Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Я не его женщина, – сказала она. – У него другая. А я просто его сослуживец. Санинструктор.

– Врешь, – спокойно сказал Зибер. – Я вижу ложь в твоих глазах. Но это неважно. Когда Ловец придет за тобой, я убью его. На этот раз не промахнусь.

– Он не придет за мной, – твердо сказала Клавдия. – Он не бросит свой отряд ради женщины.

– Придет, – так же спокойно и твердо возразил Зибер. – Я знаю таких, как он. Они не бросают своих женщин в беде. И если я предложу ему обмен – он согласится и попадет в ловушку.

К этому моменту все немцы, бежавшие от шоссе, подтянулись на поляну. И Зибер отдал приказ продолжить движение. Клавдии снова связали ноги и кинули плашмя на сани вместе с тяжелоранеными немцами. А Костю толкнули на снег и жестоко закололи штыками, не тратя на него патроны, – он был Зиберу больше не нужен.

* * *

Они двинулись на юг, углубляясь в лес. Немцы сами тащили сани по влажному снегу вместо лошадей. Клавдия оглянулась назад, туда, где за деревьями все еще что-то дымилось, и догорали машины на шоссе. Там остался Ловец, остался отряд, осталась ее прежняя жизнь. И она заплакала. Тихо, почти беззвучно, стараясь, чтобы не услышали немцы.

Выплакавшись, она осматривалась, слушала немецкую речь и разглядывала лица солдат. Все они были другими, не такими страшными, как этот Зибер, у которого внутри чувствовались только лед и жестокость. С виду ее окружали обычные парни. Многие совсем молодые – такие же, как тот Костя, который сломался на допросе и предал ее, а потом поплатился своей жизнью.

Она смотрела на немецких солдат вблизи и думала: «Вот они – враги. Они с виду, вроде бы, не чудовища, а просто обычные люди. Такие же, как все остальные. Только их отправили воевать по другую сторону фронта, пообещав им нашу землю и соврав, что мы тут какие-то нелюди и негодяи, которые не достойны на этой земле жить. И ведь они искренне поверили в эту ужасную ложь! Значит, они хотят в нее верить. Значит, в их сердцах нет места ни для правды, ни для жалости». И от этого понимания Клаве становилось еще страшнее.

Через несколько километров они вышли к какой-то деревне, которую немцы, видимо, использовали как промежуточную базу. Несколько домов, конюшня, колодец. По деревне бродили солдаты в серых шинелях, – еще какая-то полевая часть, оставшаяся в окружении.

Клавдию под охраной отвели в пустой сарай на окраине, бросили на сено, но развязали руки и ноги. Даже дали кружку с теплой водой и кусок черствого хлеба. Потом охранник вышел, закрыв дверь снаружи на засов.

Клавдия осталась одна. Она сидела на соломе, сжимая в затекших руках черствый хлеб, но есть не могла – кусок застревал в горле. Она очень замерзла. А в ее голове пульсировала одна мысль: «Коля, не ищи меня, пожалуйста, не ищи!»

Но где-то глубоко, в самой темной и потаенной части души, другие мысли шептали: «Приди и спаси меня поскорее! Я не хочу умирать здесь, среди врагов. Но я и не хочу жить без тебя».

Глава 16

Когда Ковалева хоронили, Ловец забрал себе его винтовку, – последнюю исправную из тех трех «СВТ» специальной серии, которые им выдали по приказу Угрюмова на полигоне под Можайском при выходе в рейд. С удлиненным стволом, с более мощным оптическим прицелом и с возможностью прикручивать глушитель, имеющийся в комплекте к этому штучному снайперскому оружию. Ловец бережно взял уникальную «Светку», каждая деталь которой была тщательно обработана вручную. А еще эта винтовка хранила в себе память о погибшем друге.

Потери отряда были на этот раз очень тяжелыми. Ковалев запомнился Ловцу спокойным, уравновешенным, рассудительным человеком, опытным охотником, умевшим читать лес, как открытую книгу. Лейтенант Горчаков, который тоже погиб, запомнился вечно хмурым, чем-то озабоченным, немного ворчливым, но очень профессиональным сапером, надежным, как скала, что он и показал в последнем бою, прикрыв хвост колонны, погибнув, но удержав позиции. Горькое сожаление вызывала у Ловца и смерть разведчика Суслова, молодого сибиряка, сына охотника, так и не успевшего получить письмо от невесты, которое он очень ждал. И гибель Гаспаряна, который вечно подшучивал над всеми, но обладал отменной реакцией и завидной ловкостью. Да и потеря многих других бойцов из отряда, защищавших колонну, как и гибель многих раненых, тоже легла на сердце Ловца тяжелым грузом.

Похороны погибших были краткими, без долгих речей и митингов. Пленные немцы вырыли братскую могилу в мерзлой земле на небольшом пригорке у леса. Хоронили без гробов. Замотали тела в плащ-палатки, опустили в яму, сложив в ряд. Комья еще не оттаявшей земли глухо стучали по брезенту. Кто-то тихонько прослезился, кто-то незаметно перекрестился, кто-то шепотом выругал проклятую войну сквозь зубы.

– Прощайте, братцы, – сказал Ловец. – Мы за вас отомстим.

* * *

Как раз к похоронам подошло настоящее подкрепление. Две роты стрелкового полка прислали по распоряжению генерала Новосельского, как только ему доложили, что случилось с колонной. С ротами прибыли батарея сорокапяток на конной тяге и взвод саперов, которым дали задание чинить мост. Командовал подкреплением капитан Иван Ермаков – коренастый, с прокуренными усами, в потертой шинели. Он сразу нашел Ловца, представился, коротко кивнул на свежую братскую могилу, потом на остовы сгоревших машин на дороге и сказал:

– Лихие ребята полегли. Жалко ваших бойцов. Но немцев они побили много. Не дали им прорваться через шоссе.

– Не дали, – согласился Ловец.

Потом он попросил:

– Вот что, капитан, просьба такая. Санитарную колонну надо бы побыстрее довести до Юхнова. В трех уцелевших грузовиках – раненые, которые на ногах не стоят. Среди них майор государственной безопасности Угрюмов, начальник Особого отдела Западного фронта. Так что придется поторопиться. Везти нужно или в объезд взорванного моста. Или переправлять через реку по льду. Сделаете?

Ермаков кивнул:

– Сделаем. Рухнул только один пролет моста. Значит, починим быстро. Мы по рации сообщили. С той стороны реки уже материалы везут, и тоже саперы вот-вот подтянутся. Так что разбейте пока лагерь и подождите.

– Нет, некогда мне ждать, – Ловец покачал головой. – Мне надо срочно организовать поиск неприятеля в южном направлении. У немцев в плену моя Клавдия… Мой старший санинструктор. Я должен ее вернуть. Да и немецкого диверсанта необходимо догнать.

Опытный Ермаков понимающе посмотрел, сразу понял, что не просто санинструктор эта женщина для майора Епифанова, но не стал задавать лишних вопросов. А Ловец попросил воспользоваться рацией. И с помощью раненого Ветрова, который, тем не менее, не утратил ясности сознания для шифрования, как и навыков работы ключом, передал Жабо информацию о предателе в его штабе.

* * *

К полудню Ловец собрал остатки отряда на поляне у леса. Уцелевших и сохранивших силы после ночного боя осталось немного: всего двадцать шесть человек, кто мог держать оружие и идти дальше. Остальные, – еще двадцать восемь бойцов, выжившие, но раненые и контуженные, – отправлялись в Юхнов вместе с остатками санитарной колонны.

Ловец не стал скрывать цель нового похода.

– Мне нужны добровольцы, – сказал он, глядя на усталых бойцов. – Немцы взяли в плен Клавдию. Я иду ее выручать и постараюсь ликвидировать того вражеского диверсанта, который сбежал. Кто хочет идти со мной – шаг вперед.

Никто не остался на месте. Все шагнули. Ловец усмехнулся – горько, одними уголками губ. Потом проговорил:

– Мы идем на поиски нашей соратницы. Нашей Клавдии, которая не боялась вытаскивать раненых под вражескими пулями. А теперь настал наш черед отплатить ей добром, вытащить ее из лап немцев. И еще мы должны найти и обезвредить немецкого диверсанта Зибера.

Смирнов и Панасюк тут же деловито начали командовать остатками своих взводов, распределяя боеприпасы, оперативно позаимствованные у интендантов капитана Ермакова. Только разведчики, оставшиеся без командира, выглядели осиротевшими.

И тут к ним, увидев построение, подошел Баягиров с левой рукой на перевязи и туго перебинтованным заново левым плечом.

– Чодо, ты как? – спросил Ловец.

– Хочу пойти на охоту, – сказал таежник.

– А ранение не помешает? – Ловец с сомнением посмотрел на него.

Баягиров покачал головой:

– Не помешает, товарищ командир. Левая рука уже лучше. Я могу стрелять правой. А левой могу винтовку придерживать. И идти могу. Нога у меня выздоровела.

– Хорошо, нам как раз нужен опытный охотник на место Ковалева, – Ловец посмотрел на Чодо. – Будешь пока в разведвзводе за главного. Справишься?

Баягиров ответил загадочно:

– Справлюсь. Мне дух предка сказал. Надо идти на помощь Клавдии.

Ловец приказал:

– Сбор через пятнадцать минут. К оружию возьмите глушители. У кого остались.

Ловец достал карту, принялся внимательно изучать южное направление: леса, болота, редкие деревеньки. Немцы могли затаиться в любом месте. Вроде бы, теперь там находился тыл. Но в этом тылу пока не было ни советских войск, ни советской власти. А вот остатки немецких частей точно имелись. Тщательную зачистку там еще не проводили, потому что Красная Армия, прорвавшись по Варшавскому шоссе от Юхнова, в этом месте слишком быстро ушла дальше на запад. И непонятно, куда этот мерзавец Зибер увел Клавдию? А то, что она попала в лапы именно к нему, попаданец почему-то даже не сомневался.

* * *

– Коля, – внезапно раздался женский голос за его спиной.

Он обернулся. Полина стояла в двух шагах, бледная, с осунувшимся лицом, с черными кругами под глазами. Ушанка сбита на затылок, ватная телогрейка в копоти, на рукаве – чья-то кровь. Санитарная сумка через плечо, на поясе – трофейный пистолет «Парабеллум» в кобуре.

– Чего тебе? – спросил Ловец. Голос его прозвучал жестче, чем он хотел.

– Я тоже пойду с вами, – сказала Полина решительно, глядя в глаза Николаю. – Я пригожусь. В походе могут быть раненые. И Клава… Она же моя боевая подруга. Я должна ее выручить.

Ловец посмотрел на нее долгим взглядом и проговорил:

– Полина, это не женское дело. В лесу, когда мы догоним немцев, будут бои. Мы не знаем, сколько их там. Может быть, нам самим придется уходить от погони, прятаться, голодать.

– Я не боюсь, – ответила она твердо. – Вспомни, Коля, я прошла с тобой от деревни Иваники до Поречной. Я побывала в плену у немцев. Я защищала раненых в недавнем бою на дороге, стреляя из пистолета. Я имею право быть рядом с тобой.

Он хотел возразить, но передумал. В ее лице было что-то такое, отчего у него сжалось сердце. Не от жалости к ней, а от понимания, что эта женщина тоже полюбила его. Может даже не меньше, чем Клавдия.

А она все смотрела на него своими ясными глазами и думала о том, что боится его потерять. А еще она очень хотела искупить свою вину перед ним, выдуманную ею же самой, когда не пошла за ним тогда, в Поречной. Отчего, как ей казалось, ее место заняла Клавдия.

– Хорошо, Поля, – сказал он наконец, смягчившись. – Иди собирайся. Только имей в виду: я не смогу тебя защитить, если внезапно начнется бой в лесу…

– Я не прошу защиты, – перебила Полина.

Она развернулась и пошла прочь, но на полпути остановилась, обернулась и проговорила:

– Коля… Я знаю, что ты любишь Клавдию. Я не собираюсь становиться между вами. Я просто хочу помочь. И я надеюсь, что может быть, когда-нибудь ты меня простишь.

Она ушла, чтобы собраться. Ловец посмотрел ей вслед, потом отвернулся и опять уставился в карту. После контузии мысли его все еще путались и скакали: о Клавдии, о Полине, о погибших, о мести Зиберу. Но попаданец все-таки заставил себя сосредоточиться на главном: «Надо перехватить этого эсэсовца. Клава ждет помощи. И я найду ее. Обязательно».

* * *

В это же время, километрах в восьми от места боя в южном направлении, Франц Зибер проклинал все на свете. Засада на советскую колонну провалилась. Его группа охотников, – те, кого он собирал по крупицам, лучшие из лучших, – была уничтожена. Тильд, Штайнер, Бергер, Петраускас, Мяги, Беккер, Шкловский и остальные, – все погибли. Даже собаки, и те не вернулись из боя. Он один остался среди деморализованных солдат разбитого батальона гауптмана Кранца, которые чудом уцелели, вовремя отступив в лес.

Зибер, конечно, выслал разведку, но доклады не радовали.

– Герр гауптштурмфюрер, – к нему подошел молодой ефрейтор с испуганными глазами из разведгруппы. – Русские подтянули резервы. Шоссе надежно перекрыто. Нам не пробиться на этом участке.

– Я верю. Русские быстро учатся воевать, – процедил Зибер.

Он и сам поднялся на небольшой холм, стоял там на пригорке и смотрел в бинокль на Варшавское шоссе, где двигались маршевые колонны пехоты и обозы с артиллерией. Русские опомнились, подтянули силы, запечатали дыру, через которую можно было прорваться, пересечь дорогу с юга на север.

«Плохо, – подумал Зибер. – Очень плохо. Мы в окружении».

– Сколько вас осталось всего? – спросил он у фельдфебеля Бруно Векслера, который оказался главным командиром среди солдат разбитого батальона, когда перебили всех офицеров.

– Двадцать семь с теми, кто оставался в деревне, герр гауптштурмфюрер. И еще двенадцать раненых. Рации разбиты. Боеприпасов мало.

Двадцать семь солдат в строю. Всего один взвод! Обычные пехотинцы, деморализованные потерями, голодные, потерявшие надежду. С ними не пробьешься к своим дерзкой атакой через шоссе. С ними придется пробираться осторожно и медленно лесами, болотами, прятаться, обходить русские заставы.

– Собрать всех, – приказал Зибер. – Построить.

Через пять минут весь взвод, оставшийся от батальона, стоял перед ним – грязные, обмороженные и обветренные, с опущенными глазами люди, призванные на Восточный фронт из разных концов Германии. Они ждали, что скажет этот странный человек, появившийся среди них так некстати в форме противника. Впрочем, он уже успел сменить одежду на обычный немецкий офицерский пехотный мундир. Запасной комплект оказался в одном из деревенских домов среди вещей покойного гауптмана Кранца. Вот только, размер не пришелся в пору, был побольше. И потому на нем все висело, придавая неряшливый вид. Впрочем, это обстоятельство только добавляло Зиберу злости.

– Солдаты, – сказал он, и голос прозвучал твердо. – Мы попали в тяжелое положение. Русские перекрыли шоссе. Прорваться к своим с боем прямо сейчас у нас не получится. Нас слишком мало, а боеприпасы на исходе.

Он сделал паузу, оглядел их потемневшие лица, обмороженные носы и уши, стиснутые зубы.

– Но это не значит, что мы сдадимся. Мы будем пробиваться на север в обход и просочимся мимо русских постов там, где нас не ждут. Это займет больше времени. Но мы обязательно выйдем к своим. Я обещаю вам это.

– А если не выйдем? – спросил кто-то из заднего ряда.

Зибер усмехнулся:

– Тогда мы умрем, как храбрые солдаты. Умрем за фюрера и Германию с оружием в руках. Без плена и без позора. Кто со мной?

Он смотрел на них, и постепенно в глазах солдат начало загораться что-то. То ли надежда, то ли какой-то азарт. Те, кому нечего терять, всегда идут за смелым командиром.

– Я с вами, герр гауптштурмфюрер! – выкрикнул молодой ефрейтор, тот самый, с испуганными глазами, который только что ходил в разведку. Его звали Фриц Грубер, он был призван из Баварии, и ему было всего девятнадцать лет. А Зибер быстро запоминал верных людей. Этот ему сразу понравился.

– И я! И я! И я! И я! – поддержали другие молодые солдаты.

Молодежь явно была за Зибера. Сомневались, поглядывая со скептицизмом в глазах, только старики, вроде Бруно Векслера, плотного, с лицом бульдога, и Герхарда Пфальца, тщедушного субъекта с вечной спичкой в зубах. Но Зибер не собирался спускать им с рук сомнения в его компетенции.

* * *

Готовясь к выходу в трудный поход, Полина укладывала санитарную сумку – бинты, вату, йод, ножницы, лекарства и все остальное, что могло пригодиться в пути. Руки у нее дрожали от волнения, но она заставляла их слушаться.

«Спокойно, – уговаривала она себя. – Ты нужна. Ты пригодишься. Не раскисай».

Она прекрасно знала, зачем идет. Не только Клавдию выручать. Она хотела быть рядом с Ловцом. Хотела, чтобы он увидел – она тоже сильная, тоже смелая, тоже достойна его любви. И если Клавдия вдруг не вернется, – а такое на войне случается часто, особенно с женщинами, попавшими в плен к немцам, – то она будет рядом. Чтобы утешить. Чтобы заменить. Чтобы…

«Нет, – одернула она себя. – Не смей так думать. Клава жива. Она освободится из плена и вернется. А ты просто помогаешь. Сама ведь побывала в плену. И ничего. Смогла выкрутиться».

– Готова? – Ловец заглянул в кузов уцелевшего грузовика, где она собиралась.

– Да, Коля, – Полина подняла на него глаза. – Иду уже.

Он кивнул, отвернувшись. И пошел дальше.

«Холодный, – подумала она. – Словно ледышка. Вся его душа сейчас там, в том лесу, где Клава. А я – пустое место для него».

Она вздохнула, застегнула сумку, перекинула через плечо. Вытащила тяжелый пистолет из кобуры, проверила, как учили ее десантники в Поречной, когда там приходилось обороняться в окружении без Ловца.

«Сойдет, чтобы подстрелить какого-нибудь немца, – решила она. – В крайнем случае, можно застрелиться, но лучше бы не пришлось».

Она вылезла из кузова. Николай уже стоял перед бойцами. Рядом с ним – Смирнов, Панасюк, Чодо. Все в маскхалатах, с оружием и с вещмешками за спиной.

– Выходим, – сказал Ловец. – Идем цепочкой. Чодо и Смирнов – в головном дозоре, я – за ними, потом остальные. Панасюк замыкает. Полина, держись в середине. В бой без команды не вступать. Задача – найти следы немцев, выследить их и освободить Клавдию.

Они двинулись в лес на юг, пошли по следам немцев, отходя от шоссе все дальше и углубляясь в чащу по старой просеке. Ловец шел и думал о Клавдии – о ее улыбке, о ее глазах, о том, как она сказала ему перед выездом из Калугово: «До встречи, Коля». Он не ответил тогда. Не успел. А теперь не знал, успеет ли вообще.

«Я найду тебя, – пообещал он мысленно. – И больше никогда не отпущу».

А сзади шла Полина и смотрела на его широкую спину, на автомат за плечом, на винтовку покойного Ковалева в руке. И думала о том, что судьба – странная штука. Она отвела ее от него тогда, в Поречной. А теперь свела снова в самый трудный и рискованный момент.

«Может, это знак? – подумала девушка. – Может, я не должна была тогда отдаляться от него? Может, если бы я пошла в тот раз с ним, все бы осталось между нами по-прежнему?»

Но ответа не было. Только мерный шаг идущих впереди и сзади от нее бойцов. Только хруст снега под ногами, снова примороженного весенним морозцем. А вокруг – только тишина леса. И неизвестность впереди.

Глава 17

Лес встретил их настороженной тишиной. Зима в этом году затянулась. В начале апреля снег лишь немного подтаял, но еще и не думал сходить. Если утром температура воздуха поднималась выше нуля на несколько градусов, то к вечеру снова все подмерзало. А тут еще ветер сменился на северный и заметно похолодало. И теперь подмороженный снег хрустел под ногами так, что казалось – этот звук слышен в лесу за версту. Тем более, что идти на этот раз им пришлось без лыж, которые сгорели вместе с грузовиками.

Ловец шел вторым, сразу за Баягировым и Смирновым, всматриваясь в серые массивы голых стволов берез и зарослей осинника. Винтовка Ковалева лежала у него на сгибе локтя – тяжелая, надежная, словно живая, тщательно закутанная в чехол из марли для маскировки. Он то и дело слышал шепот Чодо: «Смотри, командир, вон там ветка сломана. Не вчера – сегодня утром. И мох на коре содран. Прошли люди недавно, задели».

Таежник читал лес, как раскрытую книгу. Он шел, чуть пригнувшись, и время от времени останавливался, нагибался, трогал снег, вглядывался в кроны, даже, казалось, принюхивался вместо Афганца, которого Ловцу пришлось оставить на попечение контуженного Угрюмова и санитарки Вали. Левая рука у Чодо по-прежнему висела на перевязи, но правой он действовал уверенно, держа наготове свою «СВТ-40», переброшенную на ремне через здоровое плечо.

– Здесь они прошли, – сказал он негромко, когда углубились в лес. – Много людей. И недавно. Часа три-четыре назад. Вон следы от саней.

Ловец подошел ближе. Две широкие полосы тянулись по снегу, пересекая просеку и уходя в сторону, в чащу. Следы были глубокие – сани тяжело нагрузили.

– Раненых везли, – определил Чодо. – Толкали сами.

– Откуда знаешь? – спросил недоверчивый Смирнов.

Чодо усмехнулся, объяснил:

– Нету отпечатков лошадиных копыт. Только немецкие сапоги. А раненые потому на санях были, что потеки кровавые на снегу возле полозьев попадаются. Значит, кровь с кого-то стекала, кто на санках лежал.

Ловец кивнул. Он уже привык доверять чутью этого лесного человека. Да и выводы его были очевидными.

– Идем по их следу, – приказал Ловец. – Только тихо. Глушители на всякий случай приготовить. Можно напороться на патруль. И лучше бы его ликвидировать бесшумно, если встретится. Во всяком случае, надо попытаться обойтись без шума, чтобы Зибера не спугнуть.

* * *

Санитарные машины выехали совсем скоро после того, как Ловец с добровольцами пустился на поиски Клавдии и немцев, которые ее увели. Ждать, пока починят мост, не стали, хотя объезд взорванного моста через ледовую переправу был делом рискованным. Весна вступала в свои права, и ледяной панцирь на реке тоже истончался с каждым днем. Но саперы, сделав замеры толщины льда, уверили, что пока что переправа надежна.

Лед на реке еще держал, хоть и жалобно потрескивал под тяжестью грузовиков. Водители вели машины осторожно, по одной, выезжая на противоположный берег там, где саперы выровняли его, сделав что-то вроде пандуса из досок. Раненых на время переправы все-таки пришлось выгрузить из предосторожности, перенести на носилках, а потом погрузить заново уже на противоположном берегу Пополты. Но красноармейцы из пополнения прекрасно справились с этой задачей.

И вскоре уцелевшие санитарные машины уже снова ехали по шоссе на восток. Маленькая колонна из трех грузовиков растянулась, соблюдая дистанцию. В двух задних машинах, набитых битком, как сельди в бочках, лежали обычные раненые красноармейцы – те, кого успели вытащить из горящих машин после ночного боя, и те, кто получил ранения уже в этом бою. Стоны, крики, горячечный бред, перемежающиеся с матерной руганью и молитвами, доносились из-под брезентовых тентов, смешиваясь с запахом крови, мочи и карболки. Там негде было яблоку упасть – раненых складывали плотно рядом друг с другом. На носилках, на шинелях, клали их прямо на дно кузова, лишь бы довезти до госпиталя поскорее.

В головной машине, которую оборудовали под санитарный транспорт для старшего командного состава, было гораздо просторнее. В кузове под брезентовым тентом, посеченным осколками, но наспех заштопанным в местах самых больших повреждений, везли всего двоих: майора государственной безопасности Угрюмова и батальонного комиссара Липшица. Командный состав – особая статья. Им полагались отдельные места, чистое белье и даже запас тех медикаментов, которых не хватало для остальных.

В кабине, рядом с водителем, – молодым красноармейцем Ромой Карпенко по прозвищу Кирпич за его квадратную угрюмую физиономию, – сидел пулеметчик, сержант государственной безопасности Алексей Савкин из личной охраны Угрюмова. Тот самый, что вытащил его, спас начальника из подбитого броневика на мосту. Голова пулеметчика была забинтована, но в остальном он отделался легко и даже успел переодеться в чистое. Савкин держал на коленях автомат ППШ и внимательно вглядывался в дорожное полотно.

– Кирпич, не гони, – сказал он водителю. – Еще не хватало снова немецкие фугасы не заметить.

– Сам знаю, – буркнул водитель, не отрывая глаз от дороги. – Но и тянуть резину нельзя. Надо скорее раненого товарища Угрюмова в госпиталь доставить. До темноты успеть бы.

В кузове, затянутом брезентом, было сумрачно и пахло лекарствами. Угрюмов лежал на носилках, прикрепленных к левому борту. Голова его была замотана бинтами, сквозь которые проступала розоватая сукровица. Левая рука, зафиксированная лубком из двух дощечек, покоилась поверх одеяла неподвижно. Правая временами вздрагивала – словно бы майор госбезопасности даже в забытьи в кого-то пытался стрелять.

Напротив него, на таких же носилках, прикрепленных к правому борту, лежал комиссар Липшиц. Только он уже не дышал. Бинты на его груди и плече пропитались кровью, но кровь засохла, превратившись в бурую корку. Лицо его, обычно суровое, с глубокими морщинами вокруг рта и прищуренными глазами, сейчас казалось спокойным и даже более молодым. Руки он сложил поверх одеяла – правую сверху левой, словно приготовился к погребению.

Валя сидела на ящике между ними, время от времени проверяя пульс Угрюмова и его температуру своими пальцами, на которых вспухли волдыри от ожога, поправляя сползающие повязки, смачивая пересохшие губы водой из фляги. Правая нога ее, перевязанная выше колена, ныла и пульсировала, но девушка старалась не обращать внимания. Главное, что кость и артерию пуля не задела, значит, можно терпеть.

Рядом с Валей на ватной телогрейке, укрытый шинелью, лежал у ног забинтованный Афганец. Пес был слаб, дышал тяжело, но глаза его оставались открытыми. Он смотрел на Угрюмова, потом переводил взгляд на Липшица, и в этом взгляде было что-то странное, глубокое, почти человеческое.

Петр Скоморохов, молодой санинструктор, сидел у заднего борта на еще одном ящике с перевязочным материалом и держался за раненую левую руку. Ранение в плечо давало о себе знать – рука болела, каждое движение отдавалось неприятной пульсацией. Но он терпел, потому что на войне не принято жаловаться.

– Валя, – позвал он тихо, косясь на Липшица. – Мне кажется, что он умер.

Девушка приподнялась, переключила внимание на комиссара. Потрогала его и отдернула руку. Он уже похолодел.

– Не успели довезти до госпиталя, – сказала Валя и заплакала.

– Но ведь как-то не по-людски получается, – Скоморохов поежился. – Лежит он вот так, напротив живого. Глаза закрыты не до конца, и кажется, словно смотрит на меня, сощурившись.

– Не выдумывай, – одернула его Валя. – Покойники не смотрят. Они просто мертвые. А мы – живые. И наша задача – Угрюмова и других раненых довезти до госпиталя. А комиссара похороним в Юхнове.

Она говорила уверенно, даже жестко, но в глубине души сама чувствовала неправильность происходящего. Комиссар Липшиц, который в последнем бою, раненный, с перевязанной рукой, командовал обороной в середине колонны. Который организовал раненых бойцов в настоящее стрелковое отделение, а сам стрелял из пистолета левой рукой и кричал «Держитесь, братцы!», – этот человек заслуживал большего, чем лежать мертвым в трясущемся грузовике рядом с контуженным майором ГБ и забинтованным псом.

Валя до последнего надеялась, что комиссар выживет. Но раны оказались слишком серьезными. И его немолодой организм, потеряв слишком много крови, все-таки не выдержал. И Валя снова заплакала.

– Ты его карманы проверила? – внезапно спросил Скоморохов, прерывая рыдания девушки. – Может, документы какие? Партбилет?

– Неудобно как-то покойника обыскивать, – буркнула Валя, утирая слезы. – Тем более, комиссара.

– Не обыскивать, а проверить, – поправил Скоморохов. – Вдруг там родным письма? Или важное донесение? Мы же потом все равно в госпитале вещи его сдадим, как положено. А так – сразу знать будем, кому отдавать.

Валя помолчала, раздумывая. Потом вздохнула и перебралась ближе.

– Ты прав, – сказала она. – Надо проверить.

Она осторожно расстегнула карман гимнастерки Липшица. Там лежало несколько сложенных вчетверо тетрадных листков, исписанных мелким, убористым почерком простым карандашом. В другом кармане обнаружился партийный билет. И в нем – фотография. Старая, пожелтевшая, на которой молодой Липшиц в буденовке времен Гражданской войны обнимал женщину с ребенком на руках.

Валя развернула листки. Это были письма. Неотправленные и непонятно кому адресованные исписанные листы, которые комиссар носил с собой, видимо, считая их важными.

– Что там? – спросил Скоморохов, приподнимаясь на своем месте и даже забыв от любопытства о больном плече.

– Какие-то письма, – тихо ответила Валя.

– Прочти вслух, пока едем, – попросил Скоморохов.

Валя оглянулась на Угрюмова – тот лежал с закрытыми глазами, и только веки его подрагивали, выдавая тяжелый, беспокойный сон. Потом она перевела взгляд на Афганца. Пес смотрел на нее внимательно, словно тоже хотел услышать, что же там написано в письмах покойного.

– Ладно, – сказала она и начала читать.

Первое письмо было сыну.

«Мой дорогой Ицик! Прости, что не уберег тебя. Прости, что не смог прийти на помощь тогда, в сорок первом, когда вы попали в окружение. Командиры говорили мне – они прорвутся, и я поверил. Думал, выйдут наши из окружения вместе с тобой. Не вышли. И ты не вышел. И не только ты и твои боевые товарищи, а и тысячи других. Я виню себя каждый день за то, что выжил пока на этой войне, а ты – нет. Но я старался жить за двоих. За себя и за тебя. Воевал, как умел, и мстил, как мог. Бил проклятых немцев, и убил их много. Когда-нибудь, там, на небесах, мы встретимся. И ты не будешь на меня в обиде. С любовью. Твой отец».

Голос Вали дрогнул, но она взяла себя в руки и продолжила. Второе письмо было адресовано не какому-то одному человеку, а сразу многим, словно бы то было даже не письмо, а заготовка обращения на собрании или митинге. Черновик предстоящего выступления. Вот только, комиссар обращался к мертвым.

«Товарищи мои! Братья по оружию, коммунисты, комсомольцы и беспартийные! Вы пали в боях за Родину и революцию, за каждую пядь нашей земли, на которую ступил враг. Но не все дожили до этих новых сражений с немцами. Многие сгинули в застенках, расстрелянные как враги народа, хотя были преданы делу партии и стране. И те, и другие – вы все мои братья. Я не знаю всех ваших имен, но я помню ваши лица. Я помню, как вы воевали со мной плечом к плечу еще в Гражданскую. Как шли в атаку под огнем белогвардейских пулеметов. И я помню тех старых большевиков, кого потом увели ночью и больше их никто никогда не видел. Но оставшиеся верные ленинцы не сдались, а сделали все, что могли. И больше, чем могли. Вы отстояли Москву от немцев! Спасибо вам! Земля вам пухом. А мы, живые, довоюем за вас. Мы не подведем. Мы победим Германию, а потом наведем порядок и у нас».

Скоморохов замер, переваривая услышанное. Он ожидал патриотических лозунгов, здравиц в честь партии и товарища Сталина, а услышал то, за что могли бы и расстрелять.

– Это что, правда? – переспросил он шепотом, будто боясь, что кто-то подслушивает, хотя Угрюмов не приходил в себя.