно и подсветят нам местность. Как только остановятся или попытаются удрать, взорвем второй фугас сзади колонны. А потом в суматохе мы ворвемся и устроим русским избиение. И я постараюсь найти Ловца и взять живьем.

Рядом под маскировочной сетью зашевелился гауптман Кранц, опытный артиллерист, лично командовавший батареей из своих двух пушек. Он сказал:

– Хорошо. Начинаем по вашей команде, герр гауптштурмфюрер.

Зибер кивнул. Он смотрел, как передний броневик прополз мимо, урча мотором, направляясь прямо туда, где минер фельдфебель Виктор Петраускас заложил фугас между двумя подбитыми и обгоревшими танками, застывшими по двум сторонам шоссе. Но броневик благополучно миновал это место, направляясь к мосту. За броневиком потянулись грузовики с бойцами. А потом – санитарные машины с красными крестами на бортах.

«Наплевать на раненых, – подумал вдруг Франц. – Это война. А раненые – такие же солдаты. Я тоже – солдат. Но я должен победить русских, если не хочу, чтобы они победили меня. Потому я должен действовать беспощадно».

Он поднял руку. И резко опустил, скомандовав открыть огонь:

– Feuer!

Глава 9

Когда начало смеркаться, Петр Николаевич Угрюмов поправил кобуру с пистолетом «ТТ», перекинул через плечо ремень полевой сумки-планшета и вышел на крыльцо почтовой станции в Калугово. Весенний воздух пах талым снегом, прелой прошлогодней листвой, открывшейся на прогалинах, и дымом от костров и горящих складов, которые подожгли немцы, отступая от шоссе. Впрочем, теперь это были уже советские склады со всем тем содержимым, что все-таки не сгорело.

– Значит, снова расстаемся, товарищ майор государственной безопасности, – сказал майор Жабо, протягивая руку. – Удачи вам!

– И вам не хворать, Владимир Владиславович, – Угрюмов пожал его широкую ладонь, задержал руку чуть дольше, чем обычно. – Укрепляйте пока оборону вдоль железной дороги вместе с вашими партизанами. До дальнейших распоряжений. Немцы еще попытаются вернуть позиции.

– Не вернут, – Жабо усмехнулся, поправил съехавшую на затылок ушанку. – Не на тех напали.

Угрюмов кивнул. Он давно не любил пафосные прощания, за долгие годы службы в органах привык, что бывает и так, что хорошего человека видишь в последний раз. Он спустился с крыльца, прошел мимо грузовиков, где бойцы отряда Ловца заканчивали погрузку – ящики с патронами, снаряжение, продукты, трофейное оружие. Он увидел Клавдию, которая проверяла санитарную сумку, потом посмотрел на Ловца, стоявшего у грузовика с винтовкой в руках. Рядом увидел пса Афганца, который сидел у ног хозяина и внимательно смотрел на Угрюмова своими умными, почти человеческими глазами.

– Петр Николаевич, – окликнул его Ловец. – Вы в головной броневик не садитесь. Это может быть опасно. Вдруг дорога заминирована или где-то засада? Давайте лучше в мой грузовик. А я в кузов залезу. Там у меня Ветров с рацией – если что, сразу помощь вызовет.

Угрюмов лишь усмехнулся:

– Со мной все будет в порядке, Николай. Я тертый калач. И у меня в машине сейчас полный экипаж. Кроме меня в броневике водитель, пулеметчик и радист. Так что в дороге связь будем держать постоянно, – Угрюмов открыл дверцу своего броневика – старого, избитого осколками, но достаточно надежного БА-10, оборудованного недавно крупнокалиберным пулеметом ДШК вместо штатного вооружения. Внутри пахло горячим маслом, железом и потными носками. Водитель Костя Тимофеев, молодой сержант, выпускник танковой школы, заимел привычку спать в боевой машине в спальном мешке, развешивая на руле свои носки.

– Тимофеев, – позвал Угрюмов. – Подъем. Едем.

– Есть! – крикнул водитель, словно бы и не спал.

Он тут же встрепенулся, протер глаза, вылез из спального мешка, быстро скатал его, засунув под сидение. Натянул носки на ноги и танковый шлем на голову. Потом он сунул ноги в ботинки и пошел заводить двигатель кривой ручкой. Сапоги и портянки Тимофеев терпеть не мог, а Угрюмов позволял ему некоторые вольности.

Услышав приказ командира, подтянулись и остальные. Рядом с броневиком уже стоял пулеметчик – сержант Алексей Савкин, невысокий, с рябым лицом и широкими плечами. Он залез внутрь, проверил крупнокалиберный ДШК в башне, передернул затвор, дослал ленту. Радист Василий Родионов, старший сержант, тоже занял свое место. Угрюмов устроился на командирском сидении и сказал им:

– Савкин, смотри в оба. Глаза от дороги не отрывай. Немцы, они хитрые, сюрпризы на дороге могут устроить. А ты, Родионов, будь постоянно на связи с машиной майора Епифанова.

– Есть, – коротко проговорил радист.

– Не впервой, буду глядеть внимательно, – ответил пулеметчик, выглядывая из открытого люка в башне, позаимствованной от легкого танка.

Наконец двигатель завелся. Водитель забрался внутрь, захлопнул за собой тяжелую бронированную дверцу. Броневик взревел мотором, повинуясь педали газа. Остальные бойцы тоже быстро рассаживались по машинам. Вскоре по рации Ветров передал: «Колонна к движению готова!» И через несколько минут машины одна за другой начали вытягиваться на Варшавское шоссе, уходя на восток, в темноту.

* * *

Колонна ползла медленно – разбитое шоссе, воронки от бомб и снарядов, обгоревшие остовы танков, бронетранспортеров и грузовиков на обочинах. Затемненные фары выхватывали из темноты только узкую полосу дороги, и в вечернем тумане Угрюмову казалось, что они едут сквозь вату – плотную, черную, давящую. Тимофеев вел машину осторожно, вглядываясь в дорогу и стараясь аккуратно объезжать ямы. Потому двигались медленно, делая не больше двадцати километров в час.

Угрюмов тоже всматривался вперед и прислушивался к своей интуиции. Где-то глубоко внутри, на уровне инстинкта, что-то не давало покоя. Он знал, что на войне не бывает все гладко. Саперы генерала Новосельского докладывали, что прочесывали дорогу до моста через речку Пополта. Что шоссе на участке ответственности 146-й дивизии полностью разминировано. Но это было еще днем.

А в темноте многое могло измениться. Хотя к дивизионным саперам у него претензий не было. Они работали грамотно. Их командир, капитан Романов, был опытным спецом, прошедшим Зимнюю войну с финнами. Но профессиональное чутье, которое копилось в контрразведчике годами, шептало: «Не расслабляйся. Смотри в оба. Враг умен. Враг хитер. Враг не сдался, он просто затаился».

– Савкин! – крикнул Угрюмов в башню. – Что видишь?

Тот доложил:

– Вижу дорогу и туман. На обочинах разбитые машины и никого нет. Вдоль дороги деревья вырублены. Только метрах в пятидесяти от шоссе начинается лес.

– Смотри внимательнее. Немцы могут быть в лесу.

– Есть, тащ майор! – выкрикнул пулеметчик.

Слышно было только, как гудит мотор и дребезжит что-то в подвеске броневика на ухабах, и как завывает ветер в смотровых щелях.

* * *

Они уже проехали больше трети пути и приближались к мосту через Пополту. Угрюмов уже проезжал по нему, когда ехал в Калугово со стороны Юхнова. Мост был старый, дореволюционной постройки. Его взорвали красноармейцы при отступлении к Москве осенью 1941-го. Но немцы восстановили его. Потом мост бомбили не один раз, но его чинили снова и снова. Заложили взрывчатку немцы и когда бежали отсюда совсем недавно. Но взорвать как следует не смогли: сдетонировала только часть взрывчатки. И саперы быстро привели переправу в порядок, укрепив ее для переброски войск по шоссе на запад. Мост снова стоял, как был: старый, но крепкий. Но что-то казалось не так. Угрюмов прильнул к смотровой щели. Часовых на мосту почему-то видно не было.

– Тормози, – сказал Угрюмов вдруг, и голос его стал жестким.

– Зачем, тащ майор? – Тимофеев удивленно посмотрел на командира. – Мост лучше проскочить на скорости.

Но Угрюмов повторил:

– Тормози сейчас же! Перед мостом езжай медленно.

Броневик сбросил скорость в последний момент и затормозил почти у самого въезда на мост.

Угрюмов прильнул к смотровой щели. Мост был пуст. Ни часовых, ни поста. В темноте, окутанной туманом, он казался безжизненным – только речка шумела внизу, и туманное марево клубилось над дощатым настилом в слабом свете затемненных фар.

– Где часовые? – спросил Угрюмов, и в голосе его зазвенел металл. – На мосту пост охраны. Должны быть часовые. Где они? Савкин, видишь кого-нибудь?

Пулеметчик из башни ответил:

– Нет никого.

– Может, по нужде отошли? – предположил Тимофеев.

– Не уходят часовые с поста все вместе, – буркнул Угрюмов.

Он почувствовал, как по спине побежал неприятный холодок, и приказал:

– Тимофеев, газ еще убавь. А ты, Родионов, передай Ловцу: часовых на мосту нет, выясняем ситуацию. Пусть замедлятся и приготовятся к неожиданностям. У моста может быть засада.

Радист кивнул, забормотал в рацию. Броневик еще сбавил скорость и очень медленно начал въезжать на мост. И тут интуиция закричала Угрюмову об опасности по-настоящему. Двухсотлитровая металлическая бочка, стоявшая при въезде на мост, все еще дымилась, наполненная тлеющими углями. Возле нее должен был греться караул, но часовых по-прежнему нигде не было видно. Лишь когда подъехали совсем близко, в тусклом свете затемненных фар стали заметны на бочке какие-то бурые пятна.

– Назад! – заорал Угрюмов, поняв, что видит брызги крови на бочке. – Тимофеев, задний ход! Скорее!

Но водитель уже не успевал.

* * *

Взрыв ударил снизу и спереди. Мост впереди встал на дыбы. Броневик подбросило, мотор взвизгнул, железяки заскрежетали, и мир для Угрюмова раскололся на миллион осколков – свет, тьма, резкие звуки и потом тишина. Его швырнуло головой о броню, и он провалился в черную яму, на дне которой не было ничего – ни боли, ни мыслей, ни времени.

Он не знал, сколько прошло – секунда, минута, час. Пришел в себя от того, что кто-то тряс его за плечо. Голос – далекий, глухой, как из бочки, кричал словно откуда-то издалека:

– Товарищ майор госбезопасности! Вставайте! Немцы!

Угрюмов открыл глаза. Мир плыл, двоился, троился. Перед ним была многотонная туша броневика – перевернутая на бок, горящая, с пробитым боком и развороченным моторным отсеком, принявшем на себя основной удар. Рядом – лицо Савкина, залитое кровью из рассеченного лба.

– Где Тимофеев? – прохрипел Угрюмов.

– Убит, товарищ майор. Мост взорвали. Он рухнул. Нас отбросило назад. Двигатель в хлам. Я вас вытащил. Родионов помогал, но его застрелили. У немцев пулеметы и пушки. Бьют из леса.

Преодолевая тошноту, Угрюмов приподнялся на локте и огляделся. Они находились на обочине недалеко от моста. На дороге перед ними горели машины, стреляли пулеметы, автоматы и винтовки, взрывались снаряды и гранаты – колонна попала в засаду, но пыталась отбиваться. Рядом с грузовиками на шоссе лежали убитые. А немцы, казалось, били со всех сторон: из леса, из-за сгоревших танков, из кюветов. В тумане и дыме трудно было сразу разобраться с системой огня. К тому же, над подбитыми грузовиками дым быстро сгущался. Похоже, в ход пошли еще и дымовые шашки.

– Скорее! – заорал Савкин, подхватывая Угрюмова. – Надо в укрытие!

Пулеметчик, оставшийся без пулемета, потащил его к придорожной канаве, где уже залегли несколько бойцов из отряда Ловца. Пули свистели над головой, высекая искры из камней, сбивая кору с деревьев. Угрюмов, превозмогая тошноту, выхватил из кобуры свой пистолет «ТТ». Слабое оружие для серьезного боя, но лучше, чем ничего.

* * *

Ловец видел, как перед мостом броневик Угрюмова замедляет ход.

– Командир, – раздался голос Ветрова из кузова. – Радист Угрюмова на связи. Говорит, что перед мостом нет часовых. Возможна засада.

Попаданец нахмурился. Угрюмов сказал ему перед поездкой, что путь свободен и безопасен, а немцы далеко отогнаны от шоссе на всем протяжении. А теперь, похоже, все изменилось… Он не успел додумать, как взрыв впереди разорвал ночь пополам. Потом раздался еще один – сзади.

Грузовик подбросило, Ловец ударился головой о крышу кабины, прикусил язык до крови. Афганец взвизгнул, но не от боли – от ярости. Но рефлексы сработали. Попаданец мгновенно распахнул дверь и выскочил наружу, упав в дорожную грязь и перекатившись. Пес выскочил за ним, оскалился, и Ловец на мгновение увидел в его глазах не собачью злобу, а холодную человеческую ненависть к врагам.

– Засада! – заорал Ловец. – Всем из машин! В канавы!

Пули уже свистели над головой. Длинные очереди с двух сторон, перекрестный огонь пулеметов. Где-то недалеко из леса били и пушки. Ловец упал в подтаявший снег, превратившийся в грязную кашу, перекатился за пробитое колесо грузовика, приложился к винтовке, заглянул в оптику. В тумане немцев было не видно. Но вспышки выстрелов показывали, что засели они на краю леса с южной стороны от шоссе.

Он поймал в прицел сноп огня от ближайшего пулемета и выстрелил туда, где по его расчетам находился немецкий пулеметчик. Вражеский пулемет заглох, а Ловец сменил позицию и успел оглядеться. Первое, что бросилось ему в глаза в свете горящих машин колонны – броневик Угрюмова, лежащий на боку перед самым мостом, которого больше не было. Передний пролет рухнул в реку. Броневик замер на самом краю провала уродливой горящей тушей, его мотор и передний мост вырвало взрывом, а башня сдвинулась набок. И Ловец понял, что командование обороной остатков колонны ему придется срочно брать на себя.

* * *

Ловец действовал на автомате. Ему сразу вспомнилось все: училище, спецподготовка, Бахмут. В голове защелкали команды, как в счетной машинке: «Классическая засада. Фланговый обстрел. Два направления атаки. В голову колонны и в хвост. Мост уничтожен – вперед пути нет. Развернуться под огнем не дадут. Будут добивать. Принимать решение надо немедленно».

– Смирнов! – заорал он. – Автоматчики – в лес, на правый фланг! Подберись к немецким орудиям и заткни их! Живо!

Младший лейтенант госбезопасности, уже выскочивший из грузовика со своим взводом, свистнул своим – и двадцать человек исчезли в тумане, стреляя на ходу.

– Ковалев! Где Ковалев?

Никто не ответил. Ловец понял – разведчиков не докричаться. Или они уже в лесу, или… Он отогнал мысли о худшем.

– Панасюк! Пулеметчики – занять оборону на левом фланге! Огонь на подавление по вспышкам! Отсекать противника огнем. Ветров! Связь со штабом генерала Новосельского! Срочно!

Пулеметчики Панасюка рассыпались между машин – четыре расчета трофейных «МГ-34» и еще столько же с ДП-27. Панасюк сам лег за пулемет, передернул затвор, дал длинную очередь в сторону леса, откуда немцы уже рванули в атаку цепью, чтобы добить колонну. Ловец услышал крики на немецком и понял, что старшина попал.

Но радость была недолгой. Из леса с правого фланга снова ударила пушка. Снаряд попал в грузовик со взрывчаткой саперов Горчакова. Тот взлетел на воздух, разметав вокруг огонь и осколки. Взрывной волной Ловца, который как раз перебегал за машинами, меняя позицию, отбросило к обочине, он ударился спиной о большой валун и на секунду потерял ориентацию, но все-таки использовал большой камень, как укрытие.