Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Еще несколько часов он обходил поле боя, где взлетали осветительные ракеты, грохотали орудия и строчили пулеметы. Он совсем уже выбился из сил, когда заметил впереди дым и почувствовал знакомый запах. Не тот горелый, что поднимался от пожарищ, а вкусный – от полевых кухонь, от походных печей. И он наконец-то услышал немецкую речь.

– Свои! – крикнул он, выходя из леса с поднятыми руками. – Я свой! Рядовой Фридрих Мюллер, 2-я рота 431-го пехотного полка! Я отстал от остальных!

Из окопов на него смотрели несколько человек в серых шинелях. Один из них, с нашивками унтер-офицера, спросил, глядя с подозрением:

– Где твоя часть, Мюллер?

– Вся часть погибла, герр унтер-офицер, – ответил Зибер, прикидываясь окруженцем. – Мы попали в засаду русских к югу от шоссе. Мой командир фельдфебель Бруно Векслер героически погиб, отстреливаясь из пулемета до последнего, пока русские не подобрались сзади и не перерезали ему глотку. Наши, кто остался, отходили к лесу. Но потом все побежали в разные стороны. Русских было очень много. Они нас преследовали. Я не знаю, что случилось с остальными. Я долго блуждал по лесу. Потом перебежал через шоссе, когда не было патрулей, и еле добрался до вас.

Унтер-офицер проверял документы и смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул:

– Проходи. Расскажешь все командиру. У нас тут неспокойно. Русские скоро начнут новое наступление.

Зибер прошел через окопы, чувствуя, как на него смотрят солдаты. В их глазах было любопытство, сочувствие, но не подозрение. Они поверили ему. Они приняли его за настоящего Фридриха Мюллера, рядового пехотинца, отставшего от своей части, заплутавшего, но все-таки сумевшего добраться к немецким позициям. Он сел на лавку, взял кружку с горячим кофе, которую ему протянул молодой солдат, и сделал глоток. Кофе был горьким, обжигающим, но Зиберу он показался лучшим напитком в его жизни.

«Я добрался, – подумал Зибер, входя в блиндаж, где его ждал командир роты. – Я сделал это! Теперь я снова в игре».

Оставшись с молодым офицером наедине, он назвал лейтенанту свое настоящее имя, настоящее звание, секретный пароль и личный код, попросив немедленно связать его с штурмбанфюрером Карлом Хорстером.

Глава 25

Когда Угрюмов очнулся, сознание возвращалось медленно, как утренний туман, постепенно рассеивающийся над полем боя. Сначала он почувствовал боль – тупую, пульсирующую боль в голове, которая отдавалась в левом плече и в ране на руке. Потом – запах карболки и чистого белья. Потом – свет, пробивающийся сквозь прикрытые веки.

Он открыл глаза и увидел белый потолок с лепниной, обвалившейся в нескольких местах. Напротив него находилось большое окно, за которым синело весеннее небо. И тишина – такая редкая на войне, что казалась почти неестественной.

Угрюмов попытался приподняться, но боль пронзила левую руку, и он застонал сквозь зубы. Рядом тут же засуетились. Валя, дежурившая у его постели, подскочила, поправила подушку, помогла ему сесть, подложив еще одну подушку за спину.

– Вы наконец-то очнулись, Петр Николаевич! – голос девушки дрожал от волнения. – Как вы себя чувствуете?

– Вроде бы жив, – прохрипел Угрюмов. – Голова раскалывается, и рука болит. Где это я?

– В госпитале, в Юхнове, – ответила Валя. – Вас и нас с вами привезли сюда после того ужасного боя у моста.

Угрюмов кивнул, вспоминая. Взрыв впереди на мосту. Броневик, перевернувшийся на бок. Еще взрывы и горящие машины на шоссе. Пулеметные очереди. Выстрелы немецких карабинов в тумане и грохот орудий со стороны леса. И он сам, стреляющий из счетверенных «максимов»… Потом пуля ударила его в левую руку, и ясность в воспоминаниях совсем пропала.

Сознание тогда ускользало, но он кое-что все-таки запомнил: как его вытащили из горящей бронемашины, как потом он стрелял по немцам из установки М-4, как его несли на носилках, как трясло в грузовике, как рядом стонал комиссар Липшиц. Поначалу он считал его назначенцем Судоплатова и соглядатаем лично от Наума Эйтингона в отряде Ловца. Но в боях этот немолодой человек показал себя с лучшей стороны. И доносы, вроде бы, ни на кого не писал за время рейда. Но, его все равно нужно контролировать…

– Где Липшиц? – вдруг спросил Угрюмов. – Где батальонный комиссар?

Валя опустила глаза и ответила тихо:

– Он умер в дороге. Потерял слишком много крови, и организм не выдержал. Его забрали, чтобы похоронить с воинскими почестями.

Угрюмов закрыл глаза. Он знал, что Липшиц был старым большевиком, прошедшим Гражданскую войну. Честным, прямым. Даже слишком прямым для эпохи чисток партийного аппарата. Угрюмов подумал, что Липшиц, возможно, мог бы стать хорошим союзником им с Ловцом. Но война всегда забирает лучших.

– А что Ловец, то есть майор Николай Епифанов? – спросил он, вновь открывая глаза. – Что его отряд?

– Епифанов в порядке, даже не ранен, – ответила Валя. – Отряд понес потери, но выжившие сейчас в госпитале или на отдыхе в казарме. Ковалев погиб. Смирнов и Панасюк по-прежнему командуют. Ветров потерял много крови, но жив. Чодо долечивается. Клавдию прооперировали, она лежит в женской палате. Ее спасли. А за раненой собакой Епифанова мы с Петей Скомороховым тоже присматриваем, как и за вами.

– Почему именно вы? – удивился Угрюмов. – Здесь что, персонала не хватает?

Валя пожала плечами, проговорила:

– Так уж получилось. Мы сопровождали вас в пути, а потом остались с вами по распоряжению сержанта государственной безопасности Савкина. Он внизу сидит в караулке, охраняет, не пускает сюда посторонних. А Скоморохов сейчас на перевязку ушел.

Угрюмов почувствовал взгляд и повернул голову. Афганец лежал на противоположной кровати, перевязанный, с забинтованной холкой и боком, но глаза его были открыты, и в них светилось понимание. Пес смотрел на Угрюмова, и майору госбезопасности показалось, что он снова слышит тот голос, говорящий с ним в бреду прямо в его сознании:

«Вы живы, Петр Николаевич, а я уже боялся за вас».

Угрюмов не ответил, лишь чуть заметно кивнул в сторону пса. Валя этого не заметила – она возилась с бинтами, готовясь сменить повязку. Угрюмов пошевелился, пытаясь устроить поудобнее свое тело, затекшее за время забытья. И тут он почувствовал, что под его подушкой лежит что-то твердое. Он пошевелился, и кожаный командирский планшет уперся ему в затылок.

– Что это? – спросил он, нащупав здоровой рукой под подушкой жесткий край сумки планшета.

Валя замерла. Лицо ее побледнело. Но ответила она честно:

– Это сумка комиссара Липшица, товарищ майор. Я положила ее под вашу подушку, чтобы сохранить. Думала, что у покойного комиссара ее могут изъять для проверки. Вы же понимаете, как у нас бывает… А вы, как начальник Особого отдела, сможете лучше решить, что делать с этим…

Угрюмов внимательно посмотрел на нее. Валя отвела взгляд.

– Что-то ты не договариваешь, товарищ санинструктор, – сказал он, и голос его, несмотря на слабость, прозвучал твердо, как в прежние времена. – Говори, что там такое, в планшете?

Валя опустила голову и проговорила сдавленным голосом:

– Там очень странные письма, товарищ майор государственной безопасности. Комиссар Липшиц писал их перед смертью. Они адресованы разным погибшим людям. И там есть такие слова… Что я испугалась…

– Чего испугалась? Бумаг? – не понял Угрюмов.

Она запнулась, подбирая выражения, потом решительно сказала:

– Там о том, что творилось в стране до войны. О расстрелах старых большевиков, о лагерях и доносах. Комиссар написал много всего. Что советская власть больна, и что мы воюем с фашизмом, но сами ведем себя как мерзавцы по отношению к своим.

Угрюмов молчал, переваривая услышанное. Это выглядело весьма серьезно. Тянуло на суровую статью. Потом спросил у Вали:

– Ты читала эти письма?

Она кивнула и призналась:

– Да, товарищ майор. Письма были у Липшица в кармане, когда он умер. Мы с Петром Скомороховым прочитали их в дороге. Потом я спрятала их в сумку комиссара и положила вам под подушку. И еще фотографию его семьи. А партбилет мы сдали вместе с телом.

– Ладно, разберемся, – буркнул Угрюмов.

Здоровой рукой с помощью Вали он извлек планшет из-под подушки и открыл его. Внутри лежали несколько сложенных вчетверо тетрадных листков, исписанных мелким убористым почерком простым карандашом. Он развернул первый листок и начал читать. Письмо погибшему сыну. Потом – второе, обращенное к мертвым товарищам. Потом – третье, посвященное «тем, кто остался». Майор ГБ читал, и лицо его становилось все мрачнее, а губы сжались в тонкую линию. Когда он дочитал последнее письмо, он закрыл глаза и долго молчал.

– Смелый был человек, – наконец сказал он. – Очень смелый. И очень честный. Таких сейчас почти не осталось.

– Что вы с ними сделаете, с этими письмами? – спросила Валя, и в голосе ее прозвучала тревога. – Вы же, наверное, обязаны доложить…

– Ничего я не обязан, – перебил Угрюмов, голос его звучал увереннее, хотя в нем все еще слышалась слабость после болезни. – А вот вы обязаны никому не говорить об этом. Понятно?

– Мы со Скомороховым ничего не расскажем, – прошептала Валя. – Никому и никогда.

Угрюмов кивнул и сунул письма обратно в планшет. Он подумал при этом: «Эти письма останутся у меня. Я сохраню их. Может быть, когда-нибудь я покажу их тем, кому нужно. А может, спрячу так, что никто не найдет». Потом он спросил:

– При Липшице больше ничего не было?

Валя отрицательно покачала головой:

– Нет, только эти письма, партбилет и фотография.

– Хорошо, – сказал Угрюмов, потом снова заглянул в планшет, открыл внутренний кармашек.

Там лежали еще несколько сложенных листов со списками личного состава и с заявками для снабженцев. С виду обычные служебные комиссарские бумаги. Вот только, таких людей, которые значились в этих списках, в отряде Ловца никогда не было. Да и тех предметов снабжения для особого отряда никто никогда не заказывал. Угрюмов пробежал их глазами. И лицо его изменилось. Сначала – удивление. Потом – тревога. Потом – холодная ярость. Он вспомнил этот шифр. Старый шифр большевиков-конспираторов. Еще дореволюционный.

– Что там, товарищ майор? – спросила Валя, видя его реакцию и не удержавшись от любопытства.

Но Угрюмов не ответил. Он перечитывал зашифрованные записи еще и еще раз, не веря своим глазам. Но теперь он все понял! На самом деле Липшица подослал Лаврентий Фомич Цанава, обставив все так, чтобы явно просматривался след взаимодействия Липшица с Эйтингоном! Каков хитрец!

Угрюмов стиснул зубы. Цанава раньше, с 19 июля 41-го, возглавлял Особый отдел НКВД Западного фронта до того момента, как был тяжело контужен 21 октября. Потом он долго болел, но получил назначение на должность заместителя начальника Управления Особых отделов НКВД СССР. Он продолжал болеть и зимой, подхватив воспаление легких. Потому Угрюмова и назначили на должность начальника Особого отдела Западного фронта. Но назначили с приставкой «ВРИО»: временно исполняющим обязанности. Хотя Угрюмов надеялся, что Цанава уже не вернется на эту должность. Пневмония у него, якобы, дала осложнение на сердце. Но теперь, судя по этим зашифрованным бумагам комиссара Липшица, получалось, что Цанаву рано списывать со счетов. Он снова в деле. Цанава выздоравливал. И вот-вот должен был снова официально приступить к обязанностям.

«Если Цанава вернется, – подумал Угрюмов, – все наши с Ловцом планы полетят к чертям! Он из команды Берии. Он будет следить за каждым моим шагом. Он перекроет доступ к информации, к агентуре, к связям. Он уничтожит все, что мы начали с Ловцом. И наша операция по изменению хода войны провалится. А тут еще я так не вовремя попал в госпиталь».

Валя, стоявшая у кровати, смотрела на Угрюмова с тревогой. Она видела, как менялось лицо майора, как сжимались его челюсти, как пальцы сжимали планшет.

– Товарищ майор, – тихо сказала она. – Что мне сделать? Я могу помочь?

Угрюмов поднял на нее глаза. В них появилась какая-то новая решимость.

– Ты уже помогла, Валя, – сказал он. – Ты спасла меня и спасла важные бумаги. Теперь молчи. Никому ни слова. Даже Скоморохову. Поняла?

– Поняла, – ответила Валя.

– И еще, – Угрюмов понизил голос. – Найди Ловца. Скажи ему, чтобы пришел ко мне. Срочно. И никому не говори, что я очнулся. Пусть думают, что я все еще лежу в бреду.

Девушка кивнула.

– Хорошо, товарищ майор.

Валя вышла, опираясь на костыль и прикрыв за собой дверь. Угрюмов остался один со спящим псом Афганцем. Майор ГБ смотрел в окно, где синело весеннее небо, и думал о том, что война идет не только на фронте. Что враг не только явный, но и тайный, окопавшийся за спиной и растворившийся в высоких кабинетах. И что Ловец, попав в это время, сам того не желая, влез в самую опасную игру – не только с немцами, но и с внутренней советской системой. «Ничего, Коля, – подумал Угрюмов. – Мы выкрутимся вместе с тобой, парень из будущего! Мы должны выкрутиться. Потому что, если мы проиграем, то проиграет вся страна. И не в этой войне, а в той „Холодной“, что будет после».

* * *

Ловец сидел у дверей женского отделения госпиталя, привалившись спиной к стене. Его сильно клонило в сон, потому что не спал двое суток. Он уже немного успокоился, знал, что Клава жива и теперь просто спит в палате, набираясь во сне сил.

Полина подошла внезапно. Она тоже выглядела уставшей, с воспаленными от бессонницы глазами и темными кругами под ними. Не только от недосыпа, но и от слез. Она много плакала в последнее время. Но Ловец об этом не знал.

– Коля, – тихо сказала она, и он поднял голову.

Она смотрела на него, и в ее взгляде было что-то новое. Что-то, чего он раньше не видел. Не ревность. А спокойная и выстраданная решимость.

– Ты должен поесть, – сказала она. – Я принесу тебе что-нибудь.

– Не хочу, – ответил он.

– Знаю. Но ты должен. Клаве, когда выздоровеет, нужен будет сильный человек рядом. А не обессиленный живой труп. Ты понял?

Ловец поднял глаза. Впервые за долгие дни он взглянул на Полину не как на «бывшую», не как на соперницу Клавдии, а как на друга, который просто хочет помочь. И он кивнул.

– Хорошо. Принеси. Пожалуйста.

Она ушла. Попаданец смотрел ей вслед и думал о том, как странно устроена судьба. Он переместился во времени, чтобы вновь полюбить. Он встретил Клавдию, но и Полина стала ему за это время почти родной. Не так, как Клава, а по-другому. Потому что она была совсем другая сама по себе. С другой внешностью и с другим характером. И он не знал, как с этим быть и что делать. Ведь и Полина тоже ему нравилась…

«После войны, – подумал он. – После войны я во всем разберусь. А сейчас – только война с немцами. Только долг перед страной и перед народом. Надо постараться, чтобы погибло гораздо меньше русских людей. А любовь пока подождет».

Ловец посмотрел на дверь палаты, за которой лежала Клавдия. Потом на Полину, которая возвращалась с черным хлебом с салом в одной руке и с кружкой чая – в другой. Глядя на нее, он почему-то вспомнил пса-попаданца. Афганец тоже всегда смотрел на него с таким же преданным выражением умными, все понимающими глазами.

Он знал, что война продолжится еще очень долго. И что самые трудные сражения еще впереди. Но впервые за долгое время он чувствовал, что у него есть уже и в этом времени для кого жить. И есть за что бороться. В Можайске у него остался молодой дед с семьей. Клавдия спала за дверью операционной. Полина стояла рядом и смотрела на него с любовью. Угрюмов прикрывал, как мог. Уникальный пес Афганец считал его своим вожаком и боевым товарищем. И целый отряд особого назначения считал его своим командиром не только по приказу, а вполне искренне признавая лидером. И попаданец понял, что, возможно, он теперь не так уж и одинок в этом суровом мире, раз вокруг него есть те, кто готов идти за ним до конца.

Едва Ловец успел доесть хлеб с салом и запить чаем, как, опираясь на костыль, приковыляла Валя и позвала его за собой в палату к Угрюмову.

* * *

Валя осталась снаружи, а Ловец вошел в палату почти бесшумно, закрыв за собой дверь. Когда он увидел Угрюмова, сидящего на кровати, его глаза расширились от удивления, и он воскликнул:

– Петр Николаевич! Рад, что вам уже намного лучше!

– Тихо, – сказал Угрюмов. – Садись, Коля. Есть разговор.

Ловец опустился на табурет, стоявший рядом, а Угрюмов достал из-под подушки планшет, вытащив из него бумаги покойного Липшица.

Лицо Угрюмова стало мрачным, когда он сказал:

– Из этих зашифрованных бумаг следует, что Липшиц работал на Лаврентия Цанаву.

– Значит, за ним стоял не Судоплатов, а Берия? – спросил Ловец. – Ведь Цанава, кажется, человек Берии?

Угрюмов кивнул и проговорил:

– Да. Берия повысил Цанаву, назначив заместителем Абакумова. Но за ним продолжала числиться и должность начальника Особого отдела Западного фронта. Цанава болен был, не мог справляться с двумя должностями сразу. Потому я исполнял обязанности и надеялся закрепиться на этом месте. Но, судя по этим бумагам, он уже поправился. И подослал к нам своего человека. Этого Липшица. Явно для того, чтобы накопать какой-то компромат на меня и на тебя заодно. Очень уж любопытно стало ему, что это за такой особый отряд я создал с особым командиром. И теперь получается, что он вот-вот снова вступит в должность. А я, как видишь, как назло, болен. А это значит, что меня отзовут в резерв. И ты останешься без прикрытия сверху. Нам надо срочно решать, как действовать дальше.

– Но почему? – Ловец недоумевал. – Вы же, получается, отлично работаете! Вы спасли армию Ефремова, вы организовали прорыв на Варшавском шоссе, вы внедрили к немцам агентуру…

– Я им мешаю, – перебил Угрюмов. – Мешаю Берии. Потому что я не из его команды. Потому что я мыслю самостоятельно. Потому что я игнорирую приказы, если они противоречат интересам фронта. Потому что у меня есть своя агентура, своя собственная контрразведывательная сеть, свои планы. А Берия хочет все контролировать сам. И Цанава – его человек, внедренный в обход Абакумова. Цанава будет делать то, что скажет Берия, потому что он Берии обязан всем. А Берия, возможно, скажет ему: «Следи за Угрюмовым. Прекрати его игру. Арестуй его людей. Сдай немцам его агентов, если понадобится, – лишь бы ослабить его».

– Но это же предательство! – Ловец сжал кулаки. – Сдавать своих!

– Для Берии нет понятия «свои». Есть только его власть и его амбиции, – Угрюмов вздохнул. – Потому я и позвал тебя. Мы должны успеть перепрятать все твои приблуды из будущего до того, как Цанава снова приступит к должностным обязанностям.

Эпилог

Угрюмов по-прежнему сидел на кровати, прислонившись спиной к стене. Его голова все еще кружилась после контузии, но уже значительно меньше. И, если он не делал резких движений, то вполне мог снова собраться с мыслями. А взгляд его опять стал ясным и цепким, – прежним, угрюмовским.

Ловец сидел напротив на табурете, внимательно разглядывая бледное лицо майора государственной безопасности и впитывая каждое его слово. Ведь этот человек стал за последнее время его надежным мостом, связывающим все действия попаданца с реальностью советской системы, с которой без Угрюмова ему было бы очень трудно взаимодействовать. Угрюмов являлся для Ловца настоящим «подарком судьбы» в этой суровой эпохе, в которой попаданцу предстояло теперь жить и воевать. Уникальность Угрюмова состояла в том, что он оказался не просто сочувствующим, но и стал для Ловца настоящей «крышей». И потому этот человек был для бывшего «музыканта» очень важен и, практически, незаменим.

– Слушай меня внимательно, Коля, – сказал Угрюмов, и голос его, хоть и ослабленный болезнью, звучал твердо. – Цанава возвращается. Это вопрос недели, может быть, нескольких дней. Как только он вернется, он начнет чистить ряды. Первым под удар попаду я. Вторым – ты. Потому что мы с тобой – не его люди. Мы – сами по себе. Но для Цанавы мы – люди Жукова. Для доказательства этого Цанаве хватит факта, что мы работаем в связке с Жабо, который и есть порученец Жукова. А Жуков и Берия – это две разные силы.

Ловец кивнул. Он уже понял, что все тут, в реалиях 1942-го года, очень непросто не только потому, что идет война с Германией, но и потому что и между своими нет согласия.

– Что будем делать? – спросил он коротко.

Угрюмов наклонился вперед, понизил голос:

– Первое: надо спасти твои артефакты из будущего. Смартфон, винтовка Лобаева, приборы, броня из кевлара, – все, что осталось. Их нужно спрятать так, чтобы никто не нашел. Даже я не должен знать, где они, чтобы не смог показать, если арестуют и пытать начнут. Если Цанава или его люди доберутся до этого – мне конец. Тогда нас с тобой расстреляют, как шпионов, и никто не станет разбираться. Потому ты сам должен спрятать все эти предметы так, чтобы никто до них не добрался, понял?

– Понял, – кивнул Ловец. Он сразу прикинул, где видел подходящее место. Старая полуразрушенная усадьба под Можайском, где находился тот парк, в котором он показывал смартфон Клавдии. Там сохранился каменный цокольный этаж и подвал. И вряд ли кто-то туда сунется.

– Второе, – Угрюмов загибал пальцы здоровой руки. – Нам нужно восстановить связь с моей агентурой в Вязьме. С одной актрисой с позывным Офелия. Она действовала в окружении майора фон Браухвица. Но в последнее время от нее нет сообщений. Я дам тебе пароли и явки. Ты отправишь туда надежного человека, чтобы активизировать работу нашего подполья.

– А если эту вашу Офелию немцы уже раскрыли? – спросил Ловец.

Но майор ГБ возразил:

– Тогда мы узнали бы об этом по косвенным признакам. Но пока такой информации нет. Оперативные каналы у меня старые, довоенные, но они работают. И я надеюсь, что Офелия еще в игре. Она талантливая актриса.

Угрюмов помолчал, потом добавил, загнув еще один палец:

– Третье: Шаталин. Тот самый особист, который приставлен к генералу Новосельскому. Его надо убрать с должности, но так, чтобы это выглядело естественно. Я подготовлю приказ о переводе его в другой отдел – в Казань. Далеко от фронта. Там он генералу не помешает. А на его место я поставлю своего человека – капитана Зайцева. Он из старой школы, ему можно доверять. А этот генерал нам еще пригодится.

Ловец слушал и кивал. План был четким, как схема боевой операции. Но один вопрос все же вертелся на языке. И он спросил:

– А если Цанава уже приказал арестовать нас? Пока мы тут сидим и планируем, он может отдать приказ, и нас возьмут прямо в этом госпитале.

Угрюмов усмехнулся – невесело, скривив губы, потом проговорил:

– Это вряд ли. Здесь в Юхнове пока людей Цанавы нету. Иначе Савкин доложил бы. Он очень мне предан, раз вытащил из горящего броневика, жизнь мою спас. Такому бойцу можно доверять. И у меня не он один такой в подчинении. Так что есть надежная команда. А еще есть люди в лесах среди партизан, кому я доверяю больше, чем начальству: проводники, связные, разведчики. Если будет опасность ареста, то мне сообщат загодя. И я отговорюсь срочным выездом к партизанам, а там пережду в лесах, пока перетряхнется обстановка. В тылу врага Цанава до меня не доберется. Липшиц, который подробный отчет для него о нас писал в зашифрованном виде, погиб. Его записи у меня. Так что Цанаве время понадобится, чтобы что-то против нас собрать. И мы не станем ждать, а попробуем переиграть его. У нас есть время. Дней пять, может быть неделя. Этого достаточно, чтобы подготовиться. Я постараюсь за эти дни выздороветь. А пока надеюсь на тебя. Поезжай немедленно в Можайск, забери свои вещи из будущего и перепрячь.

Он протянул Ловцу планшет покойного Липшица и сказал:

– Внутри найдешь приказ с моей подписью, что назначаю тебя своим главным заместителем с правом пользования моим кабинетом в Можайске. Там покажешь Орлову, которого ты знаешь. Он неплохой парень. Должен выдать тебе ключи без лишних вопросов. Пока ты будешь добираться до Можайска, я передам ему устный приказ, напрягу Савкина, чтобы связал меня с Орловым по телефону или по радиосвязи. Когда получишь ключи от моего кабинета, что делать дальше прочитаешь в инструкции, которую я накропал, пока тебя Валя искала. Она тоже здесь, внутри этого планшета. Она короткая. Там всего несколько слов. Но ты поймешь. Там же записка с явками и паролями в Вязьме. Думаю, что ты справишься.

Он протянул руку – здоровую, правую. Ловец пожал ее. Рука у Угрюмова была сухая и горячая – лихорадка еще не прошла до конца, но его воля оказалась сильнее болезни. Прощаясь, он сказал:

– Мы не сдадимся, Коля. Мы победим. Слышишь?

– Слышу, Петр Николаевич.

Тут внезапно подал голос Афганец, который до этого спал.

– Приходит в себя, – сказал Ловец, повернувшись к овчарке.

Он перевел взгляд на Афганца, который разлегся на кровати, положив морду на лапы. Пес был еще слаб. Он спал, но, услышав знакомый голос, поднял голову, зевнул, слегка заскулил, чтобы обратить на себя внимание, и теперь смотрел на Ловца и Угрюмова своими умными, все понимающими глазами.

Ловец присел рядом, погладил его по голове.

– Ты пока останешься здесь, дружище, – сказал он тихо. – С Петром Николаевичем. Он тебя выходит. А мне нужно съездить в Можайск. Срочно. Дела зовут.

Афганец посмотрел ему в лицо. В голове Ловца раздалась слабая мысль:

«Я понимаю, командир. Ты нужен там. Я слышал ваш разговор сквозь сон краем уха. Я присмотрю за майором. И за собой тоже».

– Ты надежный боевой товарищ, Афганец, – сказал Ловец, вставая. – Охраняй Угрюмова.

«Обязательно», – пришла мысль от пса-попаданца.

Ловец встал, направился к двери. А Угрюмов спросил в след:

– А как Клавдия? Что с ней?

– Она в порядке, – сказал Ловец, обернувшись на пороге. – Врачи говорят, что через неделю сможет ходить. Еще через две – вернется в строй. Но я не стану брать ее в следующий рейд. Она слишком много пережила. Пусть отдохнет.

Ловец вышел из палаты, прикрыв за собой дверь. А в коридоре, словно стражники, сидели на лавке Валя и Скоморохов. Увидев командира, они поднялись.

– Товарищ майор, как там Петр Николаевич? – спросила Валя, опираясь на костыль.

– Гораздо лучше, – ответил Ловец.

Он развернулся, пошел по коридору к женскому отделению и остановился у двери женской палаты, где лежала Клавдия. Он хотел войти, попрощаться, сказать ей что-то важное – то, что не успел сказать раньше. Но у дверей стояла врач – та самая, довольно молодая, с усталым лицом и белой косынкой на голове.

– Извините, – сказала она, преграждая ему путь. – Пациентка спит. Ей нужен покой. После операции она еще очень слаба. Ее нельзя тревожить.

– Я только на минутку, – попросил Ловец. – Мне нужно уехать. Я должен попрощаться.

– Я передам ей, что вы заходили, товарищ Епифанов, – твердо сказала врач. – Завтра она проснется, и вы сможете с ней поговорить. А сейчас будить нельзя. Ей сделали укол. Нужно соблюдать режим.

Ловец помедлил. Он смотрел на дверь, за которой лежала Клавдия, и чувствовал, как в груди у него что-то сжимается. Она была там, за этой дверью. Спасенная. Но он не смел войти.

«Прости, Клава, – подумал он. – Я вернусь. И тогда обязательно поговорим».

Он кивнул врачу и пошел дальше, вниз по лестнице. На выходе из госпиталя ему встретился сержант госбезопасности Савкин, который тоже поинтересовался здоровьем Угрюмова. Обрадовавшись, что начальник уже пришел в себя, он сразу побежал к его палате о чем-то докладывать. А Ловец пошел в казарму, чтобы сдать командование отрядом.

На плацу его догнал Смирнов. Младший лейтенант госбезопасности выглядел уставшим, но держался прямо. Его правая рука и голова были забинтованы. Но лицо уже не было бледным. Оба ранения оказались легкими. Зацепило только вскользь.

– Принимай командование, я еду в Можайск, – сказал ему Ловец. – Угрюмов распорядился.

Смирнов выглядел смущенно, проговорил неожиданно:

– А вы бы не могли, товарищ майор, оставить за главного Панасюка, а меня взять с собой в Можайск?

Ловец посмотрел на него с удивлением и спросил:

– А что тебе там надо?

– Так ведь родня у меня там. Под Можайском. Я думал, что к ним заеду повидаться, – объяснил Смирнов.

Ловец помолчал, раздумывая. Смирнов был кстати. Попаданец понимал, что один вряд ли справится. У него иная специализация. Он – диверсант и снайпер. Но не штабист, не бюрократ и не интриган. Он не знал всех тонкостей здешних аппаратных игр, не знал, как обходить «подводные камни» системы НКВД. А Смирнов знал. Он служил оперативником еще до войны, знал людей, знал правила игры. И он был надежен.

– Хорошо, сдавай дела Панасюку и поехали, – сказал Ловец. – А я пока машину найду.

Вскоре они выехали из Юхнова на том же самом «ГАЗ-ААА», который привез Угрюмова и мертвого Липшица. За рулем сидел знакомый водитель, сержант Рома Карпенко, к которому приклеилось прозвище Кирпич.

– Гони в Можайск, – коротко бросил Ловец.

– Есть, – ответил Кирпич и нажал на газ.

И машина покатила по разбитой дороге, оставляя позади сильно разрушенный город, где только совсем недавно отгремели бои. Когда мимо потянулись поля с подтаявшим снегом и перелески с высокими елками, еще не успевшими окончательно сбросить зимние снежные шапки, ловец смотрел на дорогу и думал.

Назначение на должность заместителя начальника Особого отдела Западного фронта стало для него полной неожиданностью. Он был готов воевать, стрелять в немцев, устраивать диверсии, формировать партизанские отряды в тылу противника, громить вражеские обозы и освобождать военнопленных. Но сидеть в кабинете, заниматься вопросами контрразведки, разбирать бумаги, вести аппаратную борьбу с людьми типа Лаврентия Цанавы – это было совсем не его стихией. Он не знал, как противостоять системе, в которой доносчиков поощряли, а честных людей сажали. Не знал, как бороться с теми, кто сидит в высоких кабинетах и плетет интриги, не заботясь о том, сколько людей погибнет на фронте и в тылу из-за их амбиций.

Он вспомнил свой разговор с Угрюмовым. Майор ГБ говорил о Цанаве как о смертельной угрозе, о том, что тот может уничтожить все, что они начали. И Ловец понимал: если этот Цанава вернется на службу и начнет все подминать под себя и чистить ряды, их отряд, их боевая работа, их планы – все пойдет прахом. А вместе с ними – и надежда на то, что войну можно выиграть с меньшими потерями, что можно спасти тысячи жизней.

Попаданец стиснул зубы. Он знал, что есть один способ остановить Цанаву быстро – радикальный, жестокий, но действенный. Он вспомнил про свои навыки снайпера, умеющего стрелять точно издалека. Если понадобится, он сможет устранить этого Цанаву, как опасного человека, который мешает делу победы.

Но он понимал, что это – крайний случай. Сначала нужно попробовать другие способы, попробовать переиграть Цанаву, используя его же методы. Вот только, успеть бы спрятать артефакты из будущего!