Текст книги "Эдем"

Автор книги: Аудур Олафсдоттир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Отель «Укромный уголок»

Папа надел рубашку, которую захватил с собой и выгладил у меня, и завязал галстук. Я замечаю, что у пансиона «Северное сияние» новое название и рекламный щит, который стоит прямо у дороги и также указывает в сторону горы. Теперь на нем значится Отель «Укромный уголок». Secret escape[28]28
  Тайная обитель (англ.).


[Закрыть]. Friedliches Refiigium[29]29
  Тихое пристанище (нем.).


[Закрыть]. Хокун упоминал, что пансион продали и новые хозяева надеются перезапустить бизнес летом. На парковке стоит автомобиль, видимо взятый напрокат. Также я замечаю, что кто-то поставил палатку недалеко от места, где сходил оползень, и задаюсь вопросом, не опасно ли это. Вдруг проснешься под завалом? Если вообще проснешься…

По дороге в Рейкьявик мы заезжаем за Даньелем, который молча сидит на заднем сиденье. Папа изъявляет желание послушать новости; радио сообщает, что ежегодно на мировой рынок выпускается две тысячи новых видов электроприборов, среди прочего и утюг, чтобы гладить, не переворачивая одежду. Также сообщается, что армия окружила город, изолировав его жителей от внешнего мира, но, поскольку слушаю я вполуха, не улавливаю, в какой конкретно стране это происходит.

Папа звонит после поминок и говорит, что угощали двумя видами бутербродного торта[30]30
  Холодное закусочное блюдо на хлебной основе с разнообразными начинками.


[Закрыть] и дочь Хлинюра Свандис упаковала ему с собой то, что осталось недоеденным.

– Она сказала, что на днях зайдет за тарелкой.

На обратном пути я размышляю о новости, что недавно услышала краем уха: Международный валютный фонд выпустил доклад, в котором говорилось, что, если выбирать из двух альтернатив того, как снизить темпы глобального потепления, предпочтительнее все же спасать китов, нежели высаживать деревья. Объясняется это тем, что в течение жизни каждый кит абсорбирует то же количество углекислого газа, что и две тысячи молодых березок.

Но в идеале нужно бы делать и то, и другое: охранять популяцию китообразных и высаживать деревья.

ИСА35

Я снимаю перчатки и достаю мобильник из кармана рабочего комбинезона. Звонящий мужчина представляется Лутером Карлссоном и спрашивает, есть ли у меня минутка. Подозреваю, речь пойдет о сборе средств для какой-нибудь организации: помимо того, что я поддерживаю Красный Крест, Исландскую поисково-спасательную ассоциацию и Ассоциацию помощи матерям, еще регулярно покупаю и лотерейные билеты Общества слабовидящих и слабослышащих, Общества инвалидов и Ассоциации людей, страдающих аутизмом. Голос в трубке кажется мне знакомым, и я пытаюсь вспомнить, чей же он.

Долго думать мне не приходится, поскольку сам мужчина поясняет:

– Я таксист, который подвозил вашего папу с деревом на прошлой неделе.

Оказывается, мой номер ему дал папа, вот он и звонит, чтобы узнать, успела ли я ознакомиться с оставленной им брошюрой. Говорю, что заглянула в нее, и тут же жалею о сказанном. Таксист добавляет, что папа сообщил ему о том, что я занимаюсь лингвистикой, и упомянул, что сейчас пытаюсь изменить свою жизнь.

– Я не мог не заметить номер вашей машины, – говорит он.

Наскоро вспоминаю номер своего «пежо».

– ИСА тридцать пять.

– Да, верно, – подтверждаю я.

– Книга пророка Исаии, глава тридцать пятая, стих первый. Возвеселится пустыня и сухая земля, и возрадуется страна необитаемая и расцветет как нарцисс.

Я возвращаюсь в дом и снимаю комбинезон.

– Совсем другая история, будь номер машины ЛУК двадцать один, – это отсылало бы к концу света, – слышу я из мобильного.

Раздается шелест страниц, и в ожидании, пока он найдет нужное место в Евангелии от Луки, я открываю холодильник и достаю оттуда сыр и масло.

Таксист прочищает горло, прежде чем зачитать отрывок из Луки 21:10.

– Тогда сказал им: восстанет народ на народ, и царство на царство; будут большие землетрясения по местам, и глады, и моры, и ужасные явления, и великие знамения с неба.

Наступает пауза, и у меня мелькает надежда, что он больше не станет зачитывать пассажи из Библии. Но увы: таксист продолжает в том же духе и хочет, чтобы я послушала о великих напастях из Пятикнижия Моисея. Я ем хлеб с сыром, пока он читает мне о реках крови, о мухах и жуках, что кусают людей, о домашнем скоте, чей падеж случился из-за чумной эпидемии, причиной которой стали дикие животные, и, наконец, о граде, что разрушает деревья и поля.

– И тогда на мир спустилась тьма, – слышу я его слова, и под занавес он просит меня поразмышлять над словом, пока он не позвонит мне вновь.

Ближе к вечеру, наводя порядок в кухне, я выглядываю в окно и вижу, что на садовом стуле у клена, где я сидела сегодня, пока не поднялся сильный ветер, что-то шевелится. Сначала мне кажется, что это птица, но, приглядевшись, различаю огромную бабочку. Хватаю мобильник и наскоро обуваюсь. Бабочка продолжает преспокойно сидеть, даже когда я подхожу ближе, чтобы ее сфотографировать. Я пристально смотрю на нее, а она распахивает крылья, чтобы сложить их вновь, и не шелохнется. Голова у нее большая, с короткими черными усиками, а на крыльях – терракотового оттенка узор.

То, что зовется жизнью

Я не ожидала, что редактор позвонит мне снова после того, как вышел сборник стихов «Опасные игры: любовная элегия», который сразу взлетел на третье место в списке бестселлеров в жанре «Современная исландская поэзия».

Мы с Даньелем выходим из продовольственного магазина, когда раздается звонок от Тюры, и, пока я разговариваю с ней, Даньель кладет пакеты с покупками в багажник. Тюра говорит, что не будет меня долго задерживать, и сразу переходит к делу: ей хотелось бы рассказать мне об идее, которая родилась в редакции на этой неделе.

– Я слышала, что ты преподаешь исландский группе беженцев.

– Да, верно. Небольшой группе.

– И ты просишь их писать стихи?

– Откуда ты знаешь?

– У одного из наших сотрудников в том городке есть родственница, которая живет в доме с женщиной, недавно прибывшей в Исландию с двумя детьми и, как выяснилось, посещающей твои уроки. Так вот, родственница увидела ее конспекты и посчитала, что та вроде как пишет стихи.

Не знаю, насколько это можно назвать стихами. Они всего лишь упражняются в составлении простых предложений.

– В которых описывают свои чувства?..

– В том числе.

– И то, что их окружает?

– И это тоже.

– То есть речь идет об их искренних переживаниях?

– Не знаю…

– Можно сказать, это что-то типа хайку?

– Не уверена, насколько такое определение верно.

В телефоне повисает тишина. Даньель вопросительно смотрит на меня, и я жестом показываю ему, что уже заканчиваю разговор. Он садится в машину.

– Мы в редакции пришли к идее, что настало время исландской литературы беженцев.

Даньель уже теряет терпение и знаками показывает мне, что нам пора ехать. Ему хочется посмотреть финал футбольного чемпионата Исландии по телевизору, который мы купили, когда отвозили папу на похороны.

– Мы, естественно, все отредактируем и подправим что нужно. Твоя задача – сделать так, чтобы эмоциональная подача и синтаксис гармонировали. – Тюра понижает голос и чуть ли не шепчет в трубку: – Речь о поэзии, которая описывает, как возможно снести тяготы того, что зовется жизнью.

Я сажусь в машину и завожу мотор.

– Однако мы подумали, что было бы неплохо сохранить в тексте некоторые языковые огрехи, – разъясняет редактор.

Даньель искоса смотрит на экран мобильника, проверяя время, и дает мне знак, что пора сворачивать разговор.

– В качестве названия подошло бы «Стихи в бегах».

Стихи в бегах

1

 
Я взял с собой
бутылку воды и
телефон,
море соленое, как слезы
 

(Д., 16 лет)

 
Я взял с собой
необходимое
воды ботылку
телефон
оставляю
дом мой позади
мамину могилу
кошку
грушу в саду
море соленое, как слезы
 

(Стихотворение доработано редактором)

2

 
Здесь всегда ветер,
он все уносит
 

(Д., 16 лет)

 
Здесь всегда ветер,
что дество мое уносит
так быстро прочь
в пути утеряна моя невиность
 

(Стихотворение доработано редактором)

3

 
Трудно
склонять «enginn», никто и ничто
 

(Д., 16 лет)

 
Трудно
скланять ничто
Никогда и всегда
слова, что ни скланяются
 

(Стихотворение доработано редактором)

4

 
Надеюсь, не придется больше уезжать
 

(Д., 16 лет)

 
Я всегда уезжаю
надеюсь, ни придется больше уезжать
моя боль – боль мира
в эту секунду твой брат совершает убийство
 

(Стихотворение доработано редактором)

Я подчеркиваю последнюю строку стихотворения в рукописи, присланной мне Тюрой, поскольку мне кажется, что она почти буквально воспроизводит текст эстонской поэтессы Кристины Эхин. Я ищу стихотворение и обнаруживаю те самые слова. Действительно, схожесть очевидна, Кристина пишет: в эту секунду твой сын совершает убийство.

Горы и острова двинулись с мест своих, а град, огонь и сера пали с неба

От папы три дня никаких вестей, что на него непохоже, но когда он наконец звонит, рассказываю ему про бабочку, такую большую, что сначала мне показалось, что это птица. Поискав информацию в интернете, я обнаружила, что такой вид называется мертвая голова, это новый колонист с размахом крыльев до тринадцати сантиметров, мощным брюшком и характерным рисунком, напоминающим человеческий череп. Видимо, она пересекла океан с потоками теплого воздуха. Я нашла изображение бабочки, подпись под которым гласила, что тот же вид наблюдали на улице Савамири в Рейкьявике в начале лета, о чем я и сообщаю папе.

Папа находит эту информацию весьма примечательной:

– Значит, она сидела возле клена?

– Да, на стуле, что я поставила. – Я добавляю, что провела там полчаса на солнце, вычитывая очередную рукопись, но потом поднялся ветер и все мои листы чуть не разлетелись.

Папа говорит, что некролог будет напечатан в следующем номере журнала Ассоциации лесоводства и что он решил изменить вступление, приведя слова Чехова.

– Не напрямую, правда. Это вроде как Горький процитировал Чехова. В общем, первое предложение звучит так: «Если каждый человек на куске земли своей сделал бы все, что он может, как прекрасна была бы земля наша!»

Упоминаю о звонке таксиста.

– Свидетеля Иеговы[31]31
  Международная религиозная организация «Свидетели Иеговы» признана экстремистской, её деятельность запрещена на территории России.


[Закрыть]?

– Да, его самого.

– Он все же вызнал у меня твой номер.

– Ты рассказал ему, что я занимаюсь лингвистикой и пытаюсь изменить свою жизнь?

– Возможно, намекнул. А что он хотел?

– Поговорить со мной о конце рода человеческого.

– Начал с того, что уже не за горами?

– Да, не за горами. А еще, что время истекает, и спросил, можно ли ему прочесть мне фрагмент из Библии.

– И ты согласилась?

– Да, и он прочитал отрывки из Евангелия от Луки и из Пятикнижия Моисея.

– Даже так?

– Вообще-то, он дважды звонил.

– И читал тебе о природных катаклизмах и Судном дне?

– Именно.

На другой день таксист звонил снова и зачитывал мне Откровения Иоанна Богослова: И вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись смеет своих.

Переходя от одного абзаца к другому, он болтал о том о сем и интересовался, как продвигается строительство каменной изгороди, на что я ответила, что потихоньку продвигается.

– Возможно, я не смогу дать вам точные ответы на все вопросы, – заметил он. – Но равняется ли неточный ответ отсутствию ответа? Вовсе нет, – отрезал он и продолжил чтение: И сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела.

– Он говорил об океане крови?

– Да.

– Об огне, что спалил землю?

– Да.

Об островах, что сдвинулись с мест своих?

– Да.

– И о сотворении нового мира?

– До этого пока не дошел.

Я задумываюсь.

– Он сказал, что я восприимчивая.

Папа делает короткую паузу.

– Когда-нибудь, в будущем, на твоей земле поднимется прекрасный лес, – завершает он разговор.

Попрощавшись с папой, я пару мгновений размышляю над тем, что глагол «вызнать» нечасто услышишь в разговорной речи.

Может, время и истекает, может, и наступают последние дни человечества, но я точно знаю, что конец придет не сегодня, поскольку на дворе совсем не темно, никакой ночи нет, и день перетекает в день, потому что время – это одна бесконечная протяженность света.

Ты там, а я – там

Я захожу в магазин, и Хокун коротко меня приветствует. Он заканчивает обслуживать покупательницу, которая направляется к выходу с цветочной вазой. Когда она удаляется, Хокун объясняет мне, что муж неожиданно подарил женщине букет цветов, а вазы, в которую его можно было бы поставить, у нее не оказалось. Он позвонил мне, чтобы попросить еще книг, и теперь помогает вытащить из машины очередную коробку, откуда сразу принимается извлекать разные издания.

– Мы пытались разобраться, что вы за личность, – говорит он, расставляя книги на полках. – Теперь мы в читательском клубе лучше вас понимаем.

– Ау вас есть читательский клуб?

– Мы собираемся вечерами по понедельникам.

– И читаете пособия по грамматике?

– Ваши, да. Мы обнаружили, что вы подчеркивали кое-какие предложения и оставляли заметки на полях.

Он поясняет, что члены читательского клуба методично исследовали книги, чтобы проанализировать предложения, которые отметила именно я.

– И вы нашли что-то стоящее?

– Мы обратили внимание, что заметки на полях не обязательно связаны с содержанием книги.

– А с чем же?

– С чем-то, о чем вы размышляли.

Хокун водит пальцем по строчкам в одной из книг.

– Вот здесь, например, вы подчеркнули словосочетание не умеющий говорить в статье об овладении речью детьми, а на полях написали: «Рождаются ли дети со словами в себе?»

Он откладывает книгу.

– Нам кажется, что мы лучше узнали вас.

– То есть?

Ну, почему вы решили покинуть Рейкьявик и переехать в наши края.

Он разглядывает меня.

– Некая пташка напела одному из членов читательского клуба, будто вы поскользнулись на коварном льду исландского языка в программе «Грамотная речь», что передают по государственному радио. И вас уволили…

Хокун вопросительно смотрит на меня.

Я поправляю его, что он путает меня с моей коллегой с факультета исландской филологии, которая вела ту программу.

– И ее, вообще-то, не уволили, она ушла в декретный отпуск, – добавляю я.

Я могла бы развить тему и сказать, что, пока моя коллега была в декрете, программу приостановили на это время.

– Кое-кто еще слышал сплетню о вашей любовной связи с неким преподавателем, правда, мнения о том, кто это был, разнятся. Однако известно, что человек семейный. Муж одной из тех, что посещают читательский клуб, работал с женщиной, которая замужем за шурином вашего бывшего коллеги с факультета. Городок у нас маленький, слухами полнится, – поясняет Хокун, передвигая книги на полке, чтобы освободить место для новых.

Я обращаю внимание на то, что над прилавком вместо изображения ангелов-хранителей другое полотно – орнаментальное изделие с красными буквами, вышитыми крестиком, на белом фоне: Ты там, а я – там.

Хокун следит за моим взглядом и улыбается:

– У Гердюр возникла идея вручную вышить все посвящения из ваших книг и продавать их. Нам даже пришлось завести лист ожидания для желающих их заполучить.

За разговорами Хокун успел опустошить коробку и отодвигает ее в сторону.

– Я лично вставляю полотна в рамы, ну, и вся прибыль, естественно, идет в Красный Крест.

Сообщаю ему, что привезла последнюю коробку с книгами, он кивает.

– Кстати, она уходит из банка.

– Гердюр?

– Поступила в университет на лингвистику и переселяется в Рейкьявик. – Пару мгновений Хокун молчит. – Она, вообще-то, приезжая.

– А я думала, что ее бабушка с дедушкой отсюда.

– Они, может, и отсюда, но она родилась не здесь. Ничего личного. Все с ней прекрасно общаются, но приезжая есть приезжая.

Хокун меняет тему разговора, и его лицо становится серьезнее: я чувствую, что он подгадывает момент, чтобы поведать мне очередную новость. И действительно – он сообщает мне, что дядя Даньеля собирается покинуть Исландию.

– И другой сантехник тоже, со всей семьей.

Даньель рассказывал мне, что друг его отца планирует переехать куда-нибудь, где климат помягче, но, когда я в последний раз расспрашивала его об этом, выяснилось, что водопроводчики вроде как перенесли переезд на неопределенный срок. Даньель даже не был уверен, действительно ли они намерены уехать. А теперь оказывается, что уже собрали чемоданы.

– Я так понимаю, это было спонтанное решение, – вздыхает Хокун. – Похоже, в Германии нехватка сантехников.

– И когда же они уезжают?

– В начале следующей недели. А это значит, что, когда их семья покинет городок, у нас станет на пять беженцев меньше. На шесть, с учетом дяди.

Хокун умолкает.

– Дядя Даньеля собирался взять его с собой, но тот хочет остаться. Говорит, не поеду, мол, с ними.

Он смотрит мне в глаза.

– Ответа на свой запрос они пока не получили, а это значит, что, когда уедет опекун Даньеля, статус парня поменяется. Он перейдет в категорию несовершеннолетних беженцев без сопровождения, и ему придется подавать прошение о международной защите. Еще это значит, что ему придется подыскать приемную семью, которая возьмет на себя заботу о нем, пока ему не исполнится восемнадцать лет.

Салат дал всходы, да и белокочанная капуста хорошо растет, и на обратном пути я раздумываю, как мне поступить с десятью кочанами. Приехав домой, беру молоток и, вбив гвоздь над маминым дубовым комодом, который я выкрасила в розовый цвет, вешаю на стену картину: Ты там, а я – там.

Требованиям ты соответствуешь

Когда я забираю Даньеля с тренировки по футболу, он подтверждает, что друг его отца уже собрал чемоданы и совсем скоро покинет страну.

– Он не хочет жить там, где в мае идет снег.

Даньель бросает сумку со спортивной формой на заднее сиденье, а сам садится впереди и, нахмурившись, сообщает мне, что хочет остаться здесь.

– То есть ты не поедешь с ним? – спрашиваю я и слышу, что мой голос звучит не так, как должен был бы.

– Мне не хочется больше ездить по другим странам. Я уже насмотрелся достаточно в этом мире.

Я интересуюсь, давно ли остальные приняли решение о переезде.

– Неделю назад.

– Ты в курсе этого уже неделю? И ты мне ничего не рассказывал?

– Не хотел тебя беспокоить. Ты же работала.

Мой пассажир некоторое время молчит.

– Я ездил на собеседование.

– Куда? Когда?

– В миграционную службу. Ездил в Рейкьявик на автобусе.

– На автобусе? А что же ты мне не позвонил?

– Я позвонил Якобу, когда приехал в Рейкьявик. Он ходил со мной.

– Папа ходил с тобой? И что тебе там сказали?

– Женщина, которая со мной беседовала, сказала, что я еще слишком юн, чтобы жить одному, и что, пока рассматривают мой кейс, мне нужно подыскать приемную семью. И я сказал, что хочу жить у тебя.

Я смотрю на него, а он пристально глядит на дорогу перед собой. Стараюсь думать быстрее.

– Твоего желания жить у меня недостаточно. Нужно еще оценить, насколько я соответствую требованиям, которые предъявляют к опекунам. – После секундного колебания я добавляю: – Можно ли передать тебя на мое официальное попечение.

– Я им скажу, что требованиям ты соответствуешь.

В последнее время меня преследует мысль, что с горы покатятся камни, и именно в тот момент, когда я буду проезжать мимо, поэтому, когда в машине Даньель, предпочитаю ехать через пески, хоть так дольше.

– Я живу в отдаленном месте. Не думаешь, что тебе будет скучно наедине со мной?

– Мы могли бы завести собаку.

– Тебе нужно ходить в школу.

– Как раз об этом и говорил Якоб. Он сказал, что я мог бы жить у него в Рейкьявике, если бы пошел в школу, а выходные проводил бы у тебя.

Даньель смотрит на меня.

– То есть вы с папой это обговорили?

– Еще он сказал, что ему было бы проще готовить на двоих, чем на одного.

– Ну да, типичное папино рассуждение.

– А еще он сказал, что сначала с нашими взаимоотношениями должны определиться мы с тобой.

И тут меня внезапно пронзает мысль, что я уже побывала в подобной ситуации и вела схожие беседы, что я сижу возле шестнадцатилетнего парня в «пежо», который везет нас через пески, а в небе розовая полоса; он смахивает с глаз челку, не дежавю ли это, – мне-то известно, что скажет далее.

– Если я тебе нравлюсь, ты могла бы меня усыновить.

Он натягивает на голову капюшон толстовки и глядит в окно со своей стороны.

– Якобу эта идея нравится, – раздается его тихий голос.

Струи дождя хлещут по песчаной россыпи, перемежаясь с проблесками солнца.

– Мы что-нибудь придумаем вместе, – говорю я и уверяю: – Все будет в порядке.

Я не совсем уверен, куда лежит мой путь дальше и удастся ли мне спасти мир

Ближе к вечеру звоню папе, и тот подтверждает, что Даньель заходил к нему в гости, и, дескать, не сказал потому, что Даньель хотел сделать это сам.

– Он не хотел тебя беспокоить, поэтому приехал в Рейкьявик на автобусе, и я встретил его на автовокзале. Ему надо было явиться на собеседование в миграционную службу, и я подумал, что надо бы сходить туда с ним. Но мне даже не разрешили зайти с ним в кабинет, предложили посидеть в комнате ожидания. Там и охранники были.

– Послушай, а почему ему нужно было явиться в миграционную службу? Он ведь на попечении Красного Креста, разве нет?

– Нет, его кейс рассматривает миграционная служба. Когда его так называемый дядя покинет Исландию, дело перейдет в компетенцию органов защиты детей, которые подыщут ему приемную семью.

В разговоре повисает непродолжительная пауза.

– И тогда в игру вступим мы. Даньель хочет жить у тебя. С тобой он чувствует себя в безопасности.

– Ты пообещал ему, что он может жить у тебя, если будет учиться в школе в Рейкьявике?

– Я посоветовал ему получить образование и предложил жить в комнате возле прихожей, если он пойдет в школу.

Папа подбирает слова.

– Мы тогда могли бы присматривать друг за другом.

Снова наступает недолгое молчание.

– Пока ждал, пообщался там с одним работником, который рассказал, что они держат ухо востро, потому что бывало такое, что опекуны отправляли сначала подростков, чтобы проверить, как работают иммиграционные законы в разных странах, а потом подать запрос на воссоединение семьи.

– Но у Даньеля никого нет.

– Так я и сказал тому работнику.

Я спрашиваю папу, что они делали, когда собеседование закончилось.

– Заказали пиццу, а потом я показал ему машину.

– Машину?

– Ну да, «мерседес».

Последний уже шесть лет как стоит в гараже мертвым грузом.

– Вы спускались в гараж?

– Да, ходили. Я подумал, что надо бы починить «мерседес», чтобы он снова был на ходу. На нем бы мог потом ездить Даньель.

– Даньелю шестнадцать лет. Права он сможет получить только через год.

– Я подумал, что мог бы давать ему уроки вождения.

– Даже через год он будет еще слишком юным, чтобы управлять машиной за городом. Знаешь ведь, какие бывают водители? Чуть что, сигналят и ругаются. Или в аварию, не дай бог, попадет, – заключаю я.

Папа решает сменить тему и спрашивает, не звонил ли мне опять свидетель Иеговы[32]32
  Международная религиозная организация «Свидетели Иеговы» признана экстремистской, её деятельность запрещена на территории России.


[Закрыть], и я отвечаю, что все куда хлеще: без приглашения попросту заявился ко мне в гости.

– Вот оно как?

– Сказал, что профсоюз таксистов сдал ему летний дом поблизости и у него в планах пожить там недельку и поездить по округе, чтобы распространить благую весть.

– Опять читал тебе Библию?

– Нет. Я заявила, что достраиваю каменную изгородь и могу его послушать, пока работаю, но была бы крайне признательна, если бы он мне помог.

– В костюме и с галстуком?

– Он действительно был в костюме, но снял пиджак и аккуратненько его сложил. Я предложила ему резиновые сапоги.

– Мои?

– Да, те, что ты оставил. Но в них не было необходимости – оказывается, у него в машине лежали свои.

– Ты и в дом его пригласила?

– Пригласила.

– И?

– Угостила его кофе и бутербродом. Вместо того чтобы говорить о конце света, он рассказывал о начале. Он вроде как собирается завязать с такси и стать шофером скорой помощи.

– Значит, теперь не совсем уверен, удастся ли ему спасти мир?

– Похоже, что так.

Болтая с папой, я иду до ограды и замечаю, что на моей вересковой поляне проглядывают первые ягоды.