Текст книги "Эдем"

Автор книги: Аудур Олафсдоттир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Изгиб позвоночника

Я перетаскиваю коробку с книгами в магазин Красного Креста и ставлю ее у прилавка. Хокун здоровается и сообщает, что знает о моем переезде.

– Не скажу, что это для нас такой уж большой сюрприз, – говорит он, не вдаваясь в подробности.

Он заговаривает о тумане, который навис и держится всю неделю (такого, мол, давно не видели), и замечает, что и метеорологи ломают голову над столь необычным явлением:

– Похоже, они сами не понимают, откуда такой туман. Говорят, это ни марево, ни изморось, речь идет скорее о загрязнении, что движется с континента к северу через океан и зависает в атмосфере. Но, может, это и вулканический пепел с песчаников, – прибавляет он, качает головой и резюмирует: – Это как смотреть через дно бутылки.

Потом обращается к содержимому коробки и достает из нее книгу, читает, что написано на корешке, наскоро перелистывает и кладет на прилавок. Затем берет следующую книгу и повторяет те же действия. Некоторые заголовки он читает про себя, другие – вслух и, быстро пролистав, складывает книги в ровную стопку на прилавке.

– Книжки не для каждого, – заключает он, завершив проверку.

Хокун замечает, что мало надежды на то, что кто-нибудь купит эти книги, и он поместит их в коробку, которую пометит «Грамматика».

– Но предсказать, что понравится людям, невозможно, – говорит он.

Затем интересуется, не собираюсь ли я пойти по стопам предыдущей владелицы и написать книгу:

– У вас видели на столе какие-то бумаги и подумали, что это черновик романа.

– Видели?

– Ну да, Триггви. Электрик, что подключил вам вчера стиральную машину.

Вообще-то, Хокун даже не ждет, что я буду отвечать на его расспросы, а просто делится со мной информацией.

Отставив коробку в угол, где хранятся книги, он сообщает, что хотел бы кое-что со мной обсудить и рад видеть меня сегодня.

Как он и рассказывал, зимой в городок прибыли беженцы. Среди них был и водопроводчик, которого он мне посоветовал и который сделал мне ремонт в ванной, чтобы я могла пользоваться золотистыми смесителями.

– Мы подумали, не могли бы вы давать уроки исландского беженцам, раз уж вы теперь живете у нас по соседству? Их человек десять.

Он поясняет, что известил управление Красного Креста в Рейкьявике о том, что к ним недавно переехала лингвистка, и поговорил со своей супругой Эвой, и все согласны, что я подхожу для этой работы. Они, дескать, полагают, что одного раза в неделю достаточно. На добровольной основе, конечно, подчеркивает Хокун, но мне, мол, предоставят комнату в том же здании, где располагается его мастерская рам и чучел. Он добавляет, что дети младшего возраста уже ходят в начальную школу, так что речь о взрослых и двух подростках. Один из последних – как раз Даньель, хоть он и не в группе, а прибыл сам по себе с дядей.

Уверяю Хокуна, что Даньель уже неплохо говорит по-исландски.

– Ну да, значит, он сможет помогать на уроках остальным, – продолжает Хокун.

Тут я уже собираюсь ответить, что не уверена, надо ли обучать людей, которые приехали из регионов, разрушенных войной, и мечтают переселиться куда-то еще, малому языку, на котором говорят в стране, где третьи по силе ветра, а слова изменяются по четырем падежам в трех родах, и skilja означает как «понимать», так и «разводиться».

Я могла бы добавить, что уже недолго ждать, пока и наш язык окажется в списке тех, которым грозит вымирание.

Но вместо этого спрашиваю, когда, по его представлению, нужно приступать к занятиям.

– Завтра нет, а вот послезавтра вполне. Ближе к вечеру. Важно, чтобы они могли объясняться в магазинах, – уточняет он.

Я уже в дверях, когда он внезапно вспоминает еще об одном деле, которое меня касается:

– Нам стало известно, что вы дочь Стеллы Бьяркан.

Глядя на меня, он ждет подтверждения.

– Совершенно верно.

– Дочь ее последнего мужа?

Я киваю.

– Который бухгалтер…

Мое стояние на пороге явно указывает на то, что я ухожу.

– И вы единоутробная сестра Бетти, которая работает на станции переливания крови? Той, которая участвовала в соревнованиях по бальным танцам, разведена и имеет взрослого сына?

А я уже и забыла, что в юности Бетти занималась бальными танцами и даже участвовала в соревнованиях.

– Дело в том, что народный театр ставит «Гедду Габлер», и поскольку, будучи дочерью великой актрисы, вы росли в театральной среде, мы подумали, нет ли у вас желания принять участие в постановке?

Похоже, он не шутит.

– Моя Эва играет Гедду, генеральскую дочь. Которая не удовлетворена ни своим браком, ни вообще жизнью, – добавляет Хокун с улыбкой. – Честно говоря, речь идет о маленькой роли, – продолжает он, – а именно о служанке Берте.

Он замечает, что давать ответ сразу необязательно, есть время подумать.

– Репетиции проходят дважды в неделю после работы и на выходных.

Мобильник я оставила в машине и вижу, что Тюра звонила два раза, а еще прислала эсэмэску: Автор отказался от названия «Ты и я, два местоимения». Новое название – «Изгиб позвоночника».

Вернувшись в Рейкьявик и занеся пакеты с покупками в дом, я звоню Тюре, которая, покашляв, доводит до моего сведения, что автор хочет посвятить книгу своей бывшей любовнице.

Не прерывая разговор, я выкладываю еду в холодильник. С тех пор как Даньель стал регулярно приезжать ко мне в гости, я покупаю то, что ему нравится, и чаще готовлю.

– И он упоминает ее имя? Своей бывшей любовницы?

– Он намерен упомянуть ее инициалы: А. Я. То есть так и будет выглядеть посвящение.

Til einskis: «ни к чему»

Я расставила стулья полукругом в задней комнате Красного Креста. В прозрачном весеннем свете они сидят молча, не снимая куртки. Я обвожу группу взглядом и насчитываю восемь человек: шестеро взрослых и два подростка. Даньель сидит сзади, рядом с прыщавым парнем одного с ним возраста. Водопроводчиков не видать. Я спрашиваю о них у Даньеля, который отвечает, что они работают.

Они бледны и утомлены длинной зимой, и мне приходится прикладывать усилия, чтобы их внимание не рассеивалось. Поучаствовав не в одном долгом заседании, я на собственном опыте знаю, что значит отвлечься и потерять нить разговора. Мне знакомо то ощущение, когда слова будто проплывают у тебя над головой, едва касаясь волос, взгляд становится отстраненным, а голоса сливаются в мутный поток воды. Я знаю, каково это – уйти в себя и что-то упустить.

Сначала представляюсь сама, а потом прошу, чтобы и они представились по очереди. Они повторяют фразы по несколько раз и теперь могут сказать, как их зовут и откуда они, по-исландски. Даньель внимательно следит за тем, что я говорю, и с интересом кивает. Я чувствую, что он переживает за меня и за то, чтобы все прошло хорошо. Периодически что-то поясняет другому парню, своему товарищу, который, очевидно, не совсем в теме, в отличие от него самого. По мере того как проходят минуты и беседа становится более оживленной, в нее втягивается все больше участников.

Даньель дожидается, пока все уйдут, и выходит вместе со мной. Я выключаю свет и закрываю дверь на ключ. Он замечает, что в целом я справилась неплохо. Другими словами, мне следовало бы справляться получше. В магазинчике мы покупаем мороженое и несколько раз проезжаем туда-обратно по главной улице, прежде чем я подвожу Даньеля к его дому. У подъезда припаркована машина, так что сантехники, видимо, уже вернулись. Несколько минут мы сидим в автомобиле, болтаем, и Даньель сообщает мне, что те двое не пришли на урок, поскольку планируют переезд и полагают, что смысла заниматься исландским нет. Жена коллеги, мол, устала на работе и хотела остаться дома с детьми. Он поясняет, что они зачастую едят все вместе и женщина заботится о том, чтобы он питался нормально, поскольку растет.

Я благодарю Даньеля за помощь на уроке и говорю, что он хорошо объясняет, на это он отвечает, что иногда помогает присматривать за детьми и серьезно подумывает о том, чтобы работать в детском саду. Потом рассказывает, что упражнялся в склонении слова enginn, «никто», «ничто» или «никакой», и ему кажется странным существование стольких форм у слова, которое, по сути, означает отсутствие кого-то или чего-то. Он достает свой блокнот и показывает мне парадигму склонения, расписанную по колонкам, одну под другой, в единственном и множественном числе мужского, женского и среднего рода и во всех четырех падежах: никто, никого, никому, ничей и так далее…

enginn

enginn

engum

einskis

engin

enga

engri

engrar

ekkert

ekkert

engu

einskis

engir

enga

engum

engra

engar

engar

engum

engra

engin

engin

engum

engra

В ожидании, пока туман рассеется, пр земля оживет, а почва наполнится дождевыми червями, я предпринимаю третий штурм новейшего детективного романа министра сельского хозяйства. Редактор и корректор другого издательства, с которым я сотрудничаю, в последние недели переписывали его не покладая рук. Я замечаю, что от внимания корректора ускользнуло выражение «в мгновение ока», в котором министр допустил опечатку в окончании слова «мгновение»: «он появляется в мгновении ока, а на рукаве его рубашки кровь». Забив «в мгновении ока» в поиск, обнаруживаю, что та же ошибка присутствует ни много ни мало в девяноста местах. Роман живописует водителя министра, которого находят убитым у горы Ульварсфедль. Я размышляю, надо ли мне предлагать какие-то варианты, но я не уверена, что они совпадут с авторским стилем министра.

Он появляется мгновение спустя, а на рукаве его рубашки кровь.

Он появляется через пару секунд, а на рукаве его рубашки кровь.

Он появляется почти сразу, а на рукаве его рубашки кровь.

Тут, бог знает почему, мне на ум приходит собака Аульвюра. Она беспрестанно вертится вокруг меня мелким бесом всякий раз, когда ее хозяин заявляется взглянуть на то, как идет работа. Она требует внимания и лает, пока я ее не поглажу.

В прошлый раз сосед сказал, что его собака – чистокровная исландка.

Язык мой, признание в любви

Позвонил Хокун и доложил, что интерес городка к грамматике оказался больше, чем он предполагал, и он уже продал львиную долю тех книг, что я ему принесла, в связи с чем спросил, не нужно ли мне избавиться еще от чего-нибудь такого. Вот я и еду к нему с очередной коробкой в багажнике.

Действительно, находясь в городке, я не могла не заметить повышенного интереса к языку. Не так. давно возле холодильника с молочными продуктами в продовольственном магазине одна женщина захотела поделиться со мной своим любимым словом: ljúfsár – «горько-сладкий». Она сказала, что собирается предложить его в качестве слова года в программу о языке, которую передают по радио в полдень. Два других покупателя, что были в тот момент в магазине, присоединились к беседе. Мужчина, который задержался возле холодильника с газированными напитками, сообщил, что хочет отправить слово slabb – «слякоть», и спросил, что я об этом думаю. Люди стали называть и другие слова, которые им импонировали, но которые редко услышишь, и интересовались моим мнением на их счет. Особенно мне запомнился один старичок (кстати, похожий на Торвальдюра, моего дядю с маминой стороны), который заговорил со мной в банке и спросил, известно ли мне слово flapur, обозначающее резкие порывы ледяного ветра. Он выразил сожаление, что это слово вышло из активного употребления и вместо него говорят strekkingsvindur – «крепкий ветер в семь баллов». Однако flapur, замечает старичок, в основном встречается в составе сложных слов: vindflapur – «шквалистый ветер», kuldaflapur – «порыв холодного ветра», norðanflapur – «порывистый северный ветер». Бывало, люди останавливали меня и на улице, потому что обратили внимание на то, как какой-то политик неправильно склонял некое слово в телеинтервью. А недавно Гердюр из банка выразила обеспокоенность по поводу того, что сослагательное наклонение уходит из разговорного языка, исчезая как мираж. (Именно так она и выразилась: исчезая как мираж.)

– А мне всегда так нравилось сослагательное наклонение, – покачала она головой.

Проезжая по мосту в окрестностях городка, я замечаю, как на полосе прибоя вырисовывается кит – огромная черная глыба. Хокун упоминал по телефону, что, когда туман наконец рассеялся, на взморье заметили кита, прямо напротив «Кафе Фьола». Он добавил, что животное, видимо, выбросилось на мель, пока жители городка спали.

Это событие наводит меня на мысль о том, что в последнее время в рукописях, которые я вычитываю, речь зачастую идет о китах, особенно тех, что выбросились на мель. Если подумать, можно даже сказать, что, если исландские писатели не пишут о деревьях, то они пишут о китах. Не так давно я прочитала черновую копию одного романа, где стая китов по неизвестным причинам приблизилась к суше и некоторые из них выбросились на берег. Книга вышла из-под пера акушерки, и в ней также описывались роды у китов.

Прежде чем направиться в магазин Красного Креста, я заглядываю в пекарню, где покупаю кофе и новые рабочие перчатки. Как и следовало ожидать, вся беседа вертится вокруг кита. Женщина, меня обслуживающая (Элинборг Б., не путать с Элинборг К., которая работает в школьной библиотеке), говорит, что это уже третий кит, выбросившийся на мель в нынешнем году, и самый крупный. Мужчина, стоящий передо мной в очереди, сообщает, что специалист из Рейкьявика осмотрел животное и, по его заключению, речь идет о самке длиннорукого полосатика, или, как его еще называют, кита-горбача.

– Эксперт полагает, что ей лет тридцать и у нее недавно родился теленок, – поясняет мужчина. – Вероятно, у нее возникла какая-то проблема с беременностью.

Элинборг Б. (свояченица Хокуна) кивает и говорит, что есть также предположение, будто кит стал жертвой загрязнения пластиком.

Хокун помогает мне извлечь коробку из багажника и занести ее в магазин. Он тоже опечален судьбой кита и ожидает, что о выбросившемся на берег животном расскажут в новостях по телевизору.

– Вероятное объяснение смерти кита в присутствии подводной лодки, из-за которой у животного сбилось восприятие глубины, в результате чего оно чересчур приблизилось к суше и выбросилось на мель.

Вынимая книги из коробки и расставляя их на полках, Хокун повторяет, что интерес к грамматике в городке оказался на удивление большим, и начинает перечислять книги, которые он уже продал.

– Гердюр, кассир из банка, приобрела «Генеалогию языка», а Фридюр из продовольственного магазина – собрание эссе «Грамматика – это совсем не скучно». А незадолго до того, как вы пришли, я продал Элинборг К. «Язык мой, признание в любви».

Да и иностранная специализированная литература пользуется успехом, и он продал кое-какие сборники научных статей на английском, в частности материалы конференции «Disappearing and Extinct Languages»[21]21
  Исчезающие и вымершие языки (англ.).


[Закрыть].

Хокун задумывается:

– Честно говоря, до сего момента я даже никогда не слышал об историческом языкознании.

Значит, мои книги не окажутся в коробке, помеченной «в подарок».

– Я и сам полистал вашу монографию о значении недосказанности в языке. И подумать не мог, что молчание – это «сложная система коммуникации», как вы его определяете. Мне показалось любопытным ваше замечание по поводу того, что одним из самых популярных моментов на государственном радио является пятнадцатиминутный перерыв в эфире в сочельник, перед трансляцией мессы из кафедрального собора в восемнадцать ноль-ноль. В связи с этим мы с моей женой Эвой завели дискуссию о том, как могут отличаться паузы друг от друга, и задались вопросом, как долго может длиться молчание между супругами, пока не начнет вызывать беспокойство.

Некоторое время Хокун сосредоточенно расставляет книги, и мы храним тишину. Я осматриваюсь и замечаю, что фарфоровые сервизы на столе все те же.

– Эва играет на гитаре, и ей понравилось ваше сравнение паузы в языке с паузой в музыке в главе «Когда шум мира стихает». В начале наших отношений мы иногда читали друг другу по вечерам, но потом долго этого не делали. И вот теперь я ознакомил Эву с вашим очерком о недосказанности, а она прочитала мне вашу статью о междометиях. Мне показалось интересным, что колебание, как вы пишете, происходит из конфликта между логическим мышлением и чувствами.

Опустошив коробку, Хокун выдвигает ящик прилавка и извлекает оттуда книгу:

– Вы оставили ее здесь на прошлой неделе. Видимо, по ошибке. В ней есть посвящение вам.

Он перелистывает книгу в поисках нужной страницы.

– Любопытно, что посвящение – в середине книги. Поэтому, как я подозреваю, вы о нем и не знали.

Он поворачивает книгу ко мне, чтобы я могла прочесть, что там написано.

Всегда в моем сердце. Дотронься до луны.

Взяв книгу, убираю ее в карман куртки. Поняв, что развивать эту тему я не собираюсь, он говорит, что слышал о моих планах отремонтировать теплицу. Пытаюсь вспомнить, рассказывала ли я кому-то в городке об этом, но прихожу к выводу, что вроде как нет. Правда, я собрала немного информации, как укрепить теплицу и снизить опасность того, что ее сдует ветром. Ну и конечно, на досуге составила список овощей, какие могла бы выращивать в дополнение к картошке и морковке, если бы у меня была теплица, например те же помидоры и огурцы.

– Говорят, что вы намереваетесь выращивать кабачки на продажу.

Почему он упоминает именно кабачки, мне непонятно.

Даньель продемонстрировал свои таланты в приготовлении простых блюд и как-то вспоминал о блюде, которое мама готовила ему в его детстве, и, по его словам, там вроде как были кабачки. Мама умерла, когда Даньелю было семь лет, так что его воспоминания о ней смутные. Мы купили единственный кабачок, который продавался в продовольственном магазине, импортный и завернутый в пищевую пленку, и в результате нарезали его кружочками и поджарили на сковородке. Припоминаю, как я, расплачиваясь на кассе, рассказала Фридюр, что прочла в «Вестнике фермера» о женщине, которой удалось вырастить кабачок в горшке на балконе многоквартирного дома в Исафьордюре[22]22
  Город на крайнем северо-западе Исландии.


[Закрыть].

– Слухи ходят, и люди складывают два и два, – доносится до меня голос Хокуна.

Пока я находилась в магазине Красного Креста, Тюра прислала мне эсэмэску по поводу того, что стихотворный сборник наконец выходит. М. С. отказался от заголовка «Изгиб позвоночника» и намерен вернуться к первоначальному названию «Опасные игры». Вместо «Любовная лирика» подзаголовком будет «Любовная элегия».

Пока я наполняю бак машины бензином на заправке возле «Кафе Фьола», на улицу выходит Фьола в фартуке и с лопаткой для жарки в руке и говорит, что ей кажется поразительным тот факт, что на самом-то деле в девятнадцатом веке исландский язык спасли датчане, когда исландцы намеревались от него отказаться. Она, мол, такого даже и подумать не могла до того, как прочла сборник статей одного моего коллеги, поясняет Фьола.

– Можно сказать, что такие термины, как фонология, компаративная лингвистика, языковая функциональность, анализ речи и исторический синтаксис, теперь у всех на устах, – заключил Хокун, когда мы прощались.

Пу.п

Мне не всегда понятно, в какой мере допустимо править авторский текст.

Не так давно я правила рукопись одного молодого автора, изобилующую биологическими жидкостями, и обнаружила одну курьезную ошибку – точку внутри слова: пу.п. Выяснилось, что то, что я посчитала опечаткой, на самом деле – осознанный выбор автора. Поведи я себя в качестве преподавателя (а я так себя не веду, когда занимаюсь вычиткой), я бы указала некоторым писателям, как можно усилить воздействие текста, поменяв утверждение на отрицание. Я бы привела примеры и показала бы определенному автору, что фраза Вчера она не пришла, как я и предполагал вызывает у читателя более сильные чувства, чем фраза Вчера она пришла, как я и предполагал. (Этот пример из новой рукописи министра сельского хозяйства.) Я бы могла привести любой другой образчик и сказать, что стихотворная строчка Пожалуйста, дотронься до меня слабее, чем отрицание Пожалуйста, не дотрагивайся до меня, которое сильнее возбудило бы любопытство читателя.

– Автор не ты, Альба, – заметила тогда редактор. – Твоя функция не в том, чтобы менять смысл текста (она могла бы добавить, что это их функция как издательства) или чтобы, говоря твоими словами, делать его более интересным.

Однажды она даже намекнула, что мне стоит задуматься о том, чтобы писать самой. Это произошло, когда я переделала кусочек романа Сары С., в котором герой оказался в плену снежной бури, однако редактор решила оставить все как есть.

Со времени переезда я лишь один раз видела моего соседа Аульвюра за рулем квадроцикла на грунтовой дороге. Я опустила окно, и, как и следовало ожидать, он заговорил о густом тумане. Потом, однако, перевел разговор на свою сестру и рассказал, что однажды ночью услышал таинственный крик, которой вроде бы раздался из ее дома. Никакого тому объяснения так и не нашлось.

– Как я и предполагал, Сара сделала вид, что ничего не знает ни о каком крике, когда я поднял эту тему.

Узнав о моем намерении переехать в угодье, Бетти спросила, входит ли в мои планы проводить целый день в молчании.

– Погоди-ка, ты что же, собираешься целый день молчать? Или ты будешь общаться с птицами? С куропатками?

Она подозревала, что в моем одиноком существовании компанию мне в основном будет составлять радио, – и я действительно слушаю радио, когда готовлю еду. Вчера произошло нечто странное: программа, которую я слушала, прервалась, и из приемника раздался треск, похожий на тот, что издавала радиола, когда я проезжала мимо горы. Потом в эфир неожиданно прорвалось «Радио Апокалипсис», которое я не слышала уже некоторое время. Меня охватила злость, но, прежде чем я успела выключить приемник, из него раздался мужской голос, известивший, что в Эдеме существовало два дерева: древо жизни и древо познания добра и зла.

– Человеку следовало оставаться под кроной древа жизни и не приближаться к другому древу, – вещал голос.

Когда я рассказала Бетти о христианской радиостанции, которая нежданно-негаданно возникла в эфире, пока я нарезала лук, и зазвучали отрывки об Эдеме из Первой книги Моисея[23]23
  Первая книга Моисея – Книга Бытия.


[Закрыть], сестра спросила, на каком языке разговаривали в райском саду. «Разве это в основном не был монолог Бога? А пара что-нибудь говорила?» – осведомилась тогда Бетти.

Проезжая мимо пансиона у подножия горы, я, по-моему, еще ни разу не видела там туристов или какие-то другие машины, кроме хозяйской.

Внезапно в голове вспыхивает фраза Даньеля, произнесенная, когда мы поехали взглянуть на останки выбросившегося на мель кита:

– У вас выбрасывает на берег не только китов, но и людей.