Текст книги "Эдем"

Автор книги: Аудур Олафсдоттир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Непросто подытожить жизнь

Когда ближе к вечеру я снова разговариваю с моим папой-бухгалтером по телефону, тот уже начал писать некролог своему другу. Папа спрашивает, могу ли я проверить получившееся, когда все будет готово, и я отвечаю: конечно.

– Непросто подытожить жизнь, – изрекает он.

Я говорю, что понимаю его, и включаю электрочайник.

По словам папы, труднее всего начать, и он просит выслушать два варианта вступления, чтобы я подсказала, какой звучит лучше.

Я опускаю чайный пакетик в чашку и наливаю воды, а папа, откашлявшись, читает:

Жизнь разделена на главы, вернее, на бесчисленное множество разрозненных частей.

– Неплохо. Но зависит от того, что дальше.

На мгновение повисает тишина.

– Другое вступление – отсылка к тому, что мне иногда говорил Хлинюр. Однажды и тебе приснилось, будто он сказал то же самое.

Я убираю молоко и закрываю холодильник.

– И какое же оно?

– Мы всегда на полпути в нашей жизни.

– Тоже неплохо. Наверное, тебе стоило бы получше объяснить, что он имел в виду. Ты сам это понял?

– Это был его жизненный девиз.

– И?..

Он говорил о начале и конце и уточнял, что расположенное между ними – это и есть половина пути.

– Да?

– И что пока мы живы, мы на полпути в нашей жизни.

– Понимаю.

– И что произойти может все что угодно, – добавляет он, немного поколебавшись.

Потом папа сообщает, что беседовал со Свандис и, мол, они оба рады, что дерево будет у меня.

– Они подумывают продать квартиру в Квассалейти.

– А клену не нужна защита? Он переживет переезд? Не лучше ли повременить с этим, пока я не дострою защитный вал?

– Вероятно, перевозить дерево будет сложнее, когда оно подрастет.

Потом папа снова переключается на некролог и говорит, что самая трудная задача – это объединить в одно целое сорок лет в море с ролью деревьев в жизни Хлинюра.

– Хлинюр планировал путешествие по хвойным лесам Сибири на свое восьмидесятилетие следующим летом.

Улегшись в постель, я размышляю, что мне всегда было непросто определить, когда в моей личной жизни что-то начиналось и когда точно заканчивалось. Где-то там – на полпути.

Хлинюр Гардарссон любил деревья

Предварительные варианты некролога пришли по электронной почте на следующий день, первое предложение было таким:

Хлинюр Гардарссон любил деревья.

Затем следовало:

У нас был общий сад, но Хлинюр не увидит, как на его лучшем дереве распустится листва в грядущие весны. Сколько весен у каждого человека? Мы всегда на полпути в нашей жизни, говорил Хлинюр.

Папа уже звонил, чтобы объяснить, как построит свой текст.

– После первого параграфа хочу мысленно перенестись в море и рассказать о капитане Хлинюре, а потом вернуться на сушу и перейти к его увлечению деревьями и живописью в часы досуга.

– А Хлинюр рисовал картины?

– Да, рисовал. Деревья.

Хлинюр долго бороздил моря. Он часто говорил мне: «Ледяной океан убивает, Якоб». Но заморские леса пробуждали в его сердце сильные чувства. Впоследствии он станет казначеем Ассоциации лесоводства Рейкьявика. Хлинюр с удовольствием описывал мне землю, какой она представляется тому, кто стоит на палубе корабля в темно-зеленом море. Он рассказывал, каково это – взять курс на берег и наблюдать, как приближаются холодные горы, что движется, а что замирает, какие ощущения испытываешь, когда вокруг тебя соленая морская ширь, – да, когда ты на полпути в своей жизни. Распрощавшись с морем, Хлинюр стал художником-любителем – он рисовал деревья. Не секрет, что лучше, чем клен белый (acer pseudoplatanus), для него не было деревьев, и не только потому, что Хлинюра первым назвали в честь этого дерева, но и потому, что оно одноствольное и имеет широкую куполообразную крону, это делает его столь же высоким, как и широким, и оно прекрасно заполняет собой весь холст.

Я звоню папе и спрашиваю, действительно ли он собирается оставить букву z в слове bezta – «лучший».

– Ее уж полвека как отменили, папа.

Закончив разговор, после недолгих поисков в книжном шкафу достаю из него Íslenzkar rjettritunarreglur – пособие по исландской орфографии Хатльдора Кр. Фридрикссона, изданное в 1859 году. Тогда были установлены правила использования буквы z, которые оставались неизменными до 1964 года, когда от нее совсем отказались, кроме некоторых мужских имен и, соответственно, патронимов, в которых она по традиции сохраняется, в таких, например, как Zophoníasson – Софониассон и Zophoníasardóttir – Софониасардоттир[25]25
  У большинства исландцев нет фамилий как таковых вместо них используются отчества-патронимы.


[Закрыть].

Вот, значит, твое царство

Когда звонит папа, я откладываю в сторону рукопись произведения «Мой кот, Сартр и документ Excel» (на полях я оставила пометку: «Кота зовут Сартр?»), дебютного романа молодого писателя, в прошлом году получившего весьма хвалебные отзывы после публикации сборника рассказов. В телефоне слышен шум мотора, но я могу и ошибаться. Папин голос пробивается урывками.

– Везу тебе клен, – улавливаю я, и папа отключается.

Полчаса спустя перед домом останавливается такси, и из него выходит папа в пуховике «Канада-Гус». У него в руке спортивная сумка, которую он ставит на только что выложенную дорожку. Таксист уже вышел из машины и открыл багажник.

– Дорога заканчивается здесь? – спрашивает папа и быстро оглядывает окрестности.

Любопытно то, что таксист при полном параде: синий костюм, белая рубашка и галстук.

– Выкопать корни было немного сложнее, чем я предполагал, – сообщает мне папа. – А когда обернули корни, дерево никак не хотело влезать в машину. Так что мне пришлось вызвать микроавтобус, и туда оно поместилось, – объясняет он и добавляет, что, прежде чем вызвать такси, он измерил дерево. – Оно подросло на шесть сантиметров с тех пор, как мы снимали мерку в прошлом году, и теперь его высота метр сорок восемь.

Я замечаю, что водителю пришлось опустить спинки сидений, чтобы дерево поместилось в багажник, но самыми габаритными, очевидно, оказались корни, обернутые в зеленую мешковину, а потом в полиэтиленовую пленку. Довершала упаковку лента, по виду малярная.

– Осторожно, – говорит папа, когда мы с водителем общими усилиями извлекаем дерево из машины. И указывает, чтобы мы приставили клен к стене дома.

Достав бумажник и расплатившись с таксистом, папа обходит дом кругом и оглядывается по сторонам. Он исчезает из вида, потом появляется и снова исчезает.

– Мне пришлось попросить вашего папу сесть впереди, чтобы в машину поместились и он, и дерево, – замечает водитель, усаживаясь за руль и заводя мотор.

Развернув машину, он опускает окно и знаком дает понять, что хочет мне что-то сказать. Вижу, как он протягивает руку к бардачку, открывает его и достает оттуда красочную брошюру, которую вручает мне через окно.

Я беру ее.

Потом таксист спрашивает, заметила ли я, какой необычный туман стоял этой зимой.

Говорю, что да, обратила внимание.

А помню ли, какой засушливой выдалась весна?

– Да, помню.

– А ливневые дожди, которые зарядили впоследствии и привели к оползням?

Подтверждаю, что наслышана об обвалах, хотя тогда еще жила в Рейкьявике.

– А майские снегопады?

– Да.

– Несомненно, от вас не ускользнуло, что ветер здесь, в северных морях, о чем свидетельствуют наблюдения, никогда не был столь сильным, как в этом году.

Размышляя, к чему он клонит, я верчу в руках брошюру. Она напечатана на тонкой газетной бумаге, а на обложке красуется фантастический пейзаж, утопающий в удивительном свете или даже сиянии. В центре бурлит многоводная река. Кажется, что художник нанес на весь пейзаж тонюсенький слой белой краски, будто покрыв его прозрачной вуалью. Почему-то у меня в голове возникает ассоциация с медицинской марлей. Немного трудно приспособиться к углу зрения, под которым сделан рисунок, поскольку ракурс настолько широк, что создается впечатление, словно ты смотришь на землю сверху, с огромной высоты. На обложке заглавными буквами красного цвета набрано предложение КОНЕЦ БЛИЗОК, а под ним, тоже красными буквами, – Так выглядит царствие Божие. Я открываю брошюру и читаю: Сторожевая башня возвещает Царствие Иеговы[26]26
  Международная религиозная организация «Свидетели Иеговы» признана экстремистской, её деятельность запрещена на территории России.


[Закрыть].

– И что вы собираетесь со всем этим делать? – слышу я вопрос таксиста.

С чем этим? Вопрос крутится у меня на языке, но я воздерживаюсь от того, чтобы уточнить, о чем это он.

У него в руках еще один экземпляр той же брошюры, и он просит меня открыть ее на странице семь, что я и делаю. Там статья под заголовком: Надо ли что-то предпринимать?

– Вполне естественно, что вы задаетесь вопросом, а нужно ли перестраивать дом? И надо ли сеять картофель и морковь, когда четыреста миллионов тонн тяжелых металлов, растворителей и токсичных веществ – отходов промышленного производства – ежегодно выбрасываются в озера и океаны, а химические удобрения, которые проникают в прибрежные экосистемы, превратили четыреста морских зон в совершенно бесплодные пространства, где ничего не растет по причине нехватки кислорода?

Я огладываюсь в поисках папы, но он как сквозь землю провалился.

– Представьте, что налетает ураган в двенадцать баллов и МЧС выпускает срочное предупреждение: «Немедленно проследуйте в убежище». Как вы отреагируете?

– Проследую в убежище?

– Именно, вы спрячетесь в надежном убежище.

Я думаю, как бы поскорее свернуть этот разговор, и на пару шагов отхожу от машины с брошюрой в руках. Таксист высовывается из окна:

– В Библии сто пятьдесят три отрывка, которые отсылают к прошлому, а о будущем речь заходит лишь пятнадцать раз. Вы об этом не размышляли?

Говорю, что не размышляла.

Наконец замечаю папу, который стоит возле каменной изгороди и оглядывает угодье.

– Вот, значит, твое царство, – произносит он. – Завтра подыщем место для клена.

Хлинюр говорил, что, если дерево переживет переезд, тогда оно наверняка укоренится и на новом месте.

Post mortem: посмертно

Кладу брошюру на стол в кухне; оказывается, во время поездки таксист разглагольствовал о неминуемом конце света и с папой.

– Я сказал ему о кончине своего товарища, и он мне напомнил, что уже не за горами, мол, мы живем в начале конца. И поспешил сообщить мне радостную весть: очень скоро Бог положит предел всякому злу и превратит землю в рай.

Папа вешает пуховик «Канада-Гус» на крючок и сует руку в карман пиджака, откуда извлекает открытку. Показывает ее мне и говорит, что получил ее от Хлинюра посмертно.

– Он отправил ее с Канарских островов десять дней назад, но она пришла только сегодня утром.

На открытке бар у бассейна отеля на фоне красного заката. Такое впечатление, что открытка прошла через много рук. Папа переворачивает ее и читает мне вслух:

– Лесов на Канарах почти не осталось, а вот лавровые деревья и кактусы растут повсюду. Как и пальмы. Я даже наткнулся на миндальное дерево. Но самую большую радость мне доставила Канарская сосна, которая не похожа ни на какие другие сосны, что я видел. Ветер, дующий из Сахары, освобождает дерево от высохших иголок, но самое отрадное то, что корни у него достаточно глубокие, чтобы противостоять ветрам.

Папа убирает открытку обратно в карман и говорит, что думает остаться у меня на пару ночей, до похорон.

Предупреждаю его, что мне нужно работать, а еще завтра у меня урок в городке.

– С беженцами?

– Да, с беженцами.

– А Даньель тоже в группе?

– Да, он лучший ученик, – отвечаю я с улыбкой. – Хотя он здесь и не так долго, как остальные.

Папа и Даньель виделись почти всякий раз, когда мы ездили в Рейкьявик, несколько раз папа приглашал нас к себе на ужин. Они и в шахматы играли; бухгалтер заметил, что у моего подопечного способности к математике.

Мои ученики уже могут строить предложения и обмениваться элементарными репликами на исландском. Мне кажется, теперь они стали живее, чем вначале. Практикуют язык в пекарне и, чтобы не заморачиваться со склонением числительных от одного до четырех, покупают пять булочек с глазурью и пять пончиков.

tveirsnúdar (две булочки)

tvo snúða (две булочки)

tveimur snúðum (двум булочкам)

tveggja snúða (двух булочек)

tvær kleinur (два пончика)

tvær kleinur (два пончика)

tveimur kleinum (двум пончикам)

tveggja kleina (двух пончиков)

На самом деле группа уменьшилась на троих человек: выбыл один подросток, товарищ Даньеля, который переехал за границу с родителями, и двое детей помладше, которые ходят в начальную школу. По словам Даньеля, их родители тоже хотели бы перебраться поближе к родственникам, которые поселились в стране с более мягким климатом.

– Я лягу спать на диване и не буду тебе мешать, пока ты работаешь, – говорит папа, доставая из пакета котлеты, банку краснокочанной капусты и горошка и убирая все в холодильник.

Некоторое время он молчит, но я чувствую, что ему хочется о чем-то мне сказать. Он садится на зеленый диван.

– Много чего важного узнаешь о людях, когда они уходят, – изрекает он наконец.

– Например?

– Хлинюр был не первым, кого окрестили Хлинюром, как он утверждал. И вообще, его звали не Хлинюр.

– А как же?

– Гардар. Я обнаружил это, когда писал некролог и собирал информацию о его бытности капитаном.

– Гардар?

– Да, Гардар Гардарссон. Только во взрослом возрасте он добавил себе имя Хлинюр и стал Хлинюром Гардаром Гардарссоном. Точнее, когда он перестал ходить в моря и поселился этажом выше надо мной. Тогда он представился Хлинюром и сказал, что сад – это то место, где человек обретает себя. На самом деле он изменил свое имя только после того, как посадил клен.

Очевидно, что это открытие смутило папу. Может, предложить ему в тексте некролога интерпретировать жизненный путь Хлинюра, основываясь на имени Гардар, которое, кстати, совпадает с множественным числом слова «изгородь», а также, что интересно, слов «сад» и «буря»? Наверное, не стоит.

– Люди думают, что знают своих друзей, но это не так.

Папа ложится на диван и подкладывает под голову руку.

– Несмотря на сорок лет хождений по морям, Хлинюр Гардар, по-моему, так себя в море и не обрел. Однажды он признался мне, что страдает морской болезнью.

Свою комнату я отдаю в распоряжение папы, а сама отправляюсь спать на чердак. Достаю постельное белье, папа надевает наволочку на подушку и взбивает ее, а я натягиваю пододеяльник на одеяло. Вместе мы расправляем простыню. Спрашиваю его о некрологе, и он говорит, что больше не хочет публиковать его в «Моргюнбладид», а предпочитает сделать это в журнале Ассоциации лесоводства.

– Там нет ограничений по длине текста, поэтому я смогу упомянуть о том, что Хлинюр надеялся дожить до тех времен, когда леса будут покрывать уже не три десятых процента обрабатываемой земли, а хотя бы полпроцента. Но этого ему не удалось.

Забираю с собой брошюру о конце света, листаю ее и получше рассматриваю изображение на обложке. Вдали виднеются горы, поля и дороги, и если повнимательнее приглядеться, можно различить дома и крошечные фигурки людей, которые работают на земле под голубым небом. При еще более близком рассмотрении можно заметить, что люди одеты легко и опрятно – женщины в длинных платьях, а мужчины – в белых рубашках с засученными рукавами. Похоже, они все радостны и веселы. Прищурившись, я подмечаю, что люди выращивают овощи и фрукты. В правом верхнем углу обложки через просвет в небе пробиваются солнечные лучи, заливающие поля, на которых работают люди. Видимо, художник, создавая эффект тончайшей, прозрачной завесы, смешал золотой и белый цвета, что объясняет, почему пейзаж выглядит так, будто утопает в золотистом сиянии. Разглядывая просвет в небе, я обращаю внимание на стаю крохотных белых птиц, которые парят над землей. По очертаниям они напоминают куропаток, но все же, судя по всему, это голуби. Я открываю первую страницу и читаю: Вначале Бог сотворил для человека прелестную обитель в Эдемском саду и снабдил его обильной пищей. Некоторое время человек пребывал в саду в полном счастье.

В тот же момент рядом с моим ухом раздается жужжание, и я вижу, как к лампочке устремляется муха, а в следующее мгновение обжигает себе крылья.

Не знаю, в котором часу ночи, я просыпаюсь, и мне кажется, будто кто-то прикрывает за собой входную дверь.

Потомки будут крепче родителей

Утром, когда я спускаюсь с чердака, папа уже сварил кофе. Он стоит у плиты с полотенцем на плече и приветствует меня. За завтраком он интересуется, снится ли мне по-прежнему, словно я летаю. Говорю ему, что мне случается видеть сны, в которых я лечу низко над землей, разглядывая окрестности. А иногда во сне я покидаю земную атмосферу. Подумав, рассказываю папе, что в ту ночь, когда умер Хлинюр, мне снилось, будто я парю над своим угодьем, а у каменной изгороди вырос фруктовый сад.

– Там были две яблони в цвету, – припоминаю я.

Папа кивает, и я спрашиваю, не выходил ли он ночью из дома: оказывается, действительно выходил, чтобы подыскать место для клена. Прослушав прогноз погоды от всех метеоцентров во всех уголках страны, он выключает радио, подходит к окну и некоторое время стоит там в тишине, оглядывая участок.

– Хлинюр говорил, что тебе нужно думать о будущем, поэтому дерево не следует сажать слишком близко к дому. Надо учитывать, что со временем ему потребуется пространство для разрастающейся кроны, создающей тень. Поэтому, если дерево посадить вплотную к дому, может случиться так, что в комнату больше не будет проникать свет, – поясняет папа.

Бухгалтер, кем он и есть по сути, меряет шагами комнату и продолжает излагать аргументы в пользу того, что дерево высотой сто сорок восемь сантиметров должно стоять на соответствующем удалении от дома:

– И если налетит ураган, верхушка может переломиться и угодить прямиком в окно, да и ствол, не дай бог, вырвет с корнем, и все дерево свалится на дом.

Хлинюр, однако, подчеркивал, что с возрастом, когда корневая система становится более разветвленной, дерево становится устойчивее к ветрам.

Папа надевает пуховик «Канада-Гус» и открывает входную дверь, а я следую за ним.

– То, что моему товарищу казалось столь примечательным в клене, это его способность, хоть и с трудом, выживать здесь, несмотря на короткое лето. Он часто повторял, что, если дереву удалось противостоять морозам в первые десять – двадцать лет, оно будет долгожителем.

Широкой поступью папа расхаживает по лужайке и подсчитывает шаги от окна кухни. По его предположению, клен, вероятно, приживется, если посадить его вблизи каменной изгороди.

– Хотя, вообще-то, прожить так же долго, как живут аналогичные деревья в других странах, ему не удастся. Там клены и до четырехсот лет доживают, – отмечает папа, глядя в сторону реки. – Ведь иначе ему бы пришлось не поддаваться натиску стихии – всем этим извержениям вулканов и иже с ними.

Луг превратился в футбольное поле, где Даньель с явным удовольствием в одиночку играет в мяч, пока я занимаюсь вычиткой. Периодически я посматриваю на него, и в конце концов он ставит меня на ворота.

– Хлинюр передавал, чтобы ты поливала дерево и подкармливала его известью. Еще он сказал, что потомки будут крепче родителей.

Папа улыбается мне.

– Когда клен подрастет, птицы совьют на нем гнездо.

Мы берем дерево и переносим его вдвоем. Я вонзаю лопату в землю, а папа опирается на дерево.

– Пройдет, однако, еще несколько лет, прежде чем ты сможешь сидеть под сенью кленовой листвы в лучах вечернего солнца и вычитывать свои тексты.

Я так и жду, что он упомянет стрекот десяти тысяч крыльев насекомых над моей головой.

– А потом, осенью, с дерева опадут листья.

– Да, опадут.

– А грядущей весной на ветвях снова набухнут почки, и зазеленеет молодая листва.

Я размышляю, говорит ли папа метафорами, являются ли его слова прелюдией к чему-то большему, например к разговору о жизненном круге или о том, что жизнь разделена на главы, о чем он не преминет упомянуть, а может, это пролог к тому, чтобы поговорить о начале и конце, прежде чем обратиться к самому важному – к мысли о полпути, на котором в жизни находятся все и всегда. Как знать, не цитирует ли он мамины слова, что нельзя заранее распланировать все сражения и баталии, и тогда, хотя я и не раз слышала это из его уст, мне придется сказать: да? Она так говорила? Но вместо этого папа произносит:

– Фруктовый сад, говоришь? Нужно ведь два дерева – мужское и женское, – чтобы они плодоносили, верно?

Ближе к вечеру звонит Бетти, она тревожится, что у папы выключен мобильник и до него нельзя дозвониться.

– Он у меня.

– У тебя?

– Приехал на такси вчера и пробудет здесь до завтра, до похорон Хлинюра.

– Папа приехал к тебе на такси?

– Он привез дерево.

– Дерево?

– Да, клен, что рос в саду у них с Хлинюром.

– А во сколько обошлась поездка на такси?

– Я не спрашивала.

– А ты не пробовала сбить цену?

– Нет, мне нужно было куда-то поставить дерево, пока папа расплачивался.

– А как он вернется в Рейкьявик?

– Завтра я его привезу. По пути подвезу Даньеля в парикмахерскую.

Я рассказываю сестре о свидетеле Иеговы[27]27
  Международная религиозная организация «Свидетели Иеговы» признана экстремистской, её деятельность запрещена на территории России.


[Закрыть], который привез папу, и о его рассуждениях о конце света.

В трубке ненадолго сохраняется молчание.

– Вполне вероятно, что мир катится к закату, Альба, а что потом?

– А потом что?

– Тебе, похоже, твоя жизнь видится в новом свете? – Не дожидаясь ответа, Бетти спрашивает в лоб: – Ты собираешься жить там до конца своих дней?

– Не знаю, – отвечаю я. – Может, и не до конца.

– Я, конечно, не шибко разбираюсь в Библии, но, по-моему, человеку не было суждено оставаться в Эдеме на веки вечные. Если не ошибаюсь, он все-таки в конце концов покинул райский сад.

Мысленно возвращаясь к этой беседе, вспоминаю, что Бетти как бы дважды задала один и тот же вопрос: «А что потом, Альба?» Она словно бы спросила: «Ты потеряла себя, да? А что потом, Альба?»