Текст книги "Утопленник (СИ)"

Автор книги: Артур Рунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Глава 6

1

Бродяга ломился сквозь заросли, пытаясь найти ориентир к своей лежанке на развалинах, где продрог в прошлую холодную ночь. Сначала он решил не возвращаться, но вспомнил, что оставил всю тёплую одежду, ночи пока холодные и без неё никак не обойтись. Боль в ноге не унималась, от голода, казалось, мутнеет рассудок. Он нахватал паутин на потное лицо, пыли от листьев, вся кожа зудела. Он измучился и устал. Организм отказывался идти, тяжёлое дыхание никак не успокаивало сердце, громыхавшее в висках. Ворон преследовал его всю дорогу, не отставал, каркал над головой, перелетая с ветки на ветку. Иногда, казалось, что злая птица хочет клюнуть его в макушку.

– Что ж ты прицепился? – Бродяга прилёг на маленький островок травы. Из рюкзака достал фляжку с водой и потряс возле уха. – Мало водички. Ещё чай в бутылке есть. От добрых людей, благодарствую. – Уморённые покрасневшие глаза смотрели на ворона, внимательно его изучавшего, подобравшегося достаточно близко, чтобы можно было ударить палкой. – Что, на мою рваную ногу запал? Запах крови прельщает. Я же сказал… не сегодня.

Ворон покрутил головой, каркнул.

– Ну, давай, уходи. – Бездомный махнул рукой.

Ворон взмахнул крыльями и спикировал с ветки прямо над головой бродяги. Бездомному показалось, что чёрная птица коснулась когтями его волос. Намеренно. Он проследил глазами за её полётом. Ворон проскочил к небу через узкую полосу просвета в густой высокой растительности.

– А что там? Птица умная, нашла выход. – Кряхтя, охая, бродяга встал на ступни и двинулся в сторону небесной синевы, пробивающуюся сквозь зелень.

Через двадцать шагов он вышел на пляж. Всё тот же пляж. В ста метрах та же молодёжь, от которой он так усердно старался уйти, целый час продираясь по заросшему, казалось, небольшому, лесу. Возможно, больше времени прошло, часов у него не было.

– Вот, значит, куда ты ворон меня вывел. Пусть. Я им ничего не сделал, – решил Бродяга, повнимательнее всмотрелся в сторону молодёжи. Они, кажется, о нём позабыли и не замечали. Он проковылял к воде, вытащил из пластикового мешка пальто и разложил на песке. По небу плыли белые кучевые облака, лёгкая рябь бежала по воде, подгоняя к берегу тину. Бездомный сел на пальто, рядом выложил хлеб, кусок сала и ломтик бекона. Трясущимися ладонями он размотал проволоку на ноге, стянул повязку. Рана источала неприятный запах сыра. Как быстро загноилась. Он подложил под голову рюкзак и растянулся на спине. Блаженный тёплый ветерок обдувал с озера, умиротворённые глаза закрылись на печальном лице бродяги. Хорошо, тепло. Тихо. Он дотронулся хлебом потрескавшихся губ.

2

Первым его увидел Уж. Он видел, как бездомный вылез из кустов, неподалёку от мегалита, долго на них смотрел, потом прошёл к воде. Но ничего друзьям не сказал. Рэфа с ревностью взирал на Жизу и Макс. Жека лежал затылком между коленей Максим и потягивал из бутылки абсент, поглаживая левую икру её ноги. Она выгнула спину и откинулась на руки, подставив лицо солнцу, волосы почти касались песка. Лада и Буян играли в карты под раздевание. Уговор был такой – если проигрывает Рамси, никто не раздевается. Борис намеренно поддавался, чтобы лишний раз порисоваться перед своей девушкой, и теперь сидел в одних трусах, поигрывая буграми мышц. До этого Буян сгонял ещё раз за пивом, куча мятых банок собралась горкой вокруг ствола вяза. Вся эта картина Ужу не нравилась, не его это, лучше бы он остался один на кладбище. И, кажется, Жека уже пьян, злобно поглядывал и улыбался в его сторону.

– Макси, я пойду к камню схожу, – сказал Уж. Он взял свой нож, лежавший возле пяток Максим, провёл пальцем по венке на её ступни и встал на ноги.

– Заряжаться пойдёшь? – спросил Жизз, ехидная улыбочка полоснула по его губам. – Всё энергию ищешь? В спортзал ходи, лучшей энергии не найдёшь. Поверь. А на кладбищах лишь бациллы в разложениях купаются. Не зря наши предки трупы сжигали. Нет там хорошей энергетики. Зря культу смерти поклоняешься. На луну ещё не воешь? – усмехнулся Жека.

Максим вздрогнула, будто что-то вспомнила.

– Подожди, я с тобой. – Она приподняла тяжеленную голову Жеки и поцеловала в лоб. – Прости. Помешала.

– Рэфа, – начал говорить Жизз ленивым, нарочно гнусавым тоном, – если ты уведёшь мою девушку, я отрежу тебе яйца и всуну в ноздри вместо колец. Будешь бегать по кладбищам и ими звонить вместо колоколов, будить мертвяков для общей медитации. И ты меня понял.

– Не обращай внимания, он добрый, – посоветовала Макс Ужу и взяла его за руку. – Жиза, мне надо в кустики. И всего лишь.

– Зашибись! – вскрикнул Жека, вскинув руки к небу в негодовании. – Моя девушка идёт в туалет с другим парнем. И как мне такое воспринимать?

– Подождите, я с вами, – вскочила Рамси.

– Я тоже. – Буян бросил карты на одеяло и вытянулся во весь рост, завис над другом как скала, заслоняя солнце.

– Рэфа, ты им туалет под булыжником вырыл?! – прокричал Жека вопрошая. – Вон кустов вокруг… немерено. Заблудиться можно.

– Мы просто прогуляться к камню, – ответила Лада.

– Стоять! – крикнул Жиза и перевернулся на бок. – И я с вами.

– А сторожить сумки и пиво кто будет? – спросила Макс.

– Кто здесь что возьмёт? – Жека протянул Буяну бутылку. – Там мотоциклы без присмотра… и то, ничего. А здесь всё на виду. Да вон, того же бедолагу сюда сейчас пригоним. Пусть пивом угостится.

– Какого ещё бедолагу? – спросила Максим и посмотрела по направлению взгляда Жизы. – Что?.. Этот отброс общества снова засоряет собою пляж? – Максим охватила ярость. – Жека!.. – крикнула она. – Эта рвань испортил мне день с утра!.. Или тебе всё равно? – Она заглянула поочерёдно каждому в лицо. Никто никак не отреагировал на её негодование. Сжав кулаки, она устремилась к бездомному. Добежав до его головы, она ударила по песку голой ступнёй, обдав угловатыми минералами волосы бродяги. Он повернул лицо. – Слышишь, ты, неправомерный… – Макс снова пнула по песку, брызги песчинок попали бездомному в глаза, покрыли бороду, заскрипели на зубах. – Тебе ссы в глаза… всё божья роса?.. Да?!

– Девочка, не надо? – попросил бродяга, протирая пальцем заслезившийся глаз.

К Максим подбежали её друзья. Только Рэфа отстал и нехотя плёлся, загребая туфлями песок.

– Я уйду… Уйду… Я, случайно… здесь, – оправдывался бездомный. Он тяжело встал и начал собирать пожитки. Максим пнула его в талию, он свалился к самой воде.

– А что он, правда?.. – проголосила Рамси. – На зло наводит? Ведь же ему сказали по-человечески – уйти.

Максим под её голосом ещё больше возбудилась гневом, ударила ногой по лицу бродяги. Он часто моргал, на губах появилась кровь. Несчастный поднял перед собой ладонь, стараясь, защититься.

– Я уйду, – бормотал бродяга. – Уйду… – Он поднялся на колено, зашатался и опрокинулся спиной в озеро. Ледяная вода пронзила каждую клеточку ослабленного тела.

– Правильно! – крикнула Максим. – Искупайся хоть так, под присмотром нормальных людей. Хоть сейчас смой грязь, прежде чем появляться в свете.

Бродяга дрожал всем телом, от холода спёрло дыхание. Почему такая студёная вода? Он затравленно посмотрел на другой берег. Нет, не доплывёт. Мокрая одежда тянула ко дну. Стоя на четвереньках, он смотрел на капли, падающие с волос на воду. Он даже слышал эти громкие звуки – удары капель о водную гладь. Сейчас, сейчас он поднимется, только духом соберётся. Передохнув, Бродяга встал на ноги, набухший от воды пиджак потянул назад. Бездомный оступился о подводный камень и бултыхнулся на глубину. Он стал усиленно грести, руки и ноги не слушались. Одежда сковывала движения. Он грёб, но ничего не получалось. Берег не приближался. Всего каких-то полтора метра, а, казалось, безысходная дальняя даль разостлалась перед ним.

– Тони, тони! – крикнула Макс. – Всё равно не дам выплыть.

– Он и правда утонет, – сказал Жизз тихим голосом.

– И что?! – воскликнула Максим. – А я что хочу?.. Я помогу ему… Освободится от тягостей жизни. Спасу. Не знал?.. Я люблю спасать людей. – Она увидела, как у бродяги наконец-то получилось встать на твёрдое дно озера. Подняла с песка камешек, не больше размера перстня, и швырнула ему в лицо. Так получилось, что камень попал в лоб, бродяга пошатнулся, оступился и вновь оказался на глубине. Получилось случайно, но это развеселило всех. Кроме Макс. Она всё больше распалялась, её глаза искали камень повесомей.

Жека, Буян, Рамси стояли в ожидании, не принимая ничью сторону. Уж, завидев негожую ситуацию, не дошёл шагов двадцать, остановился. Он-то точно не собирался издеваться над бездомным.

– Что за дрянь?! – вскрикнула Максим. – Одна мелочь под ногами валяется.

– На, – протянул Жека камень размером крупного картофеля. Он вырвал у Бориса бутылку абсента, отхлебнул. – Чем бы дитя не тешилось… лишь бы радовалось.

– Я люблю тебя, Жека, – сказала Макс. Она прищурила левый глаз, вытянула руку с камнем, выбрала цель – глаза бездомного. Камень угодил в висок бродяги. Перед взором всё помутнело, собираясь вдохнуть побольше воздуха, он хлебнул воды, барахтаясь руками и ногами, черпнул в лёгкие ещё воды, потерял на секунду сознание и скрылся под гладью озера. Почти сразу очнувшись, бездомный вынырнул, его настиг новый камень от руки Максим – разбил переносицу. Кровь хлынула на верхнюю губу.

– Не надо, – попросил он, хлебая воду с тиной. – Не надо.

– Не, ну за любовь побольше, я могу и помочь! – Жизз осмотрелся по сторонам и пошёл к деревьям.

Максим проследила за ним гневными глазами и остановилась, замерла.

Рамси зачерпнула в ладонь песка с мелкой галькой и бросила в воду, создала фонтанчики вокруг головы бездомного.

– Лада, не стыдись своего возраста! – крикнула Максим. – Ты уже большая. Бери толще, глотай глубже.

– Ты мою девушку уму-разуму не учи, – хохотнул Буян. Он тоже присоединился к поиску камней.

Жека возвращался, улыбаясь, держал валун размером футбольного мяча.

– А за такое любить… На не могу, но больше, любить будешь?

– Ещё бы! – воскликнула Макс.

– Эй, эй! – подлетел Рэфа к компании. – Вы что? Опомнитесь! А что потом?..

– А потом он утонет, – ответила Максим даже очень спокойным тоном. – Пьяный бомж утонул, никто и вопроса не спросит: а как? Это же бомж, Ужик. – Она провела ладонью по его щеке и мило, озорно улыбнулась, показала ему воздушный поцелуй: вытянула губы и создала лёгкий чмокающий звук.

– Он весь кровью истекает! – воскликнул Рэфа, указал ножом на бродягу. – Какая хрень… вам в голову влезла? Все увидят, что его убили!

– Какая хрень? – переспросила Макс, пожав плечами. – Инь, янь, и та самая хрень. Вот какая хрень. Убили его – друзья бездомные. Ты разве не видел их? Вон же они побежали. Ты что, слепой?

– Но я не хочу в этом участвовать!.. – закричал Рэфа и действительно обернулся осмотреть пляж: пустой ли?

– Кого волнует?! – криком на крик ответил Жека. – Ты давно причастен ко всему. Уже рождённый с грехом. И тебя никто не спрашивал – хочешь ты жить, не хочешь. Вылез на свет, бери в руки библию и крестись, отмаливайся!

Все замерли.

Жизз поднял над своей головой булыжник. Бродяга выполз из озера на четвереньках, опущенный лоб касался воды. Он вознёс руку к Жеке и взмолился:

– Не надо, ребятки…

Жека опустил камень на его макушку. Сухой и одновременно чавкающий звук резанул по ушам. Бродяга ткнулся лицом в песок. Валун откатился с крупным кровавым пятном, на котором виднелись прилипшие чёрные и седые волоски. Бездомный снова поднял руку, прося пощады.

– Я думал, череп лопнет, как орех, – удивился Жека весёлым, восторженным голосом. – А ему нипочём. Вот что значит жизнь закалила. Ты, случайно, в прошлой жизни не Александром Матросовым был? На амбразуру не кидался?

Терпению Максим пришёл конец. Она забежала в воду, схватила за брючины бродяги и потянула на глубину.

– Тони́, уже, сволочь! – кричала она. – Тони!.. Тони!

Забежал по колено вводу и Буян, собираясь помогать. Он взял за подмышки бездомного и толкнул на Максим. Рамси, глядя на действия своего парня и подруги, покрылась горячей испариной. Ей тоже захотелось неимоверно как помочь, но плавать она не умела – не дай бог, затянет на глубину. Бедная Решка-Рамси аж зажевала губы. О, демоны!.. Но как же ей хотелось поддержать Максим, так горячо увлёкшуюся процессом над человеком общественно-упадочной морали. Или формации? Ну как-то так она где-то и когда-то слышала. Рэфа кричал, требовал, чтобы перестали. Жизз подкидывал камешек в руке: его бесили заумные речения и увещевания Ужа. Ещё немного и он заткнёт ему рот, впихнув окровавленный булыжник в пасть.

– Да остановитесь наконец-то! – орал Уж. – Оставьте его!

Жиза засмеялся. Максим и Борис, тянув на дно бездомного, оказались на глубине и отцепились от грязных штанин. А бродяга, цепляясь за жизнь, выполз на песок, встал на колени и, подняв окровавленное лицо, вытянул обе руки к небу. Сырые локоны лежали барашками на его лбу, веки закрытых глаз дрожали, песок на лице блестел от солнечных лучей. Голова тряслась.

– Прошу, – прошептал он, приоткрыв рот: кровавые нити протянулись от нижней губы к верхней.

– Богу молитвы возносишь? – усмехнулся Жека. – А бога – нет.

Неожиданно для всех Рамси выхватила нож из рук Рэфы и ударила лезвием в горло бродяги. Вскрикнув, она откинула нож в воду, ладонью зажала рот, оставшийся в немом крике, попятилась спиной к лесу, пока не споткнулась о корягу и не растянулась на песке, раскинув широко ноги.

– Овца нестриженая, – зашипел Уж, – что ты вытворила, овца?

– Ты что, Рэфа, офанарел?! – крикнул Жизз. Он вскочил, чтобы вмочалить Ужу по хлебалу за овцу, но не мог отвести глаз от бродяги.

Максим и Буян выскочили на берег, обежали бездомного с двух сторон и уставились на него опешившими глазами.

Вывернутая рана зияла из горла, выплёвывая струи крови. Он что-то нашёптывал, воздевая руки к солнцу. Тончайшая струйка крови проторяла дорожку с уголка губ к подбородку. Он продолжал стоять на коленях, он продолжал молить о пощаде, он продолжал жить. Он слышал органы и женские хоры, плачущие, стонущие по нему. Он видел звёзды в ясном свете небес зовущие его. Он видел мрак, ухмыляющийся над его жизнью. Он видел тьму, проникающую, покоряющую его разум. Всё, что он видел и слышал, передалось Максим. Она зажала уши ладонями и зажмурила глаза.

– Он ванька-встанька?.. – медленно проговорил вопрос Жека. – Ванька-неупаданька? Да?! – заорал он так, что птицы с ближайших ветвей сорвались в небо. – Да?! – ещё раз закричал Жизз. Он пошарил рукой в воде, нашёл нож и несколько раз ударил в шею бродяги, кровь из ран пропитывала одежду на груди.

Бездомный продолжал стоять, лишь опустил руки.

– Я хотела помочь, – прошептала Рамси, глаза испуганно бегали от одного друга к другому. – Мне страшно, – шептала она. – Я не хочу… Я не хочу…

Рэфа стоял с опустошённым взглядом. Какого дьявола он взял с собой этот злополучный нож из рюкзака?

Максим вздрогнула и спросила:

– Вы тоже слышите?..

– Что? – вскинул брови Жизз.

Она покачала головой, словно стряхивала наваждение.

– Господи, ну сколько можно, сколько можно? – взмолилась Макс. – Давай же умирай уже. Ну умирай!.. Умирай!

Бродяга открыл глаза, печаль стонала в них, он хотел сказать, но лишь кашлянул, кровавые брызги окропили сырой песок. Его взгляд поймал Макс и больше не отпускал. Растрескивающиеся губы, пропитанные смесью крови и песчинок, медленно-медленно растянулись в улыбке.

– Хватит! – закричала Максим. – Хватит! – закричала она громче. – Хвати-и-ит! – сорвалась она на визг. Она подскочила к Жеке, вытащила из его ладони нож и полоснула бездомного по глазам. Он схватился ладонью за лицо, сквозь широко расставленные пальцы поползли алые линии. Бродяга не издал ни звука. Медленно передвигая колени, он двигался на Макс.

Максим попятилась с заворожёнными глазами, чуть ли не простонала:

– Да ты что, собака…

Рэфа упал на колени и заплакал. Рамси поджала ноги и упёрлась спиной в лежащий ствол дуба, потерявший кору и отшлифованный ветрами, стараясь подальше отстраниться от виденного.

– Да отстань ты уже, бомж!.. – не кричала – визжала Максим. Она нанесла удар ножом в его лицо, стараясь попасть в глаза, чтобы через них попасть в мозг и наконец-то покончить с этим отщепенцем. – Отстань! – Она нанесла ещё укол. – Отстань! – И ещё удар. Она кричала, как безрассудная. И била, била, била.

3

Бродяга лежал на мелководье, вокруг тела собиралась тинистая зелень, тёмная вода окрасилась в медно-красный цвет. Мрачная тишина окутала пляж. Лёгкий ветерок нёс свежесть с озера, обдувал молчаливую компанию, собравшуюся полукругом на стыке воды и суши, где истёртые подошвы ботинок бездомного прижимали к серому грязному песку окровавленный нож, и в центре этого круга возвышалась пустая бутылка от абсента.

Борис зашёл по талию в воду, затащил бродягу на глубину и оттолкнул. Озеро не желало погружать тело, опускать в свою затаённую глубь. Буян сходил в лесок, принёс замшелый сосновый ствол, собираясь им утопить тело бездомного. Он то хлопал по спине бездомного, широко размахиваясь, то клал ствол сверху и давил всем своим телом. Выбившись психологически, Борис плюнул, напоследок оттолкнул концом тонкой сосны бродягу поглубже, подальше от берега, и откинул ствол, выругавшись с досадой в голосе:

– Не помогла гнилая деревяшка.

Борис услышал всплеск за спиной, но не придал звуку значения. Он подошёл к друзьям, восторженно рассматривая свои вздувшиеся мышцы на груди и бицепсах.

– Похоронил? – спросил Жека, в его глазах не было ни тени страха.

– Уезжать надо, – ответил Борис и погладил по волосам приунывшую Решку-Рамси.

Рэфа вскочил на ноги и воткнул оба указательные пальцы в сторону озера. Они все подняли глаза.

Он плыл – к ним.

Лицо, изуродованное ножевыми ранами, иногда наполовину скрывалось в воде, вырезанные глаза крутили по своду неба, искали свет и не могли найти.

– А-а! – закричала Лада. – А-а-а!.. А-а-а!.. – Она прижала ладони к щекам и побежала в сторону одежды, где они с самого начала обосновались на одеяле.

Рэфа крутил головой повторяя:

– Нет. Нет. – Он отступал к лесу. – Так не должно быть. Не должно… Так не должно…

Максим нахватала камней в ладони и начала с остервенением швырять и визжать.

– Рэфа, хватай бульники и швыряй! – приказал Жиза, выискивая камни покрупнее. – Его нельзя живым оставлять.

Уж в замешательстве остановился, глаза забегали по песку под голыми ступнями Макс, где, кажется, должен валяться нож. Он сел на корточки и заплакал, затрясся от страха – чувства неприятия убийства.

Внезапно Лада остановилась, на её глаза попался большой округлый камень: с гордой решимостью она подобрала. Буян догнал её и обнял. Решка скинула его руку с плеча и, поджав в гневе губы, пошла широкими шагами к месту добивания бомжа.

Через минуту уже вчетвером – Буян, Рамси, Жека и Максим осыпали градом камней голову бродяги. Мало что узнаваемо оставалось в живом лице – лишь маска кровавого месива. Он грёб по-собачьи, всё слабее и слабее, кружил на одном месте, иногда поворачиваясь к ним затылком.

Уж вытащил из-под ног Максим нож.

– Рэфа! – крикнул Жека, слюни брызнули из его рта. – Не будешь помогать убивать, толкну тебя в воду и забьём камнями вместе с ним.

– Да пошёл ты!.. Не собираюсь наблюдать убийство! – крикнул Уж и побежал с пляжа вон.

– Стой, урод! – Жиза развернулся. – Сказал, стой! Хочешь уйти от наказания?! – Он выругался, глаза горели бешенством, безудержная злоба и безрассудная агрессия переплёскивались через край разума. Его кулак сжал булыжник, желая под натиском раздавить собственные пальцы. – Думаешь не убивал?.. Ты был с нами!.. Стой!.. – С намерениями выбить «ссыкуну» мозги и похоронить вместе с бездомным в озере, Жека побежал следом за Рэфой.

Силы покинули бродягу, руки перестали грести. Последний удар, который поставил в его жизни точку, состоялся от руки Решки-Рамси. Сознание его отключилось, повергнув в полный мрак, лёгкие наполнились грязной водой, тиной и водяной плесенью, тело сжалось под судорогами мышц. Он медленно оседал на дно, повиснув, как в небесной пучине, раскинув руки и ноги, оставляя шлейф мутной крови, тянущийся вверх к туманной тени света. Сердце бездомного остановилось, когда скрюченные пальцы ладони опустились в ил.

Озеро будто вздохнуло, издало утробный звук, на поверхность вырвались огромные пузыри.

– Он утонул, – недоверчивым голосом произнесла Максим.

Глава 7

1

Ухабистая, местами поросшая травой дорожка бежала, извивалась вокруг пней и деревьев, иногда проносилась мимо заброшенных деревянных домов, спешила, погоняемая сотнями птиц, переливающихся в воздушных потоках, изображающих зачаровывающие замысловатые фигуры, составляющих единую неразрывную сущность. Неистовый ветер бил в спину дорожке, её невидимые ступни несли ярость, погоняемые собственной мучительной кровью. Она мчалась, набирала скорость, готовая разбиться, но разбить. Она искала правду. Ведь одна у неё была истина – справедливость. И не было у неё ни для кого жалости. Она перескочила сквозь покосившийся серый забор, черпнула пыли на засохшей тропе, не оборачиваясь на умоляющее солнце, взбежала по ступеням и вдавилась в дубовую дверь. Подкова сорвалась с гвоздя, звякнула о широкую шляпку, прокатилась по, изъеденным древесным жуком, доскам, соскочила с крыльца в траву и улеглась на земле ржаветь и угасать в забвении.

Непрошеный, не разрешённый визит.

2

Капелька яркого воска стекла к пальцу старческой ладони, огонёк церковной свечи пошатнулся, помог протанцевать густой, строгой тени на полу, падающей от Дарины Славовны, бормочущей молитвы. Серебряное кадило, подаренное Анжелой на девяностолетие, подвешенное на Г-образном кованом кронштейне с правой стороны икон, пропитывало воздух запахом ладана. В сумеречном свете приспущенной люстры над столом по центру комнаты лежала раскрытая библия, возле неё – открытые, затёртые от многотысячных чтений пожелтевшие страницы молитвенника, заканчивающиеся строками: «… помилуй мя, грешнаго». И было от чего молиться, было что замаливать.

Дарина Славовна происходила от старинного дворянского рода, который был уничтожен после переворота семнадцатого года прошлого столетия. Мать она помнила плохо: та умерла от болотной лихорадки после поездки в Африку, когда ей было пять лет. Дарину воспитывал отец и родная сестра матери – воспитывали в благочестии и нравственности. Отец больше не женился, и детей, кроме неё, у него не было. Куда бы он ни шёл, куда бы ни ехал, он везде брал дочь с собой. Человеком он был набожным, старался не пропускать лишний раз богослужения и обязательно брал с собой маленькую Дарину в православный храм или церковь. Её глаза восхищались величию божественности, росписью сводов, святыми, млели от созерцания блеска сосудов, лампад, позолотой икон. Волшебная сила песнопений заставляла трепетать в блаженстве, порождая слёзы в детских крупных глазах. Но ещё больше она обожествляла отца. Вспоминая о нём, когда он уходил на службу, Дарина видела его строгий, умный взгляд, офицерскую кокарду на его фуражке, добрую отцовскую любовь. В их доме всегда был свет, в их доме всегда была Русь. В их доме часто торжествовала радость. А потом пришла Гражданская война, красный террор залил их землю, уничтожил мир, погубил их светлую Русь. Милого папы не стало: он остался лежать в поле, порубленный шашками. Дом, где родилась и прожила всё детство и часть юности, пришлось оставить. И Дарина с сестрой мамы уехала в Сибирь. Помыкавшись по холодным и голодным городам, они решили уехать на Кавказ, где купили добротный двухэтажный дом, возвышавшийся над скалой. Марианна Демидовна в ещё большей строгости продолжала воспитывать Дарину. Она сама выбрала ей мужа и дала наказ, чтобы так же определяла место в жизни своим детям. Она вела Дарину за руку по жизни, во всём поддерживала и помогала вплоть до собственной кончины.

Дарина Славовна хорошо переняла назидания сестры матери: воспитателя, учителя и друга в одном лице, желавшей ей только добра, и впитала в кровь понятия родовой связи, помощи рода, поддержки семьи. Только семья и род – главный и единственный рай на этой земле. Но её первенец, сумасбродная дочь Марта не желала и слышать о благовоспитанности, покорности родителям, не ставила главной добродетелью – нравственность. В шестнадцать лет дочь принесла в подоле, за что Дарина Славовна и выгнала её из дома, избавляясь от позора, что в дальнейшем и привело к череде самоубийств её детей. И уже лет тридцать как Дарина Славовна усиленно замаливала грехи – излишнюю праведную жёсткость, лишившую её всех деток. Семерых.

Она покинула дом, где родила и потеряла детей.

Старуха воткнула свечу в глиняный крестообразный подсвечник, шаркая тапками, пересекла комнату по скрипучему полу. Слёзы старости увлажняли веки: шутка ли – почти век, как живёт. И, кажется, конца края жизни не видно. Тихо тикали ходики. Тишина обволакивала, умиротворяла. Она подошла к рамкам фотографий, висевшим на стене сразу за печью. Восемь рамок с ликами родных взирали на неё и – прощали. Старуха вытерла глаза носовым платком, ладонь, увитая вздутыми венами, легла на мутное стекло портрета мужа.

– Вы простите меня, – тихо произнесла Дарина Славовна. – Никак жизнь не отпускает свидеться с вами. Никак смертушка не забирает увидеть моих кровиночек. – Она прикрыла глаза, мысли и воспоминания промчались одним мгновением. Она промычала грустную мелодию, пошатываясь, долго и часто кивала. – Что же ты Никита не остался со мной? Оставил одну-одинёшеньку. Зачем последовал за детьми?

Она подошла к каждой фотографии и поцеловала. Лишь задержалась на последней. Сынок Игорёк. В какой-то мере – лишь в далёкой, ничтожно малой мере – Дарина Славовна винила его в смерти мужа. Когда последний сын покончил с собой, отец не смог вынести такого горя – все до одного его ребёнка лишили себя жизни, покинули мир по собственной, страшной воле. Чувствуя безмерную вину перед детьми, коря себя, терзая душу за то, что пережил сыновей и дочерей, Никита соорудил виселицу и повесился на могилах детей. Дарина Славовна осталась одна. Вымученная, подлая мысль, которую она отгоняла, отстраняясь великим запретом на самоубийство, являющееся худшим смертным грехом, победила, лишила священного табу. Дарина Славовна поехала в старую библиотеку, чтобы узнать из медицинских книг самый безболезненный и быстрый уход из жизни. Но на следующее утро объявилась внучка, которую она никогда не видела. И которая давно её искала. Вновь свет проник в сердце Дарины Славовны, и, вроде как, стало нужно жить.

Несколько лет назад Анжела, так же как и её мать, первая дочь Дарины, перерезала себе на запястье вены. Внучку еле спасли. Неужели она никогда не вымолит это проклятие. Неужели бог не смилуется над ней, не помилует её детей, не отведёт нависшую, почти век назад, над родом угрозу? Но иногда ей казалось в страшные мучительные мысли, что угроза нависла не век назад, а намного, намного раньше. И эта угроза не только её одного рода.

Дарина Славовна посмотрела в окно: к дому по тропинке шла Алла Сергеевна – семидесятилетняя соседка по участкам, приносила ей свежее молоко, творог и сметану, и её подружка-старушка Алевтина, с которой она сдружилась, как только сюда приехала. Что-то тёмное словно прикоснулось рукой по траве скользнуло к ней на крыльцо.

– Господи, – прошептала Дарина Славовна. – Показалось? – Она подошла к иконе, чтобы ещё раз перекреститься перед тем, как подойти и открыть дверь. В дом ворвался оглушённый стук в дверь, будто кто-то собирался вломиться. Дарина Славовна услышала, как щепа от дверного замка с выламывающимся звуком отлетела и, скользнув по полу, воткнулась ей в тапки. Вскинув брови, она удивлённо повела глазами на дверь и перевела взгляд на икону, будто вопрошая – что это. Вновь ломящийся звук в дверь оглушил сумрак низкопотолочной комнаты, свеча с шумом погасла, будто невидимые губы злобно покачнули и сбили пламя, дымок змейкой пополз к потолку. Ещё раз дважды громко постучали. И всё стихло. Настолько, что в ушах, казалось, зазвенел комарик.

«Два раза и дважды постучали. Нездоровое число. К смерти. – Холодок пробежал по спине Дарины Славовны. – Не к добру это. Не к добру».

Треск стекла развёл молнии трещин на стекле иконы. Глаза божьей матери наполнились кровавыми слезами, с глухим щелчком лопнули и потекли по лику извилистые багровые дорожки. Едкий дымок сквозь трещины ударил в ноздри. Дарина Славовна слышала собственное сердцебиение в голове, женские и детские крики ужаса заполнили разум. Ей показалось, что весь мир поместился у неё в мозгу и в одночасье сошёл с ума. Лёгкие наполнились жидкостью и не давали вздохнуть. Она собиралась вскрикнуть, но лишь брызги грязной воды из её рта упали на треснутое стекло иконы. Святая Богородица, которую она так чтила и любила, наверное, больше матери, больше собственной жизни, исказило лицо в отвратительной демонической ухмылке. Лицо алкоголика с гнилыми, кривыми и выбитыми зубами мучимое страдальческим смехом поменялось на вопль отчаяния, оцепенение и ужас.

«Почему такой образ? – возник немой вопрос в голове Дарины Славовны. – Образ потерявшего человечность алкоголика?» Невыносимая боль за грудиной вызвала страх, капли пота покрыли всё тело. Она услышала, как дверь под натиском непрошенного гостя распахнулась. Холод и ветер ворвались в комнату. Что-то незримое сжало и вырвало сердце из сосудов. Старуха упала замертво, глухо ударилась лицом об доски пола. Из разбитого носа вытекла кровавая струйка.

3

Заиграла мелодия мобильника на прикроватной тумбочке, так навязчиво, не вовремя. Анжела нехотя открыла глаза, поморщила нос. Брать трубку не спешила. Она обернулась узнать, где или что делает Потап. Муж сидел, сгорбив спину за тумбочкой со своей стороны постели и вдумчиво печатал на ноутбуке. Анжелика тяжело вздохнула, как-то тяжко было после застолья, начавшегося с семи вечера прошлого дня, гостей она проводила лишь в два часа дня, сегодня. Альберт ещё с этой доской спиритизма, где-то вычитал, что вызывание всяких потусторонних существ – реально, что в прошлые Тёмные века у людей имелись знания и у них всё получалось, а теперь всё утеряно и лишь единицы иметь информацию, как правильно надо всё осуществлять. Половину ночи Альберт заставлял всех шаманить над доской, шевелил губами, воспроизводил какие-то тайные тексты и, естественно, ни шиша у «проходимца» не получилось. Хотя в конце сеанса Профессор заявил, что всё что нужно он узнал и понял. Что он мог понять? Ничего не произошло, даже огоньки свечей ни разу не колыхнулись. Лишь один Павел всё время видел какие-то тени и, стараясь их запечатлеть, непрерывно щёлкал фотоаппаратом. Зато они насмеялись вдоволь. Самые скабрёзные и пошлые анекдоты, которые только можно выискать, наверное, на просторах всей вселенной, сыпались в их уши из неумолкаемого рта Даниила.