Текст книги "Последняя теорема"

Автор книги: Артур Чарльз Кларк

Соавторы: Фредерик Пол
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)

5
От Меркурия до Оорта

Помещение для занятий астрономией оказалось не обычной аудиторией. Это был один из залов, устроенных наподобие небольших амфитеатров. На выгнутых дугами рядах сидений могло разместиться около сотни студентов. Почти все места были заняты. За столом на стуле восседал преподаватель, на вид он был ненамного старше Ранджита. Звали его Йорис Форхюльст. Он явно был бюргером, поэтому нет ничего удивительного в том, что высшее образование он получил за пределами острова.

Институты, в которых он учился, впечатлили Ранджита. Для астрономов это были священные названия. Степень магистра доктор Форхюльст получил в городе Хило, в Гавайском университете, где ему довелось поработать на одном из огромных старых телескопов Кека, а докторскую диссертацию он защитил в Калифорнийском технологическом институте, параллельно работая в Пасадене, в знаменитой лаборатории реактивного движения. В ЛРД он был членом команды, отвечавшей за запуск космического аппарата «Фарауэй», который пролетел мимо Плутона к поясу Койпера – вернее, к остальной части пояса Койпера, как сказал бы доктор Форхюльст, поскольку он был верен распространенной среди астрономов точке зрения, что Плутон не настоящая планета, а всего лишь один из бесчисленных миллионов ледяных шаров в поясе Койпера. Доктор Форхюльст поставил в известность студентов, что космический аппарат «Фарауэй» одолел б о льшую часть пояса и теперь направляется к ближайшим окраинам облака Оорта.

Форхюльст продолжал описывать незнакомые (по крайней мере, для Ранджита) космические тела, и юноша заслушался.

А потом, ближе к концу лекции, преподаватель сообщил приятную новость: любой студент при желании может получить доступ к самому лучшему телескопу на Шри-Ланке, установленному в обсерватории на склоне горы Пидурутхалагала.

– Это великолепный двухметровый рефлектор, – сказал Форхюльст и добавил: – Подарок от правительства Японии, на смену рефлектору меньшего размера, подаренному ранее.

Известие вызвало аплодисменты, но студенты устроили настоящую овацию, когда Форхюльст сказал:

– И кстати, пароль моего компьютера – «Фарауэй». Вы все можете свободно пользоваться им, чтобы получать доступ к любым астрономическим материалам в Интернете.

Тут аудитория огласилась радостными воплями, и громче других кричал сингал, сидевший рядом с Ранджитом. А когда профессор посмотрел на настенные часы и предложил в течение оставшихся десяти минут задавать ему вопросы, Ранджит первым поднял руку.

– Да? – проговорил Форхюльст и взглянул на идентификационную табличку у себя на столе. – Ранджит?

Юноша встал:

– Я просто хочу узнать, слышали ли вы что-нибудь о Перси Моулсворте.

– О Моулсворте? – Форхюльст приставил кисть колбу, чтобы лучше разглядеть Ранджита. – Вы из Тринкомали?

Ранджит кивнул.

– Он ведь там похоронен, верно? Да, я слышал о нем. А вы видели кратер на Луне, названный в его честь? Вперед. Пароль «Фарауэй» – и отправляйтесь на сайт ЛРД.

Ранджит так и сделал, едва закончились занятия. Сев к одному из установленных в холле компьютеров, он быстро нашел сайт лаборатории реактивного движения и скачал великолепное фото лунного кратера под названием Моулсворт.

Кратер действительно оказался впечатляющим – почти двести километров в диаметре. Хотя дно было почти плоским, поверхность испещрили десятки метеоритных воронок меньшего размера, а в одной даже возвышался посередине величественный пик. Ранджит вспомнил, как они с отцом навещали могилу Моулсворта в Тринкомали. Вот бы рассказать ему про названный в честь ученого лунный кратер. Но это, скорее всего, невозможно.

Остальные предметы, естественно, были совсем не такими интересными, как астрономия. Ранджит записался на курс антропологии, поскольку надеялся без особых усилий ее одолеть. И вправду, предмет оказался несложным, вот только жутко нудным. Еще юноша решил заняться психологией, потому что захотел узнать побольше о синдроме ГСШМ. Но на первой же лекции преподаватель заявил, что не верит в ГСШМ, что бы по этому поводу ни говорили другие профессора. («Если от мультаскинга люди тупеют, то как же любому из вас удается получить диплом?») И наконец, Ранджит записался на курс философии, также предположив, что она не потребует непосильного труда.

Тут он ошибся. Профессор де Сильва имел дурную привычку еженедельно устраивать контрольную работу. Это еще можно было пережить, но вскоре профессор потребовал, чтобы его студенты зубрили наизусть множество дат.

Поначалу Ранджит честно пытался заинтересоваться этим предметом. На его взгляд, он не совсем зря потратил время, познакомившись с Платоном и Аристотелем. Но когда профессор де Сильва перешел к средним векам и начал рассказывать студентам о таких мыслителях, как Пьер Абеляр и Фома Аквинский, дело пошло хуже. Ранджита не особенно интересовала разница между эпистемологией и метафизикой; его не мучил вопрос о существовании Бога, и ему не хотелось до дрожи узнать, что на самом деле представляет собой реальность. Так что увлечение философией умерло, едва успев родиться. Но что отрадно, изучение других планет Солнечной системы не наскучивало, а, наоборот, увлекало все сильнее. Особенно разыгралось воображение Ранджита, когда на следующем занятии доктор Форхюльст заговорил о возможности полетов на другие планеты – по крайней мере, на пару-тройку наименее опасных для человека.

Форхюльст прошелся по списку. Меркурий… Нет, вряд ли вы захотите там побывать – слишком жарко и сухо, хотя, похоже, есть вода, вернее говоря, лед на одном из полюсов. Еще хуже выглядит Венера, окутанная облаками углекислого газа, задерживающими тепло.

– Это те самые облака, – сказал студентам Форхюльст, – которые у нас на Земле вызывают глобальное потепление, но я надеюсь, что в один прекрасный день нам удастся его предотвратить. По крайней мере, самые худшие его последствия. На Венере, – добавил Форхюльст, – эти самые худшие последствия привели к тому, что на поверхности планеты может плавиться свинец.

Следующей в списке была Земля.

– Землю заселять нужды нет, – пошутил Форхюльст, – так как это, по всей видимости, сделано кем-то или чем-то давным-давно. – Не дав студентам времени отреагировать, профессор продолжал: – А теперь давайте взглянем на Марс. Хотим ли мы его посетить? И, что более интересно, есть ли там жизнь? Этот спор ведется веками.

По словам Форхюльста, американский астроном Персиваль Лоуэлл не только считал, что жизнь на Марсе есть, но и допускал существование высокоразвитой в техническом отношении цивилизации, представители которой сумели построить грандиозную сеть каналов, обнаруженную на поверхности планеты Джованни Скиапарелли. С появлением более совершенных телескопов – и не без помощи покойного капитана Перси Моулсворта из Тринкомали – эта идея была разрушена, поскольку было установлено, что «каналы» Скиапарелли – всего лишь случайные пятна, игра света и тени. Только за счет оптической иллюзии они вытянулись для Скиапарелли в прямые линии. Конец этому спору положили полеты трех первых аппаратов серии «Маринер», которые отправили на Землю снимки поверхности Марса. Поверхность оказалась безжизненной, холодной, покрытой кратерами.

– Но впоследствии, – продолжал доктор Форхюльст, – мы получили более качественные снимки поверхности Марса, по которым можно предположить, что когда-то там текли реки. Теперь от них остались только высохшие русла. Поэтому сторонники жизни на Марсе снова оказались на коне. А затем, – добавил профессор, – маятник качнулся в другую сторону. И какая же точка зрения верна? – Доктор Форхюльст обвел взглядом аудиторию и усмехнулся. – Думаю, выяснить это можно единственным способом. Отправить на Марс экспедицию, и желательно снабдить ее всем необходимым для бурения и раскопок. – Немного помолчав, он добавил: – Предвижу ваш вопрос: зачем нужны раскопки на Марсе? Но прежде чем я отвечу, скажите, о какой планете Солнечной системы мы еще не поговорили?

На миг воцарилась тишина. Студенты, загибая пальцы, считали: Меркурий, Венера, Земля, Марс… Наконец девушка, сидевшая в первом ряду, громко проговорила:

– Вы имеете в виду Луну, доктор Форхюльст?

Профессор взглянул на табличку.

– Именно так, Рошини. Сейчас мы уделим ей внимание, но сначала позвольте показать вам несколько снимков места, где я побывал. Это Гавайи.

Форхюльст повернулся к настенному экрану, и там появилось изображение. Снимок был сделан ночью: темный склон горы, спускающийся к морю и испещренный красными огненными вспышками – похоже на костры, зажженные огромным войском. Там, где «костры» соприкасались с морской водой, происходило нечто вроде фейерверка. Над водой летали огненные метеоры.

– Это Гавайский архипелаг, – сказал Форхюльст, – остров Гавайи. Извержение вулкана Килауэа, и то, что вы видите, – стекающая в море лава. По мере ее продвижения образуется корка, нечто вроде труб из затвердевшего камня, по которым течет жидкая лава. Но порой лава вырывается из этих труб, и тогда вы видите отдельные вспышки.

Он дал студентам возможность погадать, почему они смотрят на снимок Гавайского вулкана, когда разговор зашел о Луне. Затем Форхюльст нажал кнопку на пульте. На экране возник новый снимок: профессор вместе с довольно миловидной молодой женщиной в купальнике-бикини. Они стояли посреди тропического леса у заросшего лианами входа в пещеру.

– Это Анни Шкода, – сообщил аудитории доктор Форхюльст. – Она была моей научной руководительницей, когда я работал над диссертацией в Хило, – и пусть вам не лезут в голову никакие фантазии: через месяц после того, как был сделан этот снимок, она вышла замуж. Мы собираемся проникнуть внутрь того, что американцы называют лавовой трубой или туннелем Терстона. Я предпочитаю гавайское название – Нахуку, потому что на самом деле человек по фамилии Терстон никакого отношения к этой трубе не имел. Он был всего лишь газетчиком, ратовавшим за создание Национального вулканологического парка. Откуда взялись эти трубы? Четыреста или пятьсот лет назад произошло извержение вулкана Килауэа, а возможно, более древнего вулкана, Мауна Лоа. Излилась лава, при этом сформировались трубы. Постепенно вся жидкая лава вытекла из труб, и остались огромные каменные туннели. Со временем они покрылись песком, глиной и бог знает чем еще, но никуда не делись. – Он немного помолчал и снова обвел взглядом ряды студентов. – Кто-нибудь хочет угадать, какое отношение все это имеет к Луне?

Мгновенно взметнулось двадцать рук. Форхюльст выбрал юношу, сидевшего рядом с Ранджитом.

– Да, Джуд?

Парень порывисто вскочил.

– На Луне тоже были вулканы.

Профессор кивнул.

– Верно. В незапамятные времена. Луна так мала, что давным-давно остыла. Но мы до сих пор можем видеть, где находились самые грандиозные вулканы. В таких местах застывшие потоки базальтовой лавы покрывают сотни квадратных километров. К тому же на Луне существует множество куполов – на равнинах и даже внутри кратеров, – которые явно имеют вулканическое происхождение. А если есть потоки и купола, то, значит, была лава, а если была лава, то было что?

– Лавовые туннели! – хором выкрикнуло человек десять, в том числе и Ранджит.

– Совершенно верно, лавовые туннели, – кивнул Форхюльст. – На Земле туннели типа трубы Нахуку редко превышают пару метров в диаметре, но Луна – другое дело. При низкой силе тяжести такие туннели могут оказаться в десять раз больше – как туннели под Ла-Маншем. Словом, эти туннели находятся на Луне и ждут, когда один из нас прилетит, разыщет их, старательно загерметизирует и наполнит воздухом… и получатся гостиницы для иммигрантов с Земли. – Форхюльст перевел взгляд на таймер над экраном. Зеленый цвет сменился янтарным, а янтарный – алым. – На этом наше сегодняшнее занятие закончено, – сказал профессор.

Но на самом деле занятие не закончилось, потому что с десяток студентов все еще сидели с поднятыми руками. Доктор Форхюльст с тоской взглянул на неумолимую красноту таймера, но сдался.

– Хорошо, – сказал он. – Еще один вопрос. Слушаю.

Несколько человек опустили руки и устремили взгляды на студента, которого Ранджиту случалось видеть в компании своего соседа по аудитории, Джуда. Студент встал.

– Доктор Форхюльст, – сказал он, – порой мы вас слушаем – и создается впечатление, будто вы считаете разумную жизнь довольно широко распространенной в Галактике. Вы действительно так думаете?

Форхюльст озадаченно посмотрел на студента.

– Послушайте, молодые люди! Откуда мне знать, что у некоторых из вас нет шурина или деверя, который работает газетным репортером? Если я скажу то, что вы ожидаете услышать, как будет называться статья? «Университетский звездочет утверждает, что бесчисленные расы инопланетян готовы сразиться с человечеством»?

Но парень не желал отступать.

– Вы думаете так или нет? – повторил он свой вопрос.

Форхюльст вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Это прямой вопрос, и я дам прямой ответ. Я не знаю научно обоснованной причины, по которой в нашей Галактике не может существовать некоторое число… или даже очень большое число планет, способных поддерживать жизнь. Нет аргументов и против того, что на отдельных планетах способны возникнуть технические цивилизации. Конечно, – добавил профессор, – я не говорю о безумных тварях из комиксов, которые мечтают превратить людей в своих рабов или полностью нас изничтожить. Как же они назывались, эти враги Супермена, которых его отец захватил в плен до того, как их планета взорвалась, и поместил в космическую тюрьму, очень похожую на большущую молочную коробку, а потом что-то случилось и они все вырвались на свободу?

Кто-то из студентов, сидевших в дальних рядах, прокричал:

– Вы имеете в виду генерала Зода?

Другой голос подхватил:

– И еще там девушка была, Урса.

– И Нон! – хором воскликнули еще несколько человек.

Профессор улыбнулся.

– Рад, что столь многие из вас подкованы в классике. Как бы то ни было, поверьте, не существует жутких инопланетян, мечтающих истребить нас. А теперь давайте освободим аудиторию, пока никто не вызвал полицию кампуса.

Доктор Йорис Форхюльст не слышал ни про великих галактов, ни про их расы-помощницы. А если бы и знал о них, то, скорее всего, дал бы своим студентам несколько иной ответ. И тем не менее по большому счету он был прав. Никакие инопланетяне не собирались уничтожать человечество. Те, кого интересовала Земля, уже приняли решение совсем иного рода, после чего переключились на более увлекательные дела.

В вопросе о том, чтобы оградить свою сферу влияния от агрессивных видов, великие галакты руководствовались вовсе не желанием жить в мире и дружбе. Как можно меньше отвлекаться от главных задач – вот о чем они заботились. В числе этих задач было обретение идеальной галактической среды, запланированное на ближайшие десять-двадцать миллиардов лет. В числе других целей было то, что люди бы назвали наслаждением красотой.

Великим галактам многое казалось красивым, например то, что у людей называется математикой, нуклеоникой, космологией, струнной теорией, казуистикой и тому подобным. Очарованные фундаментальными явлениями природы, великие галакты могли посвящать века – и даже тысячелетия, если им так хотелось, – наблюдениям за одним-единственным атомом, за дивными спектральными изменениями, случавшимися, когда какой-то атом поочередно терял свои орбитальные электроны. А с каким удовольствием они изучали распределение простых чисел больше десяти в пятидесятой степени! Как услаждало их органы зрения медленное созревание звезды из облаков газа и космической пыли, взрывы сверхновых, их остывание и превращение в белых карликов или снова в облака газа и пыли.

Разумеется, у них были и другие дела. В частности, проект увеличения содержания тяжелых элементов относительно первичного водорода в химическом строении Галактики. На то у великих галактов имелись причины, да такие веские, что как бы не надорваться нашему восприятию; и едва ли стоит упоминать о прочих их затеях, уже и вовсе непостижимых для человечества. Однако следует отметить, что великие галакты считали целесообразным подавление потенциально опасных цивилизаций.

К числу таковых, с их точки зрения, относились обитатели планеты Земля. Приказ «Прекратить и не возобновлять» достиг бы этой планеты лишь через несколько лет; этого было недостаточно. Была и другая причина для принятия экстренных мер: эти выскочки, эти двуногие позвоночные не только овладели методами расщепления атомного ядра и ядерного синтеза, необходимыми для изобретения сверхмощного оружия, – они обзавелись промышленностью для производства такого оружия. Ситуация оказалась еще более тревожной, чем предполагали великие галакты, а они не очень любили жить в тревоге.

И они решили покончить с проблемой.

Когда великие галакты желали передать инструкции одной из своих рас-помощниц, они выбирали из нескольких средств связи. Например, к их услугам было простое радио – надежное, но до чего же медленное! Ни один электромагнитный сигнал – свет, радиолокационный импульс и тому подобное – не может распространяться быстрее столь дорогого сердцу Эйнштейна с, то есть абсолютного максимума скорости, около 300 000 км/сек. Великие галакты изобрели устройства, способные летать еще быстрее, пробираясь через релятивистские лазейки, но скорость перемещения этих устройств всего лишь в четыре-пять раз превышала скорость света.

А вот сами великие галакты, по крайней мере любые отделяемые от них фрагменты, будучи существами абсолютно небарионными, таких ограничений не ведали. По причинам, связанным с десятимерной геометрией пространства-времени, их путешествие состояло из некоторого числа прыжков – от пункта ак пункту b,от пункта bк пункту с, а оттуда по прямой к цели следования. Но время переноса от одного пункта до другого всегда было нулевым, будь то перемещение сквозь один протон или путешествие от центра Галактики до самого конца ее спирали.

Великие галакты предприняли не самый удобный для себя шаг: они отделили фрагмент и отправили его к полуторкам. И те получили приказ к выдвижению практически в тот же самый момент, когда великие галакты решили этот приказ отдать. А поскольку полуторки ждали подобного распоряжения, у них, образно выражаясь, одна нога еще была здесь, а другая уже там.

Полуторки не видели причин медлить. Собранная ими армада была готова к старту. И она стартовала.

Надо отметить, что полуторки были существами материальными, и потому закон взаимосвязи массы и энергии к ним относился в полной мере. До того как армада достигнет своей цели, на Земле пройдет не меньше семидесяти лет, а то и все восемьдесят. Однако полуторок это не смущало, поскольку они привыкли не рассуждать, а действовать.

6
Тем временем на земле

Жизнь у Ранджита Субраманьяна налаживалась, если не считать того, что Гамини находился в девяти тысячах километров, да и отец, пусть в переносном смысле, был так же далек. В Ираке накалялась обстановка. Мускулистые христианские молодчики со штурмовыми винтовками стояли на одном краю моста, чтобы по нему не перебрались исламисты, а другой край зорко стерегли столь же мускулистые, вооруженные до зубов мусульмане, не желавшие, чтобы неверные оскверняли их берег реки.

Происходило еще много подобных событий, и они, конечно, не приносили особой радости Ранджиту.

Радость ему приносило другое. Он не просто наслаждался занятиями по астрономии, но и делал неплохие успехи. По самым трудным контрольным работам он набирал больше восьмидесяти баллов, и к этому добавлялось хорошее отношение преподавателя – тот хвалил Ранджита за толковые вопросы и дельные комментарии. Конечно, доктор Форхюльст находил возможность так или иначе похвалить почти всех студентов, но это, по мнению Ранджита, не потому, что он был снисходительным или ленивым педагогом. Дело, скорее всего, в том, что на астрономию ходили только студенты, одержимые мечтой о полетах к другим планетам. Когда за очередной тест Ранджит получил ровно сто баллов, он впервые задумался: а ведь можно было бы по всем предметам получать высокие отметки, чтобы отец не расстраивался из-за тебя, а, наоборот, гордился.

И вот в порядке эксперимента он попробовал более серьезно относиться к другим научным дисциплинам. Он просмотрел перечень дополнительной литературы по философии и выбрал книгу с наиболее интересным называнием. Но когда он принес в общежитие великий труд Томаса Гоббса «Левиафан», интерес почти сразу пропал. Гоббс пытался доказать, что разум человека подобен машине? Ранджит не до конца понял эту идею. Не уловил он и большой разницы между meritum congrui [7]7
  Заслуга в силу договора (лат.).


[Закрыть]и meritum condigni. [8]8
  Заслуга по достоинству (лат.).


[Закрыть]Зато четко осознал, почему Гоббс восхвалял христианское государство как высшую форму правления. Эта концепция оказалась совсем не по душе строптивому юному агностику, сыну главного жреца индуистского храма. Да и вообще мало что у Гоббса, по мнению Ранджита, пригодилось бы в жизни ему самому или любому из его знакомых. Разочарованный, он отнес книгу в библиотеку и пошел обратно, намереваясь часок мирно вздремнуть.

Но в общежитии его поджидали два письма. Одно – в бежевом конверте с золотистой печатью университета. Это, скорее всего, извещение от финансовой службы о том, что отец перечислил очередной взнос. Другое письмо было из Лондона, а значит, от Гамини. Первым делом Ранджит распечатал этот конверт.

Он, конечно, надеялся, что письмо улучшит его настроение, поскольку день начался так неудачно. Увы, его ожидало разочарование. Письмо оказалось коротким, ни слова о том, что Гамини скучает по другу. Главным образом речь шла о просмотре одной из самых невеселых комедий Шекспира в каком-то Барбикане. [9]9
  Микрорайон в Лондоне с образовательными учреждениями, внутренними садами и культурно-развлекательными центрами.


[Закрыть]Режиссер вырядил всю труппу в белое, поэтому ни Гамини, ни Мэдж толком не поняли, кто есть кто.

«Вот уже в третий, а то и в четвертый раз, – подумал Ранджит, потянувшись за вторым конвертом. – Гамини упоминает об этой Мэдж».

Размышляя о том, что бы это могло значить, он вскрыл бежевый конверт и вынул письмо. Как начал читать, так сразу и забыл о Гамини.

Пожалуйста, явитесь в кабинет декана в 14.00 в следующий вторник. Установлено, что в течение прошлого учебного года вы незаконно воспользовались компьютерным паролем сотрудника факультета. Вам рекомендуется принести с собой любые документы и прочие материалы, которые вы сочтете имеющими отношение к данному делу.

Письмо было подписано деканом.

Судя по табличке на письменном столе, секретарша в приемной декана была тамилкой, примерно в тех же годах, что и отец Ранджита. Она встретила юношу холодным взглядом.

– Вас ожидают, – сообщила она. – Можете пройти сейчас же.

Ранджит раньше ни разу не бывал в кабинете декана, но как он выглядит, знал. На факультетском сайте были размещены фотографии всех сотрудников – и пожилой мужчина, сидевший с газетой за огромным письменным столом красного дерева, явно не был деканом. Но он отложил газету и встал. Он, конечно, не встретил Ранджита улыбкой, но и не вперил в него взгляд судьи, готового огласить приговор о повешении.

– Входите, мистер Субраманьян, – проговорил мужчина. – Садитесь. Я доктор Дензел Давудбхой, заведующий кафедрой математики, и поскольку в данном деле математика играет не последнюю роль, декан попросил меня поговорить с вами вместо него.

Это не было вопросом, и Ранджит не знал, как следует реагировать. Он неотрывно глядел на завкафедрой математики, надеясь, что выглядит заинтересованным и сосредоточенным, но ни в коем случае не раскаивающимся.

Доктор Давудбхой спокойно проговорил:

– Прежде всего я должен задать вам несколько формальных вопросов. Вы воспользовались паролем доктора Дабаре для того, чтобы получить деньги, вам не принадлежащие?

– Конечно нет, сэр!

– Или для того, чтобы изменить ваши отметки по математике?

На этот раз Ранджит оскорбился.

– Нет! То есть… нет, сэр. Я бы ни за что этого не сделал!

Доктор Давудбхой кивнул, словно ожидал услышать именно такие ответы.

– Могу сообщить вам, что доказательств, позволяющих обвинить вас в том либо другом, не найдено. И наконец, каким именно образом вы получили пароль?

Насколько мог судить Ранджит, не имело смысла что-либо скрывать. Он рассказал о том, как узнал об отъезде преподавателя за границу, воспользовался библиотечным компьютером и, применив программу дешифровки, получил желанный пароль.

Когда он закончил, доктор Давудбхой помолчал несколько секунд, а потом сказал:

– Знаете, Субраманьян, возможно, вас ожидает большое будущее в сфере криптографии. Подумайте хорошенько, стоит ли тратить жизнь на доказательство последней теоремы Ферма.

Он смотрел на Ранджита так, словно ожидал ответа. Но юноша предпочел промолчать, поэтому Давудбхой добавил:

– Знаете, вы не одиноки. В вашем возрасте я и сам, как любой математик в мире, заинтересовался последней теоремой. Что и говорить, захватывающая штука. Но, став немного старше, я перестал искать доказательства, потому что… Вы ведь догадываетесь почему? Потому что у Ферма, возможно, не было доказательства, о котором он говорил.

Не желая ловиться на эту приманку, Ранджит продолжал вежливо внимать.

– Давайте взглянем на это вот с какой точки зрения, – предложил Давудбхой. – Полагаю, вам известно, что Ферма посвятил очень много времени, вплоть до своей кончины, попыткам доказать, что теорема верна для всех натуральных чисел в третьей, четвертой и пятой степенях. Но если вдуматься, разве в этом есть какой-то смысл? Я хочу сказать вот что: когда у человека уже есть общее доказательство того, что правило справедливо для всех натуральных чисел больше двойки, зачем он пытается доказать это правило для частных случаев?

Ранджит скрипнул зубами. Сколько раз он задавал себе этот вопрос темными бессонными ночами и унылыми днями, но достойного ответа так и не нашел. И он изложил Давудбхою версию, которой пытался утешить себя:

– Кто знает? Что толку гадать, почему такой гений, как Ферма, пошел в том или ином направлении?

Математик устремил на Ранджита взгляд, в котором снисходительность смешалась с уважением. Он вздохнул и развел руками.

– Позвольте предложить вам другую гипотезу, Субраманьян. Допустим, в… котором же году это было? В тысяча шестьсот тридцать седьмом? Допустим, в тысяча шестьсот тридцать седьмом году месье Ферма завершил то, что он посчитал доказательством. Вечером того же дня он перед сном сел почитать у себя в библиотеке… Давайте предположим, что он попросту не сдержал эмоции, в порыве радостного волнения написал о своем успехе на полях книги, которую в тот момент читал. – Тут доктор Давудбхой помедлил, и его устремленный на Ранджита взгляд иначе как пытливым назвать было нельзя. Но когда он заговорил вновь, его голос уже звучал так, словно он беседовал с уважаемым коллегой, а не с младшекурсником, ожидавшим взбучки. – А теперь давайте предположим, что через некоторое время он снова обратился к своему доказательству, решил его перепроверить и обнаружил фатальную ошибку. Вы согласны, что такое возможно? Вам же известно, что подобное происходило с другими его доказательствами – позднее он признавал, что они неверны? – К счастью, доктор Давудбхой проявил милосердие и не стал ждать от Ранджита ответов на риторические вопросы. – И тогда он решил подправить свое доказательство, но безуспешно. И вот, стараясь выжать хоть что-то из своей ошибки, он попытался решить более простую задачу – доказать теорему для более легкого частного случая, для р,равного трем. И это ему удалось. Затем – для р,равного четырем. И опять удачно. Для р,равного пяти, Ферма доказательства не получил, но все равно был уверен, что оно существует. И он был прав – кто-то доказал это уже после его смерти. И все это время книга Диофанта с записью на полях стояла на полке в его библиотеке. Если бы он вспомнил об этой книге, он бы, наверное, стер или зачеркнул запись. Но с другой стороны, каков был шанс, что она кому-то попадется на глаза? А потом Ферма умер, и кто-то рылся в его книгах и обнаружил пометку на полях… но не узнал, что великий математик успел изменить свое мнение.

Ранджит спокойно, не изменившись в лице, произнес:

– Это вполне логичная версия. Но только я не верю, что все произошло именно так.

Давудбхой рассмеялся.

– Хорошо, Субраманьян. Пусть будет по-вашему. Только больше так не поступайте. – Он перелистал бумаги, кивнул и закрыл папку. – Можете вернуться к занятиям.

– Хорошо, сэр. – Ранджит немного помедлил, поднял с пола рюкзак и спросил: – А меня исключат?

Математик, похоже, искренне удивился.

– Исключат? Нет, ведь это был ваш первый проступок. Мы не исключаем студентов, если не случилось чего-то более серьезного, нежели кража пароля. К тому же декан получил несколько пылких писем в вашу защиту. – Он снова открыл папку с личным делом Ранджита и перелистал бумаги. – Да, вот они. Одно – от вашего отца. Он совершенно уверен в том, что вы в целом человек положительный. Конечно, мнение отца о сыне можно было бы счесть необъективным, но есть и второе письмо. Оно характеризует вас почти так же хорошо, и оно написано человеком, который вам не слишком близок, но зато очень уважаем в университете. Это Дхатусена Бандара, наш юридический поверенный.

Перед Ранджитом встала новая загадка. Кто бы мог ожидать, что отец Гамини заступится за друга своего сына?