Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21

Ловец влетел в избу, а Клавдия застыла перед ним с пистолетом в руке над трупами. У ее ног валялись несколько немецких солдат.

– Коля! – крикнула она. – Я застрелила их!

Она запнулась, опустила пистолет, зарыдала, дрожа всем телом. Ловец подскочил к ней, обнял, прижал к себе.

– Они хотели меня убить, – прошептала она сквозь слезы. – Но я не далась…

– Правильно сделала, – сказал он. – Главное, что ты жива!

Ловец держал ее в объятиях, чувствуя, как дрожит ее тело, как часто стучит сердце. И в этот момент он услышал какой-то звук наверху, на чердаке. Скрип досок. Он поднял голову и замер. Что-то было не так. Слишком легко все прошло. Слишком мало солдат Зибер оставил охранять Клавдию.

– Клава, – сказал Ловец тихо, почувствовав неладное. – Отойди от меня к стене. Скорее!

Она не поняла, что случилось, но послушалась, чуть отступив. И в этот момент потолок над ними рухнул.

* * *

Зибер действовал быстро. Еще до того, как началась стрельба, он понял, что Ловец выберет для атаки именно дом с Клавдией внутри. Элементарная ловушка: мышеловка, а внутри – приманка. Простейшая и старая, как мир, но вполне годная. С той лишь разницей, что в роли мыши выступал Ловец, а в роли приманки – его женщина. Но сработать должно.

Пока пленная санитарка оказывала помощь немецким раненым, Зибер отдал приказ двум группам: одной предстояло зайти с тыла, перерезая Ловцу путь к отступлению к берегу реки, вторая заходила с фланга, отсекая Ловца от его людей. Сам Зибер взял с собой ефрейтора Фрица Грубера с двумя другими солдатами, которые ходили в разведку. И они заранее затаились на чердаке в этом доме-ловушке, где должна была начаться самая серьезная заварушка.

На чердаках остальных изб были расставлены пулеметные расчеты. А в самой большой избе, где размещался штаб покойного Кранца, даже удалось сделать что-то вроде дзота в подполе с подвальным окошком, из которого теперь выглядывал ствол пулемета. К тому же, фельдфебелю Векслеру были даны распоряжения заминировать подходы. Но, сделать это полноценно он не успевал, потому что бой начался неожиданно и гораздо раньше, чем предполагали немцы.

«Ты попался, Ловец! Твоя женщина стала приманкой в мышеловке, которую я подготовил для тебя», – думал Зибер, осматривая дранку потолка, прибитую ржавыми гвоздями к чердачным балкам старого дома. Тоненькие дощечки, на которые была нанесена потолочная штукатурка, уже сильно подгнили. А несколько прочных досок лежали на чердаке только посередине. Стоило лишь ступить с них чуть в сторону, – и гарантированно провалишься через потолок в комнату. Этим обстоятельством и решил воспользоваться Зибер, чтобы неожиданно свалиться Ловцу прямо на голову. А возле печной трубы имелась щель, сквозь которую просматривалось кое-что из происходящего внизу в комнате.

Когда первые выстрелы прозвучали снаружи, Зибер уже был на месте. Он сидел на корточках на чердаке, прислушиваясь к звукам боя. Пулеметы застрочили с флангов из леса. Им ответили пулеметные очереди из деревни. А одиночные выстрелы из карабинов и автоматные очереди ударили, казалось, со всех сторон. Судя по интенсивности стрельбы, силы атакующих и обороняющихся казались примерно равными.

По звукам Зибер определил у атакующих шесть пулеметов. Четыре русских ручных «ДП-27» и два немецких «МГ-34». Немцы отбивались из пяти таких-же «МГ». Один – в центре в импровизированном дзоте под штабом, два с правого фланга на чердаках, два – с левого. Обороняющиеся имели преимущество в своих укрытиях.

Но русские атаковали грамотно. Не лезли в лоб на пулеметы, а заходили сразу с трех направлений, быстро приближаясь к крайним избам ползком и короткими перебежками, используя слепые зоны, где не было пулеметного огня. Зибер знал, что главный прорыв будет нацелен Ловцом именно туда, где находится пленная. И потому пулеметы русских так яростно били на подавление, не жалея боеприпасов, которых, наверняка, у них немного.

По лесу много пулеметных лент преследователи вряд ли притащили. А вот у фельдфебеля Векслера много чего было припрятано в этой деревне, которую покойный гауптман Кранц использовал, как свою базу. Потому немцы могли обороняться достаточно долго. Русские рассчитывали незаметно просочиться в темноте. Но у них не вышло.

Как раз в этот момент Векслер, командующий обороной, пока сам Зибер охотился на Ловца, приказал выпустить осветительную ракету. Зибер прильнул к щели между чердачными досками и увидел в ее свете, как сам Ловец бежит к избе с заложницей. Гауптштурмфюрер сразу узнал этого русского по особой манере двигаться. Бежал он быстро, непредсказуемыми зигзагами, умело уходя с линии огня.

Зибер почувствовал, как внутри у него возникает чувство, похожее на уважение. Настоящий профессионал! Такой противник достоин того, чтобы его убил лично он, Франц Зибер. Не какой-то безвестный солдат, а именно он сам!

– Беги, беги, мышка моя, – прошептал он, глядя в прицел, как Ловец стремительно приближается к избе. – Ты почти у цели. Но сегодня я охотник. Я кот, а ты – мышь, идущая в мышеловку!

Зибер нажал на спусковой крючок и выстрелил, прицелившись Ловцу в грудь. Но Ловец, словно бы почувствовав, что он на мушке, снова вовремя ушел в зигзаг, рванулся вбок, и пуля лишь порвала его рукав. Тут произошло неожиданное. Внутри дома внизу в комнате раздались крики, а потом, вместе с выстрелом Зибера, там грохнул пистолетный выстрел, и за ним подряд – еще несколько.

Клавдия нарушила планы. Зибер не ожидал, что пленная медсестра внезапно откроет точный огонь из «браунинга», который умудрится украсть у раненого лейтенанта Бюлера. Гауптштурмфюрер оказался не готов к такой неожиданной перемене роли заложницы, внезапно превратившейся в убийцу его солдат, потому немного замешкался, увидев в чердачное окно, как в дом врывается Ловец. И Зибер снова не успел пристрелить Ловца из своего карабина, как тот уже оказался внутри, потому что Клавдия отворила ему дверь.

* * *

Зибер осторожно переместился и заглянул в щель возле печной трубы, проходящей сквозь чердак. Но Клавдию через эту щель видно уже не было. Она сместилась ко входу в избу, который отсюда не просматривался. А на том месте, где она находилась до этого, валялся на полу окровавленный труп ефрейтора по имени Оскар.

«Черт! Она хитрее, чем я думал, – мелькнула мысль в голове Зибера. – Ты убила моих солдат, предназначенных для того, чтобы сковать Ловца боем перед моим появлением. Но это ничего не меняет. Ты все равно умрешь, Ловец! Ты и твоя женщина». Если поначалу подготовленная ловушка казалась Зиберу вполне надежной, с тремя солдатами внизу, и еще тремя на чердаке с ним самим во главе, то теперь он больше не был в этом уверен.

Тем не менее, он не собирался изменять план. Он поднял руку, готовясь к прыжку. Полевой разведчик Фриц Грубер кивнул, демонстрируя готовность. Двое его стрелков тоже кивнули. Они, пожалуй, были лучшими из всех людей Векслера. Лучшими из худших. Но других под рукой у гауптштурмфюрера просто не имелось. Еще раз взглянув на них, Зибер резко опустил руку.

– Spring! Прыгаем! – выкрикнул он команду.

Он первым спрыгнул с центральных чердачных досок, проломив своим весом тонкую дранку потолка. Его солдаты последовали за ним. И все четверо рухнули вниз в облаке пыли от разлетевшихся кусков потолочной штукатурки и щепок дранки. Но еще раньше, чем они приземлились, Зибер услышал выстрел Ловца и увидел, как один из солдат Грубера падает вниз уже мертвый, сраженный в прыжке пулей в грудь.

Сам Зибер приземлился неудачно. Он задел плечом об край печки, больно ударившись, отчего его карабин опять выстрелил мимо. Пуля просвистела над головой русского, врезавшись в стену. Зибер выругался. Его бесило, что снова так глупо промахнулся. Ловец же сразу выстрелил в еще одного из солдат, убив его наповал пулей в голову.

Русский диверсант оказался даже быстрее, чем ожидал Зибер. Он передернул затвор карабина и выстрелил в Ловца еще раз, пока он не развернул свою длинную винтовку. Но тот уже отскочил в сторону. Зибер опять промазал, а русский, понимая, что не успевает развернуть ствол своей длинной винтовки в тесноте, прыгнул на немца, сбив его с ног. И они сцепились в рукопашной на полу в полумраке среди трупов, крови, пыли и обломков потолка.

* * *

В это время Клавдия пыталась отбиться от Фрица Грубера, который, прыгнув сверху вслепую сквозь потолок, повредил ногу. Во время прыжка он неудачно наткнулся правой ногой на лавку и упал прямо перед ней, но не выпустил из рук карабин. И Клавдия, не раздумывая, выстрелила в него, сразу же бросившись вперед и схватившись свободной рукой за ствол его карабина, не давая целиться в Ловца.

Выстрелы прогремели одновременно. Пуля из карабина ушла в сторону, не причинив вреда Ловцу, а пистолетная пуля перебила Груберу правую руку чуть выше кисти, прошла сквозь нее и застряла в животе. Молодой баварец выпустил карабин. Его пальцы на правой руке перестали действовать. И он больше не мог передергивать затвор. Ефрейтор выглядел напуганным, его левая рука дрожала, когда он пытался зажать рану. А Клавдия тут же попыталась его добить. Не теряя времени, она снова нажала на спусковой крючок пистолета. Но, выстрела не произошло.

В маленьком пистолете закончились патроны. Их в «браунинге» было всего шесть. Для Клавы это стало неприятным сюрпризом. Она не считала свои выстрелы. А Грубер собрался с силами, привстал с пола, намереваясь кинуться к девушке с проворством раненого зверя. В глазах его бушевала ярость, а левой рукой он выхватил нож.

И Клавдия крикнула:

– Коля! Помоги!

Но она тут же подавила страх, взяла себя в руки и замолчала, обернувшись и увидев, что Ловец и Зибер яростно сражаются возле печки. И она видела в свете пламени из открытой печной топки, что Зибер слабеет, а Ловец побеждает, но не может отпустить противника, чтобы тот не вырвался.

Тут раненый ефрейтор, припадая на больную ногу, рванулся к ней, выставив вперед острое лезвие. Клавдия не растерялась – она вспомнила, как учил ее Ловец, как он показывал ей простые приемы самообороны. Она резко отскочила в сторону и ударила немца носком сапога в пах. Противник был ранен и оттого недостаточно проворен. Он взвыл, согнулся, но не собирался умирать. Даже свой нож из руки не выпустил.

Тогда Клавдия схватила тяжелую кочергу, попавшуюся ей под руку прислоненной к стене там, где девушка стояла, и огрела ею немца по голове. Он осел на пол, нож выпал, а она тут же подхватила упавший клинок и всадила ефрейтору в шею сбоку. Грубер захрипел, закатил глаза, схватился за рану, теряя равновесие и сознание. Потом он завалился на спину и затих, захлебываясь собственной кровью. Лишь ноги его несколько раз дернулись в агонии.

* * *

Зибер и Ловец сражались насмерть, не давая друг другу достать ни пистолеты, ни ножи. Их весовая категория оказалась примерно равной. Немец был опытнее и злее в рукопашном бою, но реакция у Ловца все-таки была быстрее. К тому же, он знал некоторые приемы из будущего, которыми не владел немец. Они катались по полу в облаке пыли и дыма, нанося короткие удары головами и коленями, блокируя руки друг друга, пытаясь провести борцовские захваты, стараясь добраться до запасного оружия или до горла противника.

– Ты умрешь! – прохрипел Зибер на ломаном русском, пытаясь извлечь нож из ножен. О том, чтобы выдернуть пистолет из кобуры, он, прижатый к полу, даже уже и не помышлял.

– Ты первый, – ответил русский диверсант, оказавшись сверху и пытаясь пережать горло немцу стволом его же карабина.

Зибер захрипел, лицо его побагровело. Он извивался под Ловцом, пытаясь сбросить его, но тот продолжал давить. Немец чувствовал, как сознание начинает ускользать, как темнеет в глазах. Еще немного – и он умрет здесь, в этой проклятой избе, позорно задушенный собственным оружием.

– Коля! – внезапно раздался крик Клавдии. – Помоги!

Как только Зибер услышал ее голос, он понял, что подходящий момент для перелома ситуации настал. Ловец отвлекся, остановился на мгновение, ослабил давление, повернувшись к своей женщине и оценивая степень угрозы ей. Тогда гауптштурмфюрер сделал последнее отчаянное усилие, извернулся на полу всем телом и сбросил Ловца с себя, а потом тут же поднялся на ноги. Ловец тоже вскочил, готовый продолжить бой. И в руках у него остался карабин Зибера. Вот только, он не знал, что в нем больше нет патронов. А Зибер знал. Потому правой рукой немедленно потащил пистолет из кобуры, посчитав, что успеет убить противника, пока тот поймет, что в карабине патроны закончились. Но Ловец не стал даже пытаться выстрелить, а сразу двинул прикладом, попав Зиберу в правое плечо как раз в тот момент, когда он уже снимал «Вальтер» с предохранителя. Выстрел он произвести не успел, как пистолет от сильного удара полетел на пол.

Зибера от удара даже немного развернуло, но он пережил боль в правой руке, одновременно ударив Ловца левой ногой в промежность. Тот выронил карабин и скрючился от боли, а Зибер успел воспользоваться этой заминкой, вытащив свой большой нож из ножен.

– Умри, русский! – закричал он, бросаясь на Ловца.

В этот момент Клавдия, расправившись с Фрицем Грубером, не раздумывая, бросилась между ними. Она заслонила собой своего любимого, замахнувшись кочергой на немца. Но Зибер ударил не с размаха, а быстрым прямым и коротким тычком. Зибер замер на мгновение, глядя на то, что сделал. Он почему-то все-таки не хотел убивать эту женщину. Он хотел убить Ловца. Но она встала между ними. Она приняла удар на себя. И клинок, предназначенный для Ловца, вошел в ее грудь.

Зибер тут же выдернул нож и резко отступил. Девушка охнула, схватилась за грудь, удивленно глядя на немца. Потом медленно начала оседать на пол, прижимая руки к глубокой ране, откуда хлестала кровь. А Ловец рванулся вперед, тут же выбил нож из руки Зибера ударом ноги. Лезвие отлетело в сторону, звякнув о печку. Ловец попытался выхватить из кобуры пистолет «ТТ», но Зибер тоже ударил ногой, и пистолет вылетел, упав куда-то в груду битой штукатурки и щепок, обрушившихся с потолка. А немец кинулся вперед с кулаками. Ему уже терять было нечего. Но и Ловец сразу ответил тем же. Кулаки летели в лица, ноги наносили удары в корпус. Они кружили, нанося удары, блокируя, пытаясь сломить друг друга.

– Ты не уйдешь отсюда! – закричал Ловец, нанося удар в челюсть.

Зибер пошатнулся, но удержался, ответил ударом ногой по голени. Ловец охнул, покачнулся, чуть согнулся, но тут же выпрямился и ударил снова – собрав всю массу своего тела в прямом ударе, он двинул кулаком с разворотом корпуса прямо в переносицу немцу. Кровь хлынула из разбитого носа Зибера, заливая лицо. Он упал навзничь в нокауте. А Ловец только тут заметил, что Клава тоже упала, и бросился к ней, забыв о противнике.

– Клава! – закричал Ловец. – Клава, нет!

Ловец даже не смотрел в сторону Зибера, лежавшего на полу. Он упал на колени рядом с Клавдией, схватил ее, прижал к себе.

– Держись, милая! – кричал он. – Дыши! Полина сейчас придет с санитарной сумкой! Она поможет!

Клавдия смотрела на него мутными глазами. Ловец зажимал ее рану своими сильными пальцами, но кровь все-равно продолжала пропитывать ее телогрейку, растекаясь по полу темной лужей.

Стрельба снаружи ослабла. И, действительно, в избу вбежала Полина с санитарной сумкой в руках, застав Ловца, стоящего на коленях над Клавдией, которая лежала в луже крови. За минуту до этого Полина почувствовала, что должна быть рядом с Ловцом и, нарушив все его приказы, побежала к этой самой избе, в которую он недавно вошел.

– Клава! – закричала Полина, падая на колени рядом с раненой. – Держись, подруга! Сейчас мы тебя перевяжем…

Глава 22

Санитарный грузовик медленно тащился по разбитому Варшавскому шоссе, где недавно отгремели бои, в сторону Юхнова. Угрюмов лежал на носилках, укрытый старым одеялом, которое пожертвовали госпиталю партизаны. Голова майора государственной безопасности была замотана бинтами. Сквозь повязку проступала розоватая сукровица. Левая рука, перевязанная и зафиксированная лубком из двух дощечек, покоилась поверх одеяла неподвижно, как чужая. Правая, сжимавшая пустую пистолетную кобуру, временами вздрагивала. Майор даже в забытьи не хотел расставаться с оружием, но сержант госбезопасности Савкин, отвечавший за его охрану, предусмотрительно забрал командирский «ТТ», чтобы в бреду Угрюмов, чего доброго, не начал стрелять.

Валя по-прежнему сидела на ящике у изголовья между Угрюмовым, впавшим в забытье, и мертвым комиссаром Липшицем. Ее правая нога, перевязанная выше колена, ныла и пульсировала, но девушка старалась не обращать внимания на боль. Главное, что кость уцелела. Значит, можно и перетерпеть. Другие раненые терпели же как-то.

– Водитель, осторожнее! – все-таки крикнула она в сторону кабины, когда грузовик подпрыгнул на очередном ухабе, и по кузову прокатилась сильная дрожь, отдавшись болью в ее ране.

Рядом с Валей, свернувшись калачиком на подвернутой шинели, лежал забинтованный пес Афганец. Он выглядел неважно. Насколько вообще овчарка может выглядеть плохо: высунул язык, дышал тяжело, почти не двигался, экономя силы. Но его умные глаза были открыты. Пес смотрел на Угрюмова, и в этом взгляде было что-то странное, почти человеческое. Словно бы пес пытался прочитать мысли контуженного майора.

«Афганец тоже потерял много крови, – подумала Валя, погладив овчарку по голове. – Но жить будет. Сильный пес. Его организм сильнее, чем у некоторых людей…»

Она вспомнила тех, кого убили немцы, кто не выжил. Вспомнила опять Машу и других погибших вокруг за последнее время. Особенно остро она переживала гибель тех, кого хорошо знала. Мертвый Липшиц, лежавший перед ней, всю дорогу напоминал о том, что жизнь на войне прерывается внезапно.

И сейчас, когда грузовик мерно покачивался на ухабах, а за бортами проплывал серый, еще не проснувшийся до конца весенний лес, Валя думала о том, что война – это не только пули и взрывы. Это еще и проверка на прочность. Кто-то ломается сразу, кто-то держится до конца. А кто-то, как Ловец или как вот этот контуженный майор госбезопасности, или такие, как комиссар Липшиц, оказываются крепче стали.

Внезапно майор государственной безопасности открыл глаза. Но, он словно бы никого вокруг не замечал, а лишь таращился на собаку.

* * *

Полина потом не помнила, как они выбрались из той проклятой избы. В ее памяти остались лишь отдельные эпизоды, вырванные из реальности, как куски разорванной кинопленки: сильные руки Ловца, сжимающие тампон на ране у Клавдии; темная кровь, сочащаяся сквозь пальцы; бледное лицо боевой подруги; и собственные пальцы, нашаривающие пульс. Слабый, нитевидный, но он все-таки был!

– Жива! – выдохнула Полина.

И в голосе ее в тот момент прозвучало такое облегчение, что Ловец на мгновение поднял на нее глаза. В них была благодарность. Чистая и искренняя благодарность без тени той отстраненности, которая обычно стояла между ними в последнее время. И Полина запомнила этот взгляд, как запоминают последний луч солнца перед тем, как наступает тьма.

Они вынесли Клавдию на руках. Ловец нес ее сам, отказываясь от помощи, прижимая к груди, словно боялся, что если передаст кому-то, то она исчезнет, растворится в ночном воздухе, как утренний туман. Полина шла следом, держа санитарную сумку и вглядываясь в темноту леса, где все еще мог таиться враг. Где-то сзади Смирнов с бойцами добивал остатки немецкого гарнизона в деревне. Очереди стихали, сменяясь одиночными контрольными выстрелами.

Деревня горела. Избы, которые не успели сжечь немцы, теперь полыхали ярким пламенем, выбрасывая в небо снопы искр. И от этого пожарища стало светло, как днем. А за избами стелился плотный дым, сносимый ветром к реке. И там, в этом дыму, скрылся Зибер, добить которого Ловец забыл, полностью переключившись на раненую Клаву.

* * *

Угрюмов метался в бреду. И ему снился странный сон. Он стоял на высоком холме, поросшем ковылем, и смотрел вдаль. Внизу, в долине, выгоревшей на солнце, двигались колонны бронетранспортеров. Но не таких, какие он видел у немцев, а других, низких и приземистых с большими колесами и маленькими башенками. Над ними кружили огромные стрекозы из металла с красными звездами. Но, насколько знал Угрюмов, таких машин не было даже в мечтах советских авиаконструкторов довоенной поры. Какое-то отдаленное сходство просматривалось лишь с автожирами, вроде «А-7». И все это двигалось на восток, в сторону достаточно высоких гор, чьи заснеженные вершины сияли на горизонте.

А рядом, чуть поодаль, стоял незнакомый молодой боец с автоматом неизвестной конструкции, оснащенным изогнутым рожком магазина. Да и одет он был в какую-то странную форму: на голове плотно сидела панама, гимнастерка имела короткие рукава, с пятнистым рисунком, похожим на камуфляж, но не на тот, что выдавали перед отправкой на боевые задания ОСНАЗу в 41-м. И на плечах у неизвестного военного красовались погоны защитного цвета с двумя звездочками.

Угрюмов поинтересовался:

– Ты кто?

– Свой я. Советский лейтенант Андрей Кондрашов из разведки мотострелков, – ответил тот.

– Где мы? – спросил Угрюмов, и голос его прозвучал глухо, словно издалека.

– В Афганистане, – ответил незнакомец. – В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом. Здесь я воевал до того, как попал к вам, погибнув и став собакой.

– Афганистан? – Угрюмов удивился.

Он попытался вспомнить эту страну. Далекую, азиатскую, с дикими горами и пустынями. Вроде бы царская Россия когда-то там воевала, да и по границам там гоняли басмачей уже при советской власти… Тут Угрюмов вспомнил, что уже прочитал в смартфоне Ловца о том, что и советские войска воевали там в будущем долгие годы. Хотя, все это казалось каким-то абсурдом.

– Почему вы здесь воюете уже столько лет и никак не можете победить? – спросил он.

Кондрашов усмехнулся. Горько, одними уголками губ.

– Врага не одолеть, Петр Николаевич. Потому что настоящий враг Советского Союза – не в этих горах и ущельях. Враг – у нас самих внутри. Он засел в Москве, в самых главных кабинетах. Потому что все со времен Хрущева в стране пошло наперекосяк. Вот враги и расплодились.

– Я читал уже об этом у Ловца в смартфоне. Но до сих пор не понимаю, зачем надо было в тот Афганистан лезть так глупо? А если полезли, то почему же не воевали, как следует, на полное уничтожение противника, а все только «выполняли интернациональный долг» и оглядывались на «мнение мирового сообщества»? – признался Угрюмов.

Голова его раскалывалась, мысли путались, не желая складываться в связную картину.

– И не надо пока понимать, – лейтенант шагнул ближе к нему, положил руку на плечо. – Вы отдыхайте, Петр Николаевич. Я буду рядом.

Кондрашов внезапно растаял, как утренний туман. А вместо него из темноты выступила овчарка с очень умными глазами. Та самая. Афганец, пес Ловца. Только теперь он смотрел на Угрюмова в упор.

«Ты слышишь меня?» – раздался в голове Угрюмова голос. Не собачий лай, не рык, а именно голос – низкий, усталый голос лейтенанта Кондрашова.

– Слышу, – прошептал Угрюмов и сам не поверил, что слышит собаку. Но… Он, действительно, слышал.

«Я тоже из будущего, – сказал пес. – Только из другого. Не из того, откуда Ловец. Из 1988 года, где СССР еще существовал. Долгая была война в Афганистане. И мы никак не могли победить. Потому что не воевали в полную силу, а сиськи мяли, выполняя „интернациональный долг“ ограниченным контингентом сил и средств. Причем, сами же себя ограничили. Хорошими наши руководители хотели казаться в глазах тех самых наших врагов, которые назывались „мировым сообществом“. А это самое сообщество вражеское только и мечтало о том, чтобы Советский Союз развалить изнутри без всякой войны между НАТО и странами Варшавского договора. Потому натовцы разжигали войну в Афганистане, как могли. Вот мы свою экономику и надорвали, да бесцельно тысячи советских солдат в Афгане положили. Посылали наши командиры солдат против душманов в горы, в ущелья, в засады, на верную смерть. А генералы сидели в Ташкенте и Душанбе, и спокойно пили там чай. Ну, а враги хотели, чтобы народ наш всем этим возмутился. И все у врагов получилось, развалили они вскоре Советский Союз изнутри. Об этом рассказал мне Ловец».

– Но почему так вышло? – спросил Угрюмов. – Почему нельзя было тогда победить?

«Потому что войну нельзя выиграть, если не знаешь, зачем именно ты воюешь. Нельзя воевать в пол силы, – ответил пес. – Нашим солдатам говорили: вы защищаете южные рубежи на дальних подступах, вы боретесь с империализмом, вы помогаете афганскому народу построить светлое будущее. А сами афганцы нас ненавидели. Они не хотели строить будущее, а хотели продолжать жить по своим старым порядкам. И потому они считали нас оккупантами. Понимаете, Петр Николаевич? Мы сами так себя там поставили из-за собственной нерешительности и ограниченности задач. А полумерами обойтись было нельзя. Мы не проиграли на поле боя. Но, не победив политически, мы проиграли стратегию».

Угрюмов молчал, переваривая услышанное. Голова его гудела, мысли рассыпались, но одно он понял твердо: собака, которая лежит сейчас рядом в санитарном грузовике, – это пес только с виду. А внутри – это человек. Русский человек, лейтенант Кондрашов, погибший в той странной и непонятной войне, которая еще только должна была случиться в далекой стране через десятки лет после того, как закончится эта страшная война с Германией.

– Значит, ты не овчарка внутри, а лейтенант Андрей Кондрашов? – уточнил он.

Пес ответил мыслями:

«Да. Я погиб в засаде под Кандагаром. А очнулся в теле немецкой овчарки. И теперь я здесь. Вместе с Ловцом. Он говорит, что мы оба – попаданцы. Только он человек, а я – пес».

– И что вы хотите? – спросил Угрюмов, чувствуя, как снова проваливается в темноту забытья.

«Выиграть эту войну с Германией, – послал мысль Афганец. – Но не так, как ее выиграли в той истории, которую мы оба знаем. А лучше: быстрее и с меньшими потерями. Чтобы не повторилось потом того, что случилось в Афганистане. Чтобы народ не разучился верить своей армии. Чтобы Советский Союз не потерял лучших людей на фронтах, не надорвался и не развалился через полвека…»

Голос затихал, растворялся, а Угрюмов все пытался ухватиться за его нить, но темнота смыкалась вокруг, и он провалился в беспамятство.

* * *

В кузове грузовика Валя задремала на своем ящике, когда неожиданно услышала голос Угрюмова. Майор госбезопасности метался в горячке и бредил. Говорил громко, отрывисто, словно спорил с кем-то невидимым.

– Афганистан… – бормотал он. – Восемьдесят восьмой… Пес… Человек…

Валя встрепенулась, наклонилась к нему, положила ладонь на лоб – горячий, сухой. Температура поднялась, рана воспалилась.

– Тихо, товарищ майор, – прошептала Валя, пытаясь его успокоить. – Все хорошо. Мы скоро доедем.

Надо было срочно менять повязку, промывать, но в грузовике не было возможности. К счастью, они уже подъезжали к Юхнову. Едва проехали посты, как водитель направил машину прямиком к госпиталю.

Но Угрюмов не слышал. Он продолжал бредить, и слова его становились все более бессвязными, пока вдруг не выпалил четко и ясно несколько вполне понятных фраз:

– Ловец – это снайпер из будущего! Он из две тысячи двадцать третьего! Он знает, чем кончится война! Знает, кто победит, кто возьмет власть после Сталина, а кто будет сидеть в тюрьме! Он все знает! И его пес тоже знает многое!

Валя замерла. На ящике напротив зашевелился Скоморохов. Молодой санинструктор, раненный в плечо, все это время сидел с закрытыми глазами и делал вид, что спит. Но после слов Угрюмова он резко открыл глаза и уставился на Валю.

– Ты слышала? – спросил он шепотом.

– Слышала, – так же тихо ответила Валя, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

– Это бред, – сказал Скоморохов, но в голосе его не было уверенности. – Контузия. Майор сам не понимает, что говорит. В бреду сам с собой разговаривает. Это бывает у многих.

– А если не бред? – Валя посмотрела на Угрюмова, который снова затих, обмяк, закрыв глаза. – Помнишь, что говорили про Ловца? Что он необычный везунчик. Что знает такое, чего знать, вроде бы, не может. Что операции планирует так, будто видит будущее.

– Так он просто талантливый командир, – возразил Скоморохов, но голос его дрогнул.

– А пес? – Валя кивнула в сторону Афганца, который уже спал, положив голову на лапы. – Видел, как он смотрит? Не по-собачьи. Словно в самую глубину души заглядывает.

Скоморохов молчал, переваривая услышанное. Потом сказал:

– Ты это, Валя… Никому не говори. Если правда, то такие вещи знать опасно. Если бред, то зачем же людей пугать? Мы с тобой санинструкторы. Наше дело раненых спасать. А секреты государственной важности разгадывать нам ни к чему. А что майор ГБ в бреду несет – так кто ж его разберет? Может, сказки какие прочитал, а может, сам сказки сочиняет на досуге. Да и мало ли чего, вдруг он просто был в запое перед контузией?

– На таких должностях вряд ли запойных держат, – сухо заметила Валя.

– Ну, значит, сказок начитался, – уперся Скоморохов. – Ты главное – молчи. И всем скажи, что ничего не слышала. Поняла?

– Поняла, – кивнула Валя, хотя внутри у нее все клокотало от противоречивых чувств.

Она снова посмотрела на Угрюмова. Тот лежал с закрытыми глазами, дышал ровно, но лицо его под бинтами было бледным, болезненным. Сотрясение мозга давало о себе знать. Потом она снова перевела взгляд на Афганца. Пес спал, и во сне его лапы подрагивали, словно он бежал куда-то, догонял кого-то, но никак не мог догнать.

«Неужели Ловец из будущего? – подумала Валя. – И неужели же Афганец – это не пес, а тоже человек, только в собачьей шкуре? Разве такое возможно?»

Вдруг она вспомнила свою суеверную бабушку, которая верила в приметы, в духов, в загробную жизнь. Та часто говорила: «Мир не такой простой, каким кажется, внучка. Есть в нем вещи, которых наука не объяснит». Валя тогда смеялась, считала бабкины рассказы глупыми деревенскими сказками. А теперь…

Она перекрестилась украдкой, – непривычное дело для комсомолки, но бабушкина закваска давала о себе знать.

– Господи, помоги, – прошептала она. – Помоги Ловцу найти Клавдию. И помоги нам всем выжить.

– Ты чего это? – удивился Скоморохов, увидев ее крестное знамение. – Богу молишься? А атеизм?

– Атеизм – это когда войны нет, – ответила Валя. – А когда вокруг смерть – тут поневоле задумаешься.

Скоморохов уставился на нее, но ничего не сказал.

– Надо было идти с Ловцом, – проговорила она, обращаясь скорее к себе, чем к Скоморохову. – Может, там я бы больше поняла.

– Ты ранена, – напомнил тот. – И рана у тебя в ноге – это не шутка. В лесу с такой раненой ногой далеко не уйдешь.