Текст книги "Утопленник (СИ)"

Автор книги: Артур Рунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

– Как ты мог здесь жить, обшарва? – вскинула брови Анжела. – Твоя мать тебя на помоях рожала. Верно, угорала в пьяном или наркотическом угаре на грязных простынях в борделях для таких же убогих, как и ты.

– Да выкиньте эту шваль наконец-то!.. – крикнула Максим умоляющим тоном, говорящим и вопрошающим: «Ну сколько это можно терпеть?» – Вали отсюда, кому сказали?!

Бездомный выискивал глазами стол.

– Что ты мнёшься, как нищий на подаянии. – Максим пихнула бродягу. – Иди, вернись к маме и трахни её за пачку махорки… Ей не привыкать. Хрен, злополучный.

– Не могли бы дать немного воды?.. – попросил бездомный, кадык жадно ходил по сухому горлу, глаза пронзали уныние, безнадёга и боль.

– Тебе дерьма похлебать может нужно! – крикнула Римма, осветив друзей развесёлым взглядом, ища поддержки смехом. – Засунуть в туалете в унитаз, пусть из толчка похлебает! – Она радостно толкнула в плечо Веронику. – Да? Скажи? Давайте засунем, пусть напьётся, может, козлёночком станет? Всё получше будет выглядеть. Хоть умоется.

– Тебя стучаться не учили? Как ты вообще зашёл? Как ты додумался… как посмел войти в чужой дом?.. В такой – дом?.. И тем более таким… отбросом? – Богдан развёл руками.

– Извините, в следующий раз буду стучаться, – ответил бродяга, отбиваясь глазами от наседавших. Никто не желал видеть его мольбы. Лишь Альберт заметил в затравленных глазах непомерный груз печали, но он не вмешивался и не останавливал.

«Интересно, глаза глубокие, проникновенные, умные и… красивые, спрятанные под тяжестью мук… известных… только…»

– Он будет в следующий раз стучаться. – Богдан обернулся на друзей. – Вы слышали, оборванец в следующий раз постучится. – Он повернулся к бродяге. – Отвечаешь, что постучишься? А?! Говори, что клянёшься, или я сейчас возьму… – Он поискал глазами, что бы мог предложить воткнуть, ничего не нашёл, увидел в руке Дианы перьевую ручку, выхватил и помахал у «злополучного» перед глазами. – Вот эту ручку сквозь глаз воткну в твой мозг.

– Я постучусь, постучусь, – уверял бродяга, пятясь в сторону лестницы. – Не надо, я всё понял, я обязательно постучусь. Мне бы воды, и я уйду.

– Вы слышали, и тогда он уйдёт. – Богдан взял его двумя пальцами за пуговицу на груди, наигранной гримасой на лице выразил отвращение и оттянул. – А если не дадим, поселишься здесь на постоянку, – больше утверждал, чем спросил он и засмеялся. – Потап, твоей жене не нужен новый родственник? Или сосед по кроватям?

– Ну, я, конечно, понял про что ты… Это надо саму Анжелу спросить. – Потап повернулся к жене. – Нам не нужен третий ни лишний?..

– Ага, нужен! – крикнула Ангел, психанув, стукнула ему по лбу. – Вот клянусь, именно о нём всю жизнь мечтала. Прям, залюба́виться…

– Слышь, чувачок, тебе повезло, ты, оказывается, в тему… – Богдан почтенно поклонился перед бродягой и указал руками, приглашая к столу жестом говорящим: «Раз такое дело, то за вашу анашу милости просим к нашему шалашу».

– Ну хватит, хватит! Хватит! – крикнула Максим. – Прекращайте стебаться! Выкидывайте уже его отсюда. Сколько можно, процесс затянулся!

И с новой силой набросились они.

Лишь Анита до сих пор молчала в сторонке, развела локти и пребывала в растерянности, на лице – то появлялась гневная маска, то отпускало и проявлялась жалость, то после внимательного осмотра ситуации, брезгливо отворачивалась, и, видно, собравшись с мыслями, наконец-то решилась на свою дозу гремучего яда – поддать в топку возникших обстоятельств.

Альберт подошёл к ней, едва не воткнул улыбку в глаза и отвёл в сторону, прошептал:

– Не спеши. Не сейчас. Твоё время не пришло.

– Так, а кого моржового хрена, этот… – возмущённый голосок Аниты замолчал под давлением указательного пальца Альберта на её губы.

Они отталкивали бродягу к дверям и выжимали, словами, убивающими последнюю его человечность, лили непомерную грязь в его душу. Наконец Потап не вытерпел, взял его за шиворот, его лицо выразило удивление, говорящее: «А здоровый бомж. Могучий, старик-то. Хотя какой он старик. Лет сорок, не больше».

И вытолкал за дверь.

– Уходи, или псов спущу, разорвут в кровавый хлам. Через пять минут проверю. Уходи подобру-поздорову. И не возвращайся.

– Да! – крикнул Богдан из-за спины. – И, если всё же вздумаешь, не забудь, стукни в дверь. А лучше позвони, ведь техновек на дворе, мобилу-то имеешь?! – И уже обратился к Потапу. – А как иначе, ведь такой дом имеет, а мобильник – нет? Так что, дом-то уже не твой, Патя. – И крикнул в медленно удаляющуюся спину бродяги. – Постучи, дабы я приготовил подлиннее арматуру для твоего ссохшегося мозга! Посмотрим, что за грецкий орех у тебя в башке!

3

Альберт зашёл в комнату Максим, прикрыл за собой дверь и прислушался к тишине: никто не обратил на него внимание, никто не собирался за ним следить. Он осмотрелся, взгляд остановился на письменном столе. За десять лет Профессор впервые сюда зашёл, хотя давно пора было это сделать. Он прошёл по мягкому ковру к высокому кожаному креслу, на котором обычно сидят в офисе, или «компьютерные гении» на мониторе вышибают мозги искусственному интеллекту. На столе беспорядок: обычно не характерен девочкам. Хотя, возможно, он ошибался. Очень большой монитор, чёрный глобус… чернильница с пером? Альберт удивился. Дневник размером ветхого завета, за который он, впрочем, и принял вначале, со скобами, будто кованными. Чёрный блестящий переплёт с размашистым названием из-под красной краски: «КОГДА Я УБИВАЮ СЕБЯ». В левом дальнем углу разместился мотоциклетный тонированный шлем.

На стене – певица на плакате, которую он видел на майке Максим, и скорее всего та, какая напрягала её уши в плеере за столом. С обеих сторон дневника прилежно подставлены фигурки: красочная фарфоровая статуэтка – грааль с глобусом овитый красной розой и белой лилией, и вторая – белый бюстик размером не более семи сантиметров… Бюстик Геббельса.

Альберт непроизвольно достал сигару, переводя глаза с одной фигурки на другую, выругался одними губами. «Как-то не стыкуются эти две вещи. Правда… с какой стороны посмотреть». Помедлив, постукивая пальцами по сигаре, он открыл титульный лист. Глаза резануло…

«Ты залез в мой дневник, говнюк?

БОГ ХОЧЕТ, ЧТОБЫ ТЫ СДОХ! А ДЬВОЛ – ТЕБЯ ТРАХНУТЬ!»

«Добрая деточка, однако. Но правда на её стороне – если подсматриваешь в замочную скважину, то слушай и знай, что о тебе думают и говорят, что ты – ржавый. Ничего, мы не такие, и это переживём. Главное, чтобы вы сами такими не стали, главное – чтобы ваши дети…» Профессор ухмыльнулся, с ехидной ненавистью натянул улыбку на тонких губах.

Он перелистнул страницу.

Ответь мне, тварь, на вопрос: «КОГДА МИР УБИВАЕТ ЧЕЛОВЕКА, ПОЧЕМУ ТОГДА ЧЕЛОВЕК НЕ МОЖЕТ УБИТЬ МИР?!» Под фразой живописная картина карандашами и фломастерами – громадный кулак с небес бьёт по земному шару.

Альберт перелистнул.

«ВЕСЬ МИР МОЖЕТ РАБОТАТЬ НА ОДНОГО!»

Слово «работать» перечёркнуто и сверху небрежным почерком исправлено на – «СЛУЖИТЬ», слово «служить» перечёркнуто и выше – «РАБСТВОВАТЬ». И рисунок – сизо-красный ехидно улыбающийся монстр руководит своими марионетками с помощью тонких струн исходящих от корявых пальцев.

На следующих страницах три уродливых черепа типа каких-то демонов с разными настроями: злой, хохочущий и мыслящий, которые обнимают девушку с отрезанным носом, улыбающуюся, опирающуюся спиной на своих друзей.

«Красивая, хоть и изуродована», – подумал Альберт. Голая грудь девушки выдвинута на передний план, где полукругом над соском синими чернилами, скорее всего это наколка, написано: «ВЫПЕЙ МОЛОКА, СУКА, И ОТРАВИСЬ».

Под рисунком написано изречение: «НЕ КАЖДАЯ ТВАРЬ – ТЕБЕ ВРАГ, НЕ КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК – ТЕБЕ ДРУГ».

– Да, это я уже слышал, но я бы сказал немного по-другому… – тихо произнёс Альберт. – Не каждый враг – тварь, не каждый друг – человек. – И он посмотрел на мизерную наколку на безымянном пальце левой ладони – перевёрнутую пентаграмму.

Дальше, на других листах…

«ИСТИНА ЛИШЬ ОДНА – СПРАВЕДЛИВОСТЬ».

Под ней рисунок во весь лист, где изображён коловрат пылающий золотым и красным огнями.

Все правые страницы исписаны крупным текстом.

Минут двадцать Альберт рассматривал и читал личную или, возможно, где-то подсмотренную философию Максим, изложенную на бумаге. Больше половины дневника пустых страниц: ещё много возникших мыслей и идей она впишет сюда. Но на последней странице был ещё рисунок – треснутая, изломленная пирамида с глазом внутри и вверху, чуть сбоку, словно число в квадрате, образ Че Гевара. Внизу очень мелкими буквами написано:

«Мы наш, мы новый мир построен, мы всех повесим, а затем…»

– А ты, Максим, оказывается не то, что из себя представляешь в свете. – Профессор покрутил в руке фигурку Геббельса, поразмышляв, открыл высокую створу окна. Повеяло прохладой и благоуханием молодой зелени. Он сильно размахнулся и швырнул далеко-далеко за высокий кирпичный забор на чужую территорию частного дома.

Одно Альберт не понял, почему Максим назвала дневник: «КОГДА Я УБИВАЮ СЕБЯ». Возможно, всё дело в других записях, которые он не просмотрел. В подробности вдаваться не стал, нет времени. Пока – не стал. Отложил. В дальнейшем обязательно поинтересуется.

При выходе из комнаты Альберт замешкался, держа ручку открытой двери, повернулся. Он ткнул пальцем в комнату словно в живой организм, и произнёс:

– Всё в твоей голове перемешалось, Макс. Ища правду, истину и справедливость, твоя, неправильно сформировавшаяся ненависть, творя каскад проступков, рано или поздно тебя сожжёт. В прах. – Профессор расплылся в улыбке, погрозил комнате пальцем и тихо прикрыл дверь с угасающей мыслю: «Куда он мог скрыть…»

Глава 4

1

Три мотоцикла быстро приближались со стороны дороги электростанции, которую собирались закрывать и на месте строить более грандиозную, благо деньги местные богатеи выделили.

Максим, улыбаясь, махнула им рукой. Она провела по себе взглядом, проверив, благопристойно ли выглядит, и шагнула чуть ли не под колёса. Три байка одновременно произвели разворот и подкатили к её ногам. Жизз не снимая чёрного шлема, поиграл ручкой газа, заставляя мотор надрываться, напустил ядовитых выхлопных газов в знак приветствия. Наконец он заглушил мотор, снял шлем, где крупными цифрами под наклоном, словно мазанули небрежно кистью – число 13.

– Ух ты, моя Макс просто восхитительна! – крикнул он. – Сейчас из-за ревности сам себе пойду и набью морду! – Жека покрутил ключами у виска и бросил Максим. – Сегодня ты нас будешь убивать. – Он слез с мотоцикла, вытянул сапогом подножку, подошёл к Макс и долгим поцелуем впился в её губы. Его широкая спина – спина качка – высвечивала огромным кругом коловрата на косухе. На рукавах, чуть ниже плеч, одноголовые орлы раскинули крылья, взирали грозными взглядами.

На более «утончённом» одноместном байке красного и чёрного цветов, где повсюду хромированные паутины, на чёрных трубах, задранных под сиденье, с обеих сторон надпись: «THE OLD WORLD IS DEAD». Что означало – как переводила сама Рамси – «Старый мир давно подох, скотина». Всю идею, то, что подразумевала Решка-Рамси, взяла из книги Ричарда Мэтисона «Я легенда». Она настолько прониклась концовкой, что перетащила замысел в свою действительность и иногда ей казалось, что вся их готичность, игра в вампиризм, наряды, краски, музыка, и всё остальное – взаправдашние.

Решка-Рамси скинула шлем, волосы ниспали до плеч, причёска точь-в-точь как у Максим – с неё и перенимала всё – и писклявым, но приятным голоском крикнула:

– Я люблю тебя, Макс! – Ладе только недавно исполнилось семнадцать лет, и родители ни в какую не соглашались покупать ей байк. Пока не науськал парень из института, ухлёстывающий за ней: принёс ей крюк, сам привязал к нему толстенную верёвку и куртку. И глупышка Решка инсценировала повешение в собственной комнате. После такого её родители были готовы ради дочери с небес бога украсть и продать дьяволу. Ну или подарить. Парень спрятался под кроватью и, естественно, этого «придурка» нашли и такого влепили за террор их лопнувших нервов, что урок он запомнит не только на эту жизнь, но и последующие, пока не станет Богом. Или – хлопнется в демоны.

Папа Лады не то чтобы вор в законе, но что-то около того, отдал на месяц «фантазёра-террориста» в рабство, где весь день до изнеможения он вытанцовывал лезгинку, а ночью как пёс смердящий – из клетки всю ночь напролёт выл на луну под аккомпанемент скрипучей скрипки. И к тому же после появления домой бедолагу ждал приревновавший Буян, раскаченный до безобразия, да ещё с семилетнего возраста занимающийся самбо.

– Я тебя тоже, Решка-Рамси. Моя шлюшка.

– И ты – моя шалавка.

Третий мотоцикл не в меру мощный, чёрный, широченное заднее колесо, как у трактора, обода колёс – красные на белом, за рулём восседал парень Рамси – Буян. Он как орангутан попрыгал задницей на сиденье, мотоцикл, казалось, вот-вот порвёт рессоры. Буян задрал на шлеме стекло, крикнул:

– Я сейчас дам тебе, ты её любишь. Любвеобильная… – Он показал Ладе козу, растопырив пальцы – указательный и мизинец правой руки, унизанные блестящими широкими перстнями.

– Тебя тоже люблю, сын суки. – Решка-Рамси вытянула губы и чмокнула в воздух.

– Смотри у меня! – крикнул Буян в ответ и изобразил руками какие-то жесты, наверное, только им одним понятные, так как Рамси вытянула игриво губки и покачала головой, говоря этой мимикой: «Да хрен тебе в одно место».

Позади него на маленьком сиденье почти на самом заднем колесе сидел гот, в атласном чёрном пиджаке до колен и без шлема. Парня звали Уж. Он потёр пальцами по своей бородке Арамиса из Советского фильма и подошёл к Максим, пожал ей руку. Она поцеловала его в щёку.

– Новая наколка, Рэфа? – спросила Максим, бровями повела на ладонь Ужа: имя Рэфа он поменял год назад, а так было Илья.

Уж посмотрел на собственную ладонь, пожал плечами и ответил лишь улыбкой. Татуировка на кисти в виде морды летучей мыши, или, скорее всего, демона со сдвоенным – вверх-вниз – носом летучей мыши и оскалом длинных кривых зубов.

– Максим, куда рванём?! – крикнул Борис и повернулся к Рамси. – Куда двинем, снова на ваше кладбище, со жмурами тосковать? Или, быть может, к байкерам в бар пивка попьём, а потом на луга, постреляем по финистам из ружей.

Уж как-то нехотя взглянул на Бориса и потом посмотрел на Максим словно прося.

У-ку, нет, повела она головой еле заметно. Рэфа уныло выдохнул. У них с Максим был свой огромный секрет. Однажды – вообще-то, одно время они были влюблены друг в друга – на кладбище они опились абсента и лишили друг друга девственности. Орально. А через неделю Макс познакомилась с Жекой и стала его девушкой. Она разрывалась между ними – влюблена в обоих и поэтому не отпускала Ужа от себя. Она задавала себе вопрос, что будет дальше, и ответить не могла: пусть будет пока так, как есть. Рэфа давно хотел уйти, прекратить общение с этой компанией, но Максим это чувствовала и иногда одаривала его горячими поцелуями и давала туманную надежду: только вопрос – зачем?

Максим боялась поведать Жеке – она была уверена, что рано или поздно Жизз узнает, что у неё произошло с Ужом, – который на полном серьёзе собирался на ней жениться. Как-то раз Жиза сказал, если она за него не выйдет, то он убьёт и себя, и её. А если Макс окажется не девственницей, а он верил в телегонию и законы Рита, он порежет весь её род и её саму, а потом уйдёт жить в леса́.

– Партизанить? – хохотнув, съязвила Максим. Ведь у них ничего ни разу не было. Жиза сам её не трогал, разве что немного помнёт за сиськи: он ждал, когда ей исполнится восемнадцать лет.

– Весь мир создавать заново, – ответил Жизз.

Сначала вроде прозвучало и выглядело смешно, но однажды Жека сказал, что ему нужно передать в одно место деньги, отвезти, очень далеко. И он предложил идти с ним. Больше недели они добирались по тайге к его дому, который он строил, иногда уезжая на месяц. Старый «уазик», прикрытый тентом и закиданный ветками, как оказалось, на ходу, и ей было очень интересно, как они на нём преодолевали буреломы, реки и камни. Дом, к которому они пришли – из брёвен, внутри две буржуйки, вся мебель – очень даже хорошая – изготовлена самим Жекой без единого гвоздя и шурупа, автомат «Калашникова» из которого они стреляли по белкам, десять ружей и ящики с патронами – наверное, для целой армии. По дороге Жизз показал ей три схрона и сказал, что это не всё: это были не просто закопанные нужные вещи в банках или в чём-то ещё – это целые каменные подвалы. Да, это было фантастически интересно. Не считая миллионов комаров.

Мягко, утробно заработал мотор, зеркальный хром приятно ослеплял, солнечные блики играли на глянцевой поверхности бака. Максим встряхнула волосами и подняла глаза к солнцу, почувствовала, как Жизз обхватил её упругие груди. «Жека, как всегда, в своём репертуаре. Ещё не хватало на ходу заняться сексом». Она улыбкой одарила мир. «И что это такое, секс?»

С рёвом они понеслись по дороге.

– Ау-у-рра́… Ха! – крикнула Максим.

2

Мотоциклы подъезжали к старому кладбищу, где пару веков, как никого не предавали земле. Одно время, лет двадцать назад, разрешали захоронения, и кладбище стало вырастать как на дрожжах, но местные богатеи развопились, подали кучи жалоб и кладбище вновь закрыли. Слева возвышалась старая церквушка, из выцветших серых досок. Вначале тоже, появился батюшка, собрались открывать приход, чтобы была при кладбище, но её выкупил нувориша. И теперь она стояла как главный призрак давнего прошлого. А равносторонний позолоченный крест с кругом в центре, неизвестно сколько столетий возвышавшийся, спилили.

Максим остановила мотоцикл передним колесом впритык к металлическим оградам могил, в которые успели заселить за последние двадцать лет. Она заглушила мотор: мотоцикл довольно стал издавать еле слышные пощёлкивающие звуки.

Справа кусты высокой заросли под нежным ветром шептали приветствие гостям, воздушные облака, будто слегка распылённые на ясном небе, остановились, словно желали подсмотреть за новыми гостями кладбища, узнать, что они здесь будут творить. Далеко, очень далеко завыла псина, и повеяло таким унынием аж пробрало до мурашек. Церковь словно выдохнула из нутра напряжение, проскрипела досками стен. Мир ещё раз качнулся и застыл.

– Эй, народ, просыпайся! – крикнул Буян, повесив шлем на ручку байка. Рэфа медленной походкой, высматривая по сторонам, пошёл по заросшей тропе вглубь кладбища. Жизз достал из кожаных чемоданчиков, закреплённых над задним колесом, пять банок пива и пошёл раздавать друзьям.

– Подожди, – попросила Рамси. Она слезла с мотоцикла, скрепя кожаными штанами, поджала нижнюю губу и произвела замысловатый манёвр: отвела мотоцикл назад сантиметров на пять, потом подала вперёд, поразмышляла пару секунд, свернула руль с колесом набок. – Не мешай им. Пойдём лучше незаметно подглядим, может, мы им помешали заниматься сексом. Кого-то и застукаем.

– Типа, жмурам не положено? Они своё упустили? – спросил Борис. Он наклонился к клумбе на линии расположенных в ряд могил, широким небрежным движением сорвал засохшие стебли репейника, попробовал понюхать: сухой мёртвый репей выпустил колючку под ноздрю.

– Ага, – ответила Лада.

Буян воткнул «икебану» ей в ладошку.

– Других цветов нет, – сказал он. – Сожалею.

– Да ладно, всё равно обожаю.

– Цветы?

– Тебя.

Буян подхватил Решку-Рамси на руки, бицепсы заиграли под кожаными рукавами косухи. Его крепкие, мозолистые от штанги ладони подняли худые ляжки над головой и водрузили Ладу на шею. Борис открыл банку пива, недовольно зашипевшую и выплеснувшую пену, протянул наверх.

– Только на голову мне не налей. – Он подпрыгнул на месте, чтобы поудобней усадить «вампиршу» Решку-Рамси и зашагал широкими шагами по тропе.

Максим взяла за руку Жеку, и они последовали за всеми.

Компания пришла на прежнее место, где были в прошлый раз.

Рэфа раскинулся на разбитой каменной плите, умиротворённо с лёгкой грустью в глазах начал изучать небо, закурил длинную чёрную сигарету, упираясь взъерошенными чёрными волосами в покосившееся надгробие с истёртыми датами. По бокам расположились ещё два надгробия меньших размеров, даты там определялись – один день и год. Но имена намеренно затёрты: видны следы словно срубали зубилом. Это были малыши пяти лет.

– Интересно, как они погибли? – спросила Рамси. – А это, наверное, их мать лежит. Не зря же их рядом с обеих сторон положили. Чтобы рядышком быть.

Максим сделал глоток пива и осмотрелась. На горизонте бесшумно сверкнула молния, на пригорке тянулись засохшая полынь и можжевельник, на огромной поляне старый дуб раскинул ветви, поодаль тис, вяз, акация, осина – не шелохнут ни единым листочком. За ними в низине болотце, где погибшие редкие берёзы искривили собственные стволы.

– Потеряли свою красоту, но ещё показывают себя, напоминают, что когда-то были. – «Просим о нас помнить – мы тоже когда-то жили и любили». – И остались украшать мир в таком гиблом месте, – прошептала Максим. Как-то стало не по себе. Она поёжилась, глотнула пива из банки. За болотцем начинались озёра, если на мотоцикле сделать большой круг вдоль платины, буквально через десять минут будешь на месте. Неприятное предчувствие легло на сердце каменным грузом. Она повернулась к друзьям. Жизз указал ей пальцем на каменную плиту под ногами.

– Солярный знак, от солнца две дуги вверх, видишь? – спросил Жека, оглядел всех. – Здесь на могилах под этим знаком людям память оставляли. А теперь, современные попы, себе вместо ступеней кладут. Мы заходили как-то со Свошем в церковь, чтобы свечку за упокой поставить… У нас парень один разбился из клуба байкеров, и эти знаки у них под ногами на ступенях. Не понимаю, если все такие правильные, бога чтут, так какого же… так низко поступают? Выламывают старые могилы и под ноги себе кидают. Словно с врагами поступают.

– Так посредники, чего хочешь, – ответил Буян. – Ты же знаешь наци-ванальность посредников, эта зараза на весь мир перекинулась. А солярный знак… Так гитлеровцы испоганили один символ, свастику, или как он там раньше назывался, и все теперь его топчут. Запрещают. Вот и эти топчут, избавляясь от неподходящего им прошлого. Новая метла по-новому метёт.

– Да, испортила катастрофа наш мир.

– Ты про библейский потоп тринадцать тысяч лет назад?

– Не знаю, библейский или нет, но сам видел пирамиды в тайге по самую макушку засыпанные. И кстати, когда мы там покопались, то докопались именно до знака свастики. Так что этот знак древний как сами боги. Сколько было до нас цивилизаций?.. Какие технологии потеряны?.. Кто так смог пирамиды построить в Египте, что никто повторить не может.

– А этот, типа Рамзесы, или как они там… фараоны? Они же вроде строили пирамиды?

– Ты видел их пирамиды. Такие чмошные, я в песочнице круче разрушал. Решили стать великими, хотели повторить, а знаний ноль. Ни фига у них не получилось, лишь показали, что они фуфлыжники. А не главари цивилизации.

– Интересно, что за цивилизации раньше жили?

– Атланты, Лемурийцы, Гиберборейцы, – вступила в разговор Рамси. Она подошла к мотоциклу Жизы и сунула банку из-под пива в кожаную сумку. – А ещё я слышала, что самые древние, первые, изначально принадлежали тьме и были бестелесные. Жили никого не трогали, пока не пришёл человек… Истребил их, а сам заселил нашу планету.

– И гитлеровцы, – вставил своё веское слово Буян улыбнувшись. – А что, если они победили, то вырастили бы муравьёв пятиэтажных и заставили их охранять рабов. То есть – нас. Ведь сколько они опытов над людьми испробовали.

– Раньше? Раньше были богатыри, и шизды всем хорошенько вламывали, – недовольно заметил Жека. – Пока всемирный потом не уничтожил их. Ну или астероид. Или взрывы газа… с последующим похолоданием.

– А теперь, все кому ни лень богатырям вламывают, – хохотнул Буян: он нашёл где-то здоровенный гвоздь и старался согнуть. – Да, богатыри не мы. Бухать меньше надо. А то совсем зачморили.

– Здо́рово, разные были цивилизации. Может, скоро следующей будет цивилизация вампиров, – стеснительно, по крайней мере, изобразив, сказала Рамси.

Все замолчали и уставились на неё.

– Солнце сильное, поехали лучше на озёра, позагораем, – предложила Максим. Она подошла и обняла Жеку за талию, взгляд её столкнулся с глазами Ужа. Тот поджал губы и отвернулся. От взгляда Жеки это не ускользнуло. Он давно заметил их немые перемолвки, что наверняка в них есть немаленький, существенный смысл.

– Уж, выпей пива, – предложил Жизз, освободился от объятий Максим, подсел к могиле, где улёгся Рэфа, и протянул банку с пивом.

– Нет, не надо, – покачал головой Уж.

– Заряжаешься энергией от могилы, приводишь мысли в порядок? Отдыхаешь от бесконечной суеты бытия? Озаряешься? Вдохновляешься? – Жиза посмотрел, подождал, что ему ответит Уж: наверное, улыбкой и молчаливыми кивками. И повернул лицо к Максим. – А ты вдохновляешься, Макс? Ты, от чего вдохновляешься?

Максим подошла к нему, задрала подбородок, придав лицу горделивый вид, потянула его за плечи. Жека возвысился над ней на полголовы.

– Ты же знаешь, – ответила Макс, поднялась на цыпочки и намеренно медленно поцеловала в губы. – Но больше, конечно же, от тебя. И поехали, наконец, на озёра? Что-то сегодня не хочется торчать здесь.

Ответ Макс не удовлетворил Жеку. Он с неприязнью скривил лицо, отстранил её от себя, приподнял и поставил, как на пьедестал, рядом с подошвами остроносых ботинок Ужа.

– Макси, у тебя намерения ко мне настоящие. – Жизз осмотрел всех. – Ты знаешь, я говорил, как к тебе отношусь. Что у меня к тебе… Я берегу тебя… А ты – бережёшь себя?

Максим покраснела:

– Меня мама хранит.

Жека её не слушал.

– Знаешь, как раньше было у наших предков?.. Ты слышала про закон Рита?.. Слышала, я тебе рассказывал. Подобный закон был у всех народов, а не только у националистов, или нацистов, или ещё как там, как привязывают сейчас ярлыки, если ты радеешь за собственный народ. Про это написано даже в библии, а если учесть, что полмира убивается под этой книгой… Там был такой персонаж, сын Иуды, второй сын – Онан…

Буян хохотнул.

– Заткнись! – прикрикнул на него Жизз. – А первый сын у него женился и внезапно умер, не оставив наследства. И сказал Иуда Онану – войди к жене брата твоего, женись на ней, как деверь, и восстанови семя брату твоему. Вот где законы телегонии. Онан знал, что семя будет не ему, а потому, когда входил к жене брата своего, изливал на землю, чтобы не дать семени брату своему. Сечёшь фишку. Ни хрена он не занимался онанизмом, как его охаяли и назвали дрочево его именем. Он понимал, что образ первого брата записан в… там… у его жены. И ребёнок возьмёт всё от брата, образ духа и крови, первого мужчины его женщины. Это не понравилось богу, и он убил его. Онан выступил против нарушения Небесных Законов Р-И-Т-А, за это и пострадал. А если учесть, что всевышний бог – есть всепронизывающая информация, а библия, как многие считают, величайшая книга, то там неопровержимо прописана – истина. – Жизз разгорячился и обратился к Максим. – Так вот хочу спросить… Ты придерживаешься таких правил? А? Как один сказал… хочешь убить народ, то испогань их женщин. Испогань их сознание, мировоззрение, дай свободу… Свободу извращённым и развращённым сексом. И он не идиот. Он гений. Злой, но гений. А потом подбирай их детей и взращивай как собственное зерно и направляй против них самих. Я тебе говорил, что будет… – с угрозой в голосе произнёс Жизз.

– Ты дурак?.. – вытаращила глаза Макс.

– Что, наизусть выучил? – спросил Борис. – Правда, я ни хера не понял.

– Я сто раз прочитывал и каждый раз офигевал той истине, что прописана про каждую национальность. Нельзя смешивать народ с другим, как нельзя мешать семя с чужеродным. Отсюда и эта генная вся хрень, которая не может родить себя. Потом ты жрёшь и сам не можешь породить. А каждый народ – уникален.

– И всё равно, ни черта я не понял. Дрочить… Рита… Что за Рита? Кто такая? – заявил Буян. – А ты, что… Когда… Ты библию читаешь? Дожил…

– Умные люди указали.

– Не знаю… Мне и одному не плохо, – возразил Борис. – Обойдусь без спиногрызов. Лишь бы стоял и бабки были. И мотоцикл.

– А я не обойдусь, – ответил Жизз. – Как муравьи под ломехузами ползаете. Вырывать такой муравейник нужно с корнем. Оставить лишь разумных и сильных, десять процентов, а то и меньше.

– И хитрых, – добавил Буян.

– На хрен ваших хитрых, снова обманут, – засмеялся Жека.

– Ненавижу умных, – наклонившись, сказала Лада в ухо Максим.

– Я тебе не принадлежу, – заявила Макс. – В своих фантазиях ты можешь себя даже трахнуть. А теперь успокойся, и поехали на озёра. А то мертвецы поймут, что неправильно жили и с горечи повесятся. Потом на кладбище не приедешь потусить.

Жека покосился злобно на Ужа, взял лапищей тонкую шею Максим, как если бы брал за шкирку котёнка, и… повёл к мотоциклам.

Максим поняла, что Жиза догадывается, что у неё с Рэфой что-то было, и его подозрение переходит в уверенность.