Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Наверное, – кивнула Валя, пробегая глазами следующий листок.

Третье письмо было адресовано «тем, кто остался».

«Дорогие мои! Я не знаю, кто прочитает эти строки. Может, случайный человек. Может, товарищ по оружию. Может, особист, который решит, что я враг народа. Мне все равно. Я уже мертв, если вы это читаете. Я хочу сказать вам правду, которую боялся говорить при жизни. Советская власть, за которую я воюю и за которую я готов умереть, – она больна. Она допустила перегибы, которые нас чуть не погубили в сорок первом. Расстрелы верных ленинцев, старых большевиков и грамотных командиров. Лагеря для своих, шараги для ученых и конструкторов. Подозрительность, доходящую до паранойи. Мы воюем с фашизмом, а сами ведем себя для своих подло – расстреливаем без суда, сажаем по доносам, уничтожаем лучших людей. Я не знаю, как это лечить. Может, война очистит нас? Может, после победы все изменится? Но я слабо верю в это. Слишком много пролилось крови между своими. Слишком много ненависти внутри страны. Слишком много тех, кому выгодно, чтобы все оставалось, как есть. Простите меня за правду. Но если не говорить правду сейчас – кто ее скажет потом?»

Валя дочитала и опустила письма на колени. Руки у нее дрожали.

– Он сумасшедший был? – спросил Скоморохов, и в голосе его слышался страх. – Такое писать! За такие слова…

– Не сумасшедший, – перебила Валя, поднимая глаза. – Он просто был честный. Моего дядю старого большевика расстреляли в 37-м по доносу. А дядя был виноват только в том, что его коммунальная комната оказалось лучше, чем у соседей. Вот на него доносы и строчили, чтобы хорошую комнату себе забрать.

Она вспомнила, как Липшиц в последнем бою, раненный, с открывшейся раной, не зажившей как следует после операции, и с перевязанной правой рукой командовал обороной. Как стрелял из пистолета левой рукой, как кричал «Держитесь, братцы!», как не думал о себе, а только о других. И как потом, уже в грузовике, когда раненых перегружали на ледяной переправе, он сказал ей тихо: «Валя, я умираю. Не мешайте мне, не тащите в госпиталь. Лучше оставьте здесь и освободите место в машине кому-то другому. Я свое отвоевал». Она тогда приняла его слова за горячечный бред. А потом он тихо скончался уже в дороге. И Валя снова заплакала.

– И что нам теперь с этим делать? – спросил Скоморохов, кивнув на письма. – Сжечь? Чтобы никто не видел?

– Нет, – твердо сказала Валя, промокнув слезы рукавом. – Не сжигать. Он хотел, чтобы правду узнали. Мы узнали. Этого достаточно.

Она осторожно сложила письма обратно в карман гимнастерки Липшица, рядом положила партбилет и фотографию.

– Пусть пока побудут у него, – сказала она. – До Юхнова. А там… Там похороним по-человечески. И письма пусть лежат с ним. В могиле. Так безопаснее.

– А если кто найдет? – спросил Скоморохов, покосившись на Угрюмова, который пока в себя не приходил.

– Не найдут, – перебила Валя. – Я позабочусь, чтобы не нашли.

* * *

Афганец, все это время лежавший неподвижно, вдруг зашевелился. Он приподнял голову, посмотрел на Валины руки, потом перевел взгляд на Угрюмова. Майор госбезопасности не то спал, не то лежал без сознания. Температура у него поднималась, а лицо искажала мука – то ли от боли, то ли от тяжелых видений.

«Письма, – пронеслось в голове у пса-попаданца, который все слышал. – Липшиц, оказывается, писал их, зная, что умрет. И не боялся. Писал правду о тех, кто наверху. О том, о чем другие боялись даже думать. Настоящий человек. Жаль, что умер».

Он вспомнил Афганистан. Горы, вертолеты, лица товарищей, которые остались в ущельях навсегда. И свои мысли того времени – невысказанные, непроизнесенные, которые так и крутились в голове, но высказать их вслух начальству было нельзя, хотя и объявили уже перестройку и гласность, печатая в газетах статьи про репрессии 1930-х годов. «Зачем мы в Афгане? – думал он тогда. – Кого мы спасаем? И зачем нужен весь этот интернациональный долг, если не разрешают убивать всех настоящих врагов? И если простые жители этой страны считают врагами нас?» – но вслух он ничего не говорил. И не писал писем. Боялся. А Липшиц не боялся. «Спи спокойно, боевой товарищ, – подумал пес-попаданец. – Ты свое отвоевал. И правду сказал. Мы довоюем за тебя».

Афганец закрыл глаза, проваливаясь в тяжелую, беспокойную дремоту, в которой смешались и лай собак, и команды немцев, и стрельба, и голос Ловца, и тихий шепот комиссара Липшица, который перед смертью сказал ему, псу, странную фразу:

– Знаешь, брат, вы, собаки, может быть, лучше нас, людей. Честнее.

Пес подумал: «Может, он был прав? Потому что собаки не умеют врать. Потому что они живут, как живется, и умирают, когда приходит время. Без страха сказать правду».

Глава 18

В лесу было тихо и пусто. Зверье разбежалось подальше от людей. И даже птицы куда-то улетели. Тишина повисла над лесом тревожная. Чодо Баягиров шел впереди и чуть правее. Он уверенно вел отряд по следу. Впрочем, немцев прошло тут достаточно много, да и тяжелые сани четко отпечатали свои полозья, продавив наст. Чодо пояснял Ловцу шепотом, где сани солдаты волокли через бурелом, где кто-то споткнулся и упал, где кто-то из немцев остановился, чтобы справить нужду. Таежник читал следы не хуже Афганца, и даже Смирнов, опытный особист, признавал его безусловное превосходство над собой в этом деле.

– Следов много, – прошептал Чодо Ловцу, вглядываясь в чащу.

– Сколько их прошло? – спросил Ловец.

– Много. Двадцать, не меньше. Может, больше. С ними легко раненые – вот капли крови возле сапог. Значит, кто-то из раненых не на санях ехал, а пешком шел.

– А что Клава? Жива ли? – Ловец не удержался от вопроса, хотя знал, что Чодо не может знать ответ наверняка.

Таежник помолчал, потом ответил, глядя на снег:

– Жива. Вот следы ее сапог. Подошвы наших сапог другие, чем у немцев. Но с ней был кто-то еще в таких сапогах.

– Может, переодетый Зибер в нашей форме? – предположил Ловец.

Но Чодо отрицательно покачал головой и проговорил, показывая на следы:

– Нет, командир. Не Зибер. У того на ногах лыжные ботинки. Вот их следы. А вот отпечатки ног Клавдии. Маленький размер сапог у нее. Не спутать. А у второго в наших сапогах нога большая. Да и идет косолапо. Мужик какой-то. Боец. Наверное, пленный.

– Может, предатель? – предположил Смирнов.

Но Чодо опять не согласился, сказав:

– Не похоже. Этого явно в спину толкали. Шел рывками. И Клаву толкали. По следам вижу.

Ловец стиснул зубы. Ему тоже казалось, что Клавдия еще жива. Во всяком случае, он хотел на это надеяться. В то же время, ему представлялось, как связанную девушку волокут по снегу, как она сопротивляется, ее бьют и толкают в спину немцы, а Зибер смотрит и ухмыляется. Но Ловец запретил себе думать об этом. Сейчас главное – это догнать врагов. Остальное – потом.

– Веди дальше, Баягиров – приказал он.

* * *

Они вышли на поляну примерно через час. Солнце уже опускалось за деревья, и сквозь плотные облака пробивался лишь мутный белесый свет догорающего дня, который придавал всему вокруг какой-то блеклый вид. Поляна была небольшой, окруженной старыми елями, с прогалиной в центре, где подтаявший снег был утоптан десятками ног. Здесь немцы явно останавливались, отдыхали, перегруппировывались. Отсюда же они и ушли дальше – следы тянулись на юг, в глубь леса.

Внезапно Чодо свернул в сторону, к голым деревьям, где снег был менее утоптан. Там он замер, подняв руку.

– Сюда! – позвал он, показывая на невысокий сугроб у основания старой березы.

Ловец подошел ближе и увидел тело. Оно лежало лицом вниз, руки были связаны за спиной, шинель и гимнастерка на спине пропитались кровью – темной, уже застывшей, превратившейся в бурую корку. На голове – окровавленная повязка.

– Поверните его, – приказал Ловец.

Чодо и Смирнов осторожно перевернули тело.

– Это Костя Сидорчук, водитель, – сразу опознал труп младший лейтенант госбезопасности. – Он вел грузовик, в котором ехала Клавдия.

Лицо Кости было белым, как снег, глаза широко открыты, в них застыл ужас. На груди – несколько глубоких ран, нанесенных холодным оружием. Немцы не стали тратить патроны. Просто закололи, как скотину, и бросили в сугроб.

– Зверье, – прошипел Смирнов, сплевывая. – Нелюди.

– Зачем? – спросила Полина, протиснувшись вперед. – Он же был безоружный, раненый, со связанными руками. Зачем его убивать?

– Потому что немцы решили, что он бесполезен, – ответил Ловец, и голос его прозвучал жестко, металлически.

* * *

Место для Полины определили в середине. Но она даже не заметила, как приблизилась к Ловцу и пошла за ним по цепочке, ступая след в след. Он находился перед ней: широкоплечий, собранный, с автоматом на груди и винтовкой Ковалева за спиной. Она смотрела на его спину, на разводы на маскхалате, на грязные сапоги, которые он снял с кого-то погибшего и надел вместо лыжных ботинок, потому что все лыжи отряда сгорели. И, глядя на Николая сзади, она думала о том, как сильно изменилась ее жизнь с того момента, как она встретила его.

Тогда, в Иваниках, он сразу показался ей не обычным красным командиром, не одним из многих, а особым, не таким, как другие. Тогда он представился сначала парашютистом, а потом выяснилось, что он из ОСНАЗа и прислан Угрюмовым с секретным заданием отстреливать немецких офицеров. Во всяком случае, ей тогда говорили о нем именно так. А Николай просто молчал. Воевал молча. Она же чувствовала в нем какую-то тайну. И это обстоятельство сразу начало притягивать ее к нему, словно магнитом. Потому она и сблизилась с ним так легко в Можайске.

Когда Коля неожиданно выручил ее из немецкого плена, то сразу стал для Полины кем-то большим, чем просто объект женского интереса – защитником, опорой, человеком, на которого можно положиться в самой страшной ситуации. А потом была Поречная и разлука. А уже после возникла Клавдия, заставив Полину испытывать боль от того, что она не пошла с Николаем тогда, в тот самый решающий момент, когда он поставил перед ней выбор: оставаться в Поречной или идти вместе с ним в неизвестность. И тогда она выбрала остаться. Сглупила. Теперь же она шла за ним по холодному лесу в опасную погоню за немцами, которые увели Клаву. Его нынешнюю женщину. А на нее, на Полину, Николай в последнее время даже и не смотрел.

«Она забрала его себе, – подумала Полина, и эти мысли снова обожгли горькой правдой. – Да, Клава забрала у меня Колю».

Но она не злилась на Клавдию. Как можно злиться на женщину, которая попала в плен к фашистам, которую ведут под конвоем по ледяным дорогам, которую, может быть, пытают, насилуют и бьют прямо сейчас, пока они идут по следу? Нет, злость у Полины была не на Клавдию. Злость была на эту проклятую войну, которая все перепутала, все перемешала, всех бросила в одну кучу, без разбора, без жалости.

«Ты прости меня, Клава, – подумала Полина. – Прости, что я думала о нем, когда тебя немцы тащили в плен. Прости, что в моей голове были глупые бабьи мысли, пока ты боролась за жизнь. Я не хотела тебе зла. Просто я тоже его люблю».

Она перевела взгляд на Ловца. Он шел, не оборачиваясь, сосредоточенный, напряженный, как струна. Только иногда поднимал руку, заставляя отряд замереть, и прислушивался к лесу вместе с охотником Чодо Баягировым.

«Коля не знает, – подумала она. – Не знает, что я иду за ним, как привязанная, не только потому, что хочу помочь. Он не знает, что я каждую минуту боюсь потерять его из виду. Не знает, что я готова умереть за него, если понадобится, потому что продолжаю любить его, как дура».

* * *

Полина видела много смертей. За долгие месяцы войны она насмотрелась на такое, от чего в мирное время волосы встали бы дыбом даже у видавшего виды патологоанатома. Разорванные снарядами тела, обгоревшие дочерна останки танкистов, которые не успели выбраться из горящего танка, молодые ребята с оторванными конечностями, умирающие от потери крови прямо на ее руках, распоротые животы с выпавшими кишками… Она привыкла уже ко всему. Научилась не пугаться при виде смертей, не отворачиваться от мертвых, не плакать над каждым погибшим. Говорят, война притупляет чувства. Полина прочувствовала это на себе, но все равно не очерствела окончательно.

Когда Чодо и Смирнов перевернули тело Кости, Полина стояла в нескольких шагах. Она узнала его сразу – тот самый молодой водитель, который улыбался ей перед выездом из Калугово, когда она прощалась с Клавдией возле кабины ее грузовика. «Не боись, сестра, довезем твою подругу в лучшем виде, куда надо, – сказал этот парень тогда, подмигнув Поле. – Я дороги знаю, не впервой». Она ответила ему улыбкой – дежурной, вежливой, какой санитарки улыбаются всем на войне, чтобы подбодрить бойцов даже тогда, когда те умирают от ран у них на руках.

Теперь молодой шофер лежал на снегу. И его шинель почернела от крови. Полина смотрела на него и не могла поверить, что этот парень, такой живой, такой веселый, такой добродушный, небольшого росточка, – больше никогда не встанет. Никогда не улыбнется. Никогда не скажет: «Не бойся, сестрица, довезем».

«Ну что, Костя, – подумала она, чувствуя, как подступает к горлу ком. – Ты свое дело сделал. Покрутил на войне баранку. А теперь отдыхай».

Она не зарыдала, только тихо смахнула пару слезинок. Она старалась не мешать бойцам. Только стояла в сторонке и смотрела, как Ловец закрывает Косте глаза, как Смирнов обыскивает погибшего в поисках документов, как потом бойцы тащат тело к краю поляны, к проталине в снегу, чтобы наскоро похоронить.

«Господи, – прошептала она про себя, – сколько же можно? Сколько еще будет этих Костей, этих Маш, этих Ковалевых? Когда это все закончится? И закончится ли вообще? А вдруг эта война будет тридцатилетней или даже столетней, как уже бывало в истории?»

Ответа у нее не имелось. Улучив момент, когда все отвлеклись на мертвого шофера, Полина все-таки решилась подойти к Николаю. Даже взяла его за руку.

– Ты любишь Клаву, да? – спросила она тихо.

Ловец посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом.

– Я отвечаю за каждого, кто пошел со мной, – он мягко высвободил руку. – И за Клавдию тоже. И за тебя, Поля. За каждого бойца. Это не про любовь. Это про долг.

Полина опустила глаза.

– Врешь ты, Коля, – сказала она едва слышно. – Все это – про любовь. Просто ты сам себе боишься признаться.

Она отвернулась и пошла на свое место в середине построения. А вокруг ветер шумел в голых ветвях берез, да где-то далеко к северу ухали тяжелые орудия, продолжая обстреливать окруженных немцев.

* * *

– Суки, – выдохнул Смирнов.

Ловец опустился на корточки, закрыл Косте глаза. Погибшему не было и двадцати лет. Обычный деревенский парень, каких тысячи на этой войне. Он не был героем. Просто крутил руль грузовика.

Смирнов по привычке кинулся искать на трупе документы, но их не оказалось. Видимо, забрали немцы.

– Неважно, и без документов запишем в потери, – сказал Смирнов. – Имя, фамилия и часть известны.

Ловец кивнул, проговорил:

– Похороним здесь. Оставь троих бойцов для похорон. Пусть прикопают его на проталине. Потом нас догонят.

– А Клавдия? – спросила Полина. – Она тоже могла погибнуть…

– Нет, – оборвал ее Ловец. – Она жива. Я знаю.

Полина замолчала, опустила глаза и отошла к остальным бойцам.

– Чодо, – позвал Смирнов. – Сколько времени немцы здесь пробыли, как думаешь?

Таежник обошел поляну по кругу, внимательно вглядываясь в следы. Потом сказал, показывая здоровой правой рукой:

– Ушли не быстро. Ждали отставших. Потом пошли дальше, на юг. Вот здесь немцы сидели, – на бревне и на пне, где рядом снег утоптан, – кто-то курил, кто-то ел. На снегу окурки и крошки хлеба. Вот здесь стояли сани с грузом – тяжелые, с широкими полозьями. А вот здесь стояла Клавдия. Вот ее последние следы. Потом в сани посадили.

– Может, убили ее, как Костю? – спросил Смирнов.

Но Чодо отрицательно покачал головой и объяснил:

– Если бы убили или ранили, то кровь на снегу была бы. А крови нет. И следов ее дальше нет. Ногами не шла. На санки посадили и повезли. Лыжня от санок дальше поглубже. Груза больше.

* * *

Конспиративная квартира в центре Вязьмы была устроена с немецкой педантичностью, хоть и находилась в старом здании, одно крыло которого рухнуло еще осенью из-за попадания тяжелого снаряда. Высокие потолки, лепнина на стенах, выкрошившаяся местами, и паркет, который громко скрипел. Впрочем, Анна Петровна Зуева запомнила все скрипучие половицы за три дня, стараясь их обходить. Тяжелые портьеры на окнах, которые никогда не отодвигались, навевали скуку. В спальне стояла большая кровать с горой подушек, – слишком много для одного человека. Но Хорстер в последние дни не оставлял ее одну по ночам.

Штурмбанфюрер Карл Хорстер появлялся на квартире каждый вечер после семи. Он приходил с чувством собственности, которое маскировал для своих коллег под служебную необходимость. Приносил шоколад, вино, даже цветы – тепличные, маленькие, выросшие где-то под стеклом в помещениях с обогревом, пахнущие невесомо и неубедительно. Он ужинал с Анной, расспрашивал о настроении, о снах, о том, как прошел день. А потом, – и это было для нее самым трудным, – он оставался на ночь.

Анна играла свою роль блистательно. Она была актрисой городского театра до войны, и это помогало ей сейчас больше, чем любые шпионские навыки. У нее появились три степени усталости, две степени головной боли и одна – полного изнеможения, которые она использовала в зависимости от того, насколько Хорстер проявлял активность в постели. А в постельных сценах Анна была весьма умелой. И эти умения стали ее оружием. Хорстер быстро привязался к ней, поддавшись плотскому искушению. Ей это казалось очевидным. И потому она надеялась им манипулировать. Он же надеялся использовать ее в своих шпионских играх.

– Вы так восхитительны сегодня, дорогая Анна, – сказал Хорстер, отдавая служанке тарелку с недоеденным супом.

Он сидел напротив за круглым столом, накрытым белой скатертью. На шее у него красовался Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями. Анна рассматривала награду, улыбаясь краешком губ, и думала: «Сколько же русских жизней стоит эта железка? Десять? Сто? Тысячу?»

– Вы мне льстите, герр штурмбанфюрер, – ответила она, опуская ресницы. – Женщина в моем положении не может быть восхитительной. Только благодарной.

– Благодарность мне не нужна. Мне нужна ваша искренность, – Хорстер отодвинул стул, встал, подошел к окну. Тяжелые бордовые шторы были задернуты, как и всегда, но он все равно поправил их, – привычка человека, который никогда не забывает о снайперах в окнах напротив.

Анна подняла на него глаза. В них не было страха – только легкое недоумение, как у женщины, которую просят о чем-то неприличном, когда они проговорила:

– Я искренна с вами. Насколько это возможно для женщины, которая потеряла все.

– Все? – Хорстер выглядел удивленным. – У вас же есть я!

Она заставила себя улыбнуться. Тепло. Доверчиво. Так улыбаются женщины, которые наконец-то нашли защиту. А про себя думала в этот момент: «Если бы ты знал, Карл, кого ты пригрел на своей груди. Если бы ты знал, как я ненавижу твои руки, твой запах, твой голос. Как я считаю минуты до того момента, когда смогу вымыться после того, как ты уйдешь».

– Я знаю, – сказала она вслух. – И я благодарна судьбе за эту встречу с вами, дорогой Карл.

Хорстер подошел ближе, взял ее руку, посмотрел в глаза.

– Я должен уехать в Смоленск на три дня, – сказал он негромко. – Потому не могу остаться. Выезжаю сегодня в полночь. Вы будете одна.

– Я привыкла, – ответила Анна. – Война разлучает.

– Да. Война. – Хорстер посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. – Я оставлю вам охрану. Два человека у подъезда и служанка внутри. Не выходите на улицу без крайней необходимости. В городе неспокойно.

Она кивнула.

– Я поняла.

Он встал, поправил мундир, прошелся по комнате. Остановился у тумбы, на которой стоял его портфель. Раскрыл его, заглянул внутрь. Там лежали служебные бумаги и какие-то папки. Он взял одну из папок, пролистал, положил обратно. Анна заметила, что эта папка помечена красным: «Sonderaktion 'Jäger» – «Особая операция 'Охотник».

Хорстер перехватил ее взгляд и тут же спросил:

– Вас интересуют мои бумаги, фрау Зуева?

– Меня интересует только моя безопасность, Карл. – Анна зевнула, прикрыв рот ладонью. – Извините, сегодня был трудный день. Раз вы уходите, то я, пожалуй, лягу спать пораньше.

Он кивнул, убрал папку обратно в портфель.

– Спокойной ночи. Увидимся через три дня.

Уходя, он поцеловал ей руку – сухо, церемонно, без страсти. Затем вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и сигарет.

Анна подождала, пока затихнут шаги в коридоре, потом подошла к двери, прислушалась. Охрана, – двое, как и сказал Карл, – переговаривались на лестничной клетке. Но слов было не разобрать. Она вернулась в комнату, села на кровать, сняла туфли, легла. И заплакала. Тихо, почти беззвучно, в подушку, чтобы не услышала служанка, которую тоже приставил к ней Хорстер. Анна Зуева чувствовала себя в мышеловке.