Текст книги "Наследница Ильи Муромца (СИ)"

Автор книги: Артур Азимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18. Дверь, увитая виноградной лозой

Оторвать Маарифа аль-Сафифа от Настасьи Филипповны и гаремного борща было делом крайне сложным: у гражданина было два желания – насладиться едой и женщиной. Такой вот простой, незатейливый чувак. А тут всё прямо совпало: пышная дева, гаремная роскошь, еда – сытная и неизвестная… И я, которая тащит его не пойми, куда, но наверняка – на смерть. Потом в Маарифе всё-таки взыграла воинская гордость:

– О гурия моего сердца и пери… ик!.. садов! Я обязательно вернусь к тебе! – он приложил правую руку к сердцу, а левой стырил пирог. Вообще без комплексов человек. Настасья Филипповна корпоративной кражи со стола не заметила, а слова приняла близко к сердцу: зарделась, бедная, глаза прикрыла. Нашла, чему верить! Чёрным глазам, длинным ресницам и бархатному голосу. Дешёвый товар!

Госпожа Вторая выпихнула нас из залы через потайную дверь в коридорчик: был он извилист, длинен, освещался масляными вонючими лампами. Но главное, что он был весь расписан. Я пригляделась, несмотря на торопливость шага: ой, а вот этот кентавр здорово похож ан Алтынбека. Вот летит золотой грифон, а здесь два торговца с острыми крысиными мордами предлагают покупателям рулоны тканей. Мандариновый сад с мертвецом посредине, толпа воров, распивающих вино… Так это же вся наша история! Я попыталась притормозить, чтобы рассмотреть другие картинки, но кийну настойчиво тянул меня за собой и шипел сквозь зубы, как змея.

– Дверь! – Вторая была права: эту дверцу не спутаешь ни с какой другой. Виноград на ней был не нарисован, а выложен драгоценными камнями, лозы – золотыми нитями. Ручка в виде змеи являла собой венец ювелирного искусства. Я протянула к ней руку…

– Ашшш! – вскрикнул кийну и сильно ударил меня по руке. Вместо двери я увидела золотую клетку с сотней змей, чьи глаза горели в полумраке коридора как драгоценные камни.

– Что тебе причудилось… принц? – Маариф с насмешкой глядел на меня.

– Дверь в виноградных лозах.

– Пфф, тут же нарисован клубок змей! – и протянул руку. По которой кийну ударил с гораздо большей силой.

– А, вонючий выродок шелудивой собаки! – заорал Маариф, но увидел, как нарисованные змеи превратились во вполне настоящих, и орать перестал. Правда, и извиняться посчитал ниже своего достоинства.

Кийну помог нам и в третий раз: когда мы практически прошли мимо искомой двери: рисуночек был блеклый, сама дверь – ниже моего роста, так что мне пришлось протискиваться в неё в три погибели, а аль-Сафифу так и вообще на четвереньках.

– Порази меня Аллах! – ахнул генерал, распрямившись. И впрямь, было, от чего: в беломраморных денниках, разделённых позолоченными колоннами, стояли лошади такой красоты, что… Нет, слов у меня нет. Они внимательно смотрели на идиотов, ввалившихся в их тихий копытный мир, поворачивали крупные головы с умными глазами и раздували ноздри. В денниках вовсе не пахло тем гнусным запахом гнилого сена и конского навоза, который обычно сопровождает любую конюшню. Может, эти мраморные покои чистили по пять раз на дню, но от коней пахло тёплой шкурой, свежескошенным сеном, зерном, а от кобылиц и жеребят – парным молоком. Воздух в этом раю для скакунов был насыщен не розовым маслом и приторно-сладкой вонью чак-чака и лукума. Нет, он был свеж и приятен, будто бы конюшня не примыкала ко дворцу, а стояла где-то посреди альпийского луга. Я чувствовала сильные магические нити, на которых держалась эта сказка, хотя была совершенно лишена дара волшебства. Но настоящую магию узнаёшь, когда с ней сталкиваешься – её не подделать.

– Госпожа предупредила меня, – тихо сказал конюх. От него тоже исходили волны магии. Но раб, скорее всего, судя по железным кольцам в носу, на лодыжках, запястьях и шее. Дорогие лошади обладали куда большей свободой, чем это человек, которого можно было привязать за любое кольцо к столбу или коновязи. Похоже, в своей ненависти в Боруху госпожа Вторая была не одинока. И вот этот покорённый, но несломленный человек готов был передать нам двух осёдланных лошадей – лучших в конюшне. Белые, как снег, с каким-то розовато-голубым перламутровым отливом, серебряной гривой и упряжью, отделанной рубинами и изумрудами величиной с перепелиное яйцо, эти кони были венцом творения.

– Жеребцы Реджис и Меджис могут питаться ветром и облаками, бегут без отдыха три дня, потом три дня спят. Обгоняют орла, но не могут пересекать реки. Это волшебные кони Джирджиса. Когда они перестанут быть вам нужны, просто отпустите их, – сказал раб, – и они сами прибегут обратно.

– Почему ты не сбежишь? – прямо спросила я его.

Маариф фыркнул:

– Потому что ему отрубят голову. Когда закончат шинковать на мелкие кусочки.

Конюх не удостоил генерала ответом. В нём было какое-то благородство, древняя кровь, которой не было в том же аль-Сафифе, вознёсшемся, как говорят, «на острие своего меча».

– Как тебя зовут? – спросила я, надеясь, что мне удастся вернуться во дворец и освободить этого несчастного. Видно было, что живётся ему несладко: богатая одежда открывала то тут, то там полузажившие шрамы, порезы и ожоги.

– Ипполит, – ответил раб и сунул мне в руку уздечки.

– Выбирайтесь через вон те, восточные, ворота, и скачите во весь опор! В погоню за вами отправят самых лютых маридов, а они могут догнать даже коней Джирджиса. Не пейте воду из рук незнакомых людей, не вкушайте мяса, не верьте ни единому слову человека, не приходящегося вам родственником.

– Почему? – это были мудрые, но очень нелепые предостережения. Библиотекарь из Москвы всё ещё трепыхалась во мне. Вот и в этот раз она сообщила, что, кажется, нас дурят. А если я всё-таки лежу в коме, то это определённо несварение желудка или газы.

Конюх грустно улыбнулся:

– У нас, в Аграбе, говорят: «Родному человеку не говори лжи, постороннему – не говори правды». Я как-то раз забыл это правило, и вот уже пятнадцать лет сижу на цепи в султанской конюшне… Бегите! Бегите, пока есть время! Когда минуете ворота дворца, вас перестанет сохранять печать Соломона ибн Дауда, мир с ними обоими. И вы окажетесь во власти демонов. И тогда бегите в два раза быстрее.

– Ты умеешь ободрить, кусок мяса для собачьей трапезы, – проворчал Маариф аль-Сафиф, птицей взлетая в седло первого коня. Я положила руку на плечо Ипполита:

– Надейся. Я постараюсь вернуться за тобой, – и тоже постаралась взлететь в седло, но вышло как-то так себе, к тому же я ободрала руку одним из камней. Кийну вспрыгнул мне за спину: вряд ли он будет долго ехать грузом, ведь у маленького прохиндея есть свой собственный джинн! Стоит выехать за пределы связующей силы печати Соломона, как джинн будет активирован, и тогда – держись, Аравия!

Кони взяли с места ровно, как Ил-76: копыта мелькали, но не было слышно ни звука, а сидеть в седле было так же спокойно и приятно, как на венском стуле. Больше того, в ушах у нас должен был свистеть ветер, а песок из-под копыт – слепить глаза. Но ни единый волосок не шевельнулся на моей голове, и ни единая песчинка не кольнула кожу.

– Как так?! – заорала я, предполагая, что придётся перекрикивать сопротивление воздуха.

– Не кричи…принц, – спокойно сказал Маариф. Он на удивление быстро приноровился к ходу чудесных коней. – Я знаю про коней Джирджиса: прочие лошади скачут по земле, а эти – стоят на месте, но земля бежит под ними. Потому мы не чувствуем скорости, в противном случае, нам бы содрало кожу и мясо с лица, пустись эти кони в полный галоп.

– А сейчас это не галоп?

– Нет. Они бегут лёгкой рысцой, ожидая, что ты скажешь им, куда направляться.

– В рощу… э-э-э… мандаринов. Или апельсинов. Я, честно, не очень разбираюсь.

– Не знаю, что такое мандарины, а вот на окраине султаната Повелителя Боруха и вправду есть волшебный апельсиновый сад, превращающий людей в животных, а животных в людей. Никогда я не встречал столько крыс, как среди жителей Аграбы, и столько собак с человеческой душой!

– Скажи коням, что им надо скакать туда, – приказала я Маарифу.

– Не могу, о принц. Это – твои кони, – усмехнулся он мерзейшей улыбкой Рэтта Батлера в исполнении Кларка Гейбла. В жизни бы не вспомнила, как зовут этого дядьку с тонкими усишками, если бы не мама, которая фанатела по «Унесённым ветром». Мама… Мам, как ты там?

Предательские чужие глаза отказывались плакать, и я потёрла их кулаком. Всё равно сухие. К чёрту! Надо закончить это путешествие и вернуться уже в Москву. Кстати говоря, кофе меня так никто и не напоил, хотя на Востоке это, вроде, как семечки у нас – в любом доме есть. Опять наврали, короче.

– О кони Джирджиса! – издевательски начала я. – Скачите в апельсиновую рощу, где ждут нас мои друзья и спутники!

Реджис и Меджис заржали, и резко повернули налево. Я упустила момент, когда они вбежали в сад, – а это случилось минут через пять после смены курса, – но зато не пропустила момент остановки: кони затормозили, врыв копыта в землю по самые бабки, на урезе воды – через реку перебраться они не могли, как и предупреждал Ипполит.

– Поляница! – радостный голос Бабы Яги, ковыляющей со всех ног ко мне, разнёсся по саду. Алтынбек, видимо, опять наевшийся апельсинов, поспешал на своих двоих. Сэрв в виде цыгана шёл расслабленной уркаганской походочкой, Путята просто отклеился от ствола дерева и громко замычал. Алладина нигде не было видно. А ещё в толпе встречающих появился пожилой мужчина синего цвета, к которому кинулся кийну. Дед расплылся в облако-индиго, в котором кийну утонул полностью. Чем он там дышал – бог весть.

– Ага, это джинн, – пробормотала я себе под нос, соскакивая с коня. Тот тотчас же встал на дыбы и рванул прямо в небо: видимо, домой, к своему Джирджису, кем бы он ни был. Маариф аль-Сафиф спешиваться не торопился.

– Поляница? – спросил он непередаваемо язвительным тоном.

– Русская богатырша, дочь Ильи Муромца, – ответила за меня бабка, полностью ломая всю легенду. Уж не знаю, что за мысли бродили при этом у неё в голове. Я виновато посмотрела на Маарифа.

– Генерал, я могу всё объяснить….

– Да уж не надо. Я с первого момента догадался, что ты – не принц, а девушка. Может, конечно, принцесса. Определённо воин, но не мужчина, нет. Я думаю, султан тоже догадался, потому и мешал визирю тебя убить. Толку-то, если женщины не наследуют султанский трон? Значит, и угрозы для Бааязида нет никакой.

– То есть ты… Ах, сволочь! – я вцепилась в сапог Маарифа и стянула самого всадника на землю одним движением руки. Освобождённый Меджис тоже заржал и ускакал вертикально вверх, чуть не оторвав руку Сэрву, который по цыганской привычке первым делом пошёл знакомиться с конями.

– То есть, когда я там тебя целовала у Лейлы, ты вовсю наслаждался процессом? А когда мы были в гареме у Настасьи Филипповны – просто издевался, да?!

– Не без этого, – развёл руками Маариф. – Женщины не должны соваться в мужские дела. Их надо за это наказывать.

Путята, подобравшийся к этому моменту поближе, вознамерился вцепиться в горло султанскому офицеру, и дело могло кончиться плохо: оружия-то у нас не было, а сражатсья с мертвецом без оружия… Ну что вы сделаете? Откусите ему ухо? Плюнете в глаз? Попросите не есть ваш мозг?

– Спокойно, Путята, никто никого наказывать не будет. Сейчас Маариф аль-Сафиф попрощается с нами и пойдёт своей дорогой в славный город… Куда там ты направляешься, человек с подлой душой?

– Туда, куда и ты… принц.

– Сейчас. Ты здесь лишний и вполне бесполезный человек. Было бы у тебя оружие – был бы и разговор. А так, извини, душители мышей и поедатели шашлыка мне не нужны. Сходи к Мутабору, может, возьмёт в охранники. Или Настасья Филипповна – в дегустаторы…

Слова были обидные. Я бы точно обиделась. Но Маариф аль-Сафиф только рассмеялся:

– Давай, повысим мою пользу. Пусть джинн добудет нам оружие и коней, и я готов странствовать до конца жизни – с тобой, разумеется.

Я, наверное, покраснела.

– Попробуй договориться с кийну, это он отдаёт приказы вон тому крайне невежливому облаку синего тумана, которое даже поздороваться не соизволило.

– О почтеннейшая! – из клубка дыма высунулась голова джинна, стоило мне только упрекнуть его в нарушении этикета! – Нет мне прощения! Радость от встречи с юным моим господином затмила мой старый разум, коему насчитывается уже более трёх тысяч лет. Не разрывай мне сердце своей немилостью, ибо…

– Бла-бла, бла-бла-бла! – зло прервала я джинна. – Вытаскивай из своего тумана своего юного господина, и пусть он распорядится насчёт еды, коней, оружия и всего такого. А заодно скажет, куда пропали наши беглянки, и как мы будет наказывать короля воров, деревянный кол ему в горло!

– Что ж, – ответил джинн, – последнее желание ваше исполнилось: сегодня султан Борух тайно казнил в темнице короля Артура, чтобы никто не мог сказать, что он имел равные отношения с самим Повелителем. За болтовню, хвастовство и угрозы Артуру вонзили в горло деревянный кол, смазанный ядом. Умер он мгновенно – султан Борух не всегда жесток, бывает и милосерден. Что же до остального, то Ануш, Будур и Фатима, которых вы называете «беглянками», приближаются уже на трёх белых верблюдах к старинному городу Магрибу. Их сопровождает Алладин под видом жены Будур, сына Фатимы и сестры Ануш. Ануш я научил пользоваться бесконечно двоящейся стрелой, которой не нужен лук, да и остальных есть, чем себя защитить. Что же до золота и драгоценных камней, то их Алладин получил без счёта…

– Это-то меня и тревожит. Безмозглый пацан с кучей денег на кармане и двумя красотками попадает в неизвестный город… Так обычно начинается каждый третий детектив.

– Каждый третий что?

– Неважно. Доедем до Магриба, я обязательно их отыщу.

– Безусловно, о достойнейшая!

Джинн, немного сгустившись, поклонился мне, а потом вытолкнул из синего тумана кийну, увлечённо облизывавшего рожок с мороженым – целых три шарика! – и концентрировался полностью. Видели ли вы таких бочкообразных дядек, с руками-окороками, покрытых седой шерстью на груди? Они обычно лесорубы, бармены в пивных или мясники. Вот таким выглядел и наш джинн. Лет ему, навскидку, было семьдесят, если не принимать на веру заявления про три тысячелетия. Бодрый такой дедок, на которого с ревностью посматривал Алтынбек и с интересом – Баба Яга.

– Яга, ты поаккуратнее. Мы всё же не в романтическое путешествие едем. У нас список задач – как у двоечника зачётка, и с каждым днём – всё длиннее…

Бабка фыркнула:

– Разберусь как-нибудь. Ты тоже не образец морали, поляница. Лошадь у Поповича украла.

– Не того Поповича!

– А есть разница? Где теперь эта лошадь? Никто не знает. Трёх детишек проворонила, девку замуж продала, мужика какого-то приволокла… Нет, Илья бы не одобрил такого поведения своей дочери. Не зря он тебя зарубить пытался, видно, предчувствовал что…

Бабка перегнула палку. В глазах у меня заплясали кровавые пятна, я, за неимением меча, подняла с земли тяжёлый камень, чтобы пришибить надоедливую старуху с ядовитым языком – и тут подумала, что делаю глупость. Ведь у меня за пазухой – Двойной Клинок, который гарантированно завалит и Бабу Ягу, и Кощея Бессмертного, и Змея Горыныча. Ага! Но тут меня подвели собственные руки – видно, все страдания и приключения отняли у меня последние силы. Вместо того, чтобы размозжить Яге голову или просто кинуть камень на землю, чтобы достать Клинок, я уронила камень себе на голову.

Не знаю, сколько в нём было килограммов – наверное, с десяток. По уму, я должна была бы сломать себе шею, или вышибить мозги, но не случилось ни того, ни другого. Богатырская генетика сработала и в этот раз: я просто потеряла сознание.

Глава 19. В гробу я видала эту вашу рыбу!

– И какого рожна ты взбесилась? – разбудил меня язвительный голос над ухом. По ощущениям, я ехала куда-то в тряской телеге.: голова болела, всё тело ломило, руки и ноги отнялись, как после большой пьянки. И глаза открывать тоже не хотелось.

– Так ты мне ответишь, или нет? – продолжал занудствовать голос.

– Отстань, бабка, – сказала я. Или не сказала, потому что губы у меня тоже, вроде как, не шевелились. Да и ладно.

– Я не бабка.

– А кто, дедка?

– Я поляница, дочь Ильи Муромца. Это в моём теле ты сейчас сидишь и калечишь его почём зря.

– А-а, психологическая травма… Чувство вины. Разговариваю, значит, сама с собой.

– Да с какой собой! – вспылил голос. – Говорю же тебе – я Полина-поляница! Мы с тобой уже говорили: помнишь, когда я тебе подсказала в избе Бабы Яги, где меч взять? Это я. И когда ты в медвежьей шкуре обреталась – тоже помогала. И все те случаи, когда ты думала, что в тебе говорит голос разума, – это была я.

– Почему это?

– Да потому что у тебя самой мозгов нет! – поляница расхохоталась так, что у меня голова затрещала.

– Я вообще-то библиотекарь, и знаю побольше твоего! – мне стало обидно, что какая-то деревенская девчонка из средневековья, ещё и мёртвая, меня поучает.

– Да ну? А как коня оседлать знаешь? Нет, это я твоими руками вожу. Ездить верхами, может, умеешь? Нет. Мечом владеть… ну ладно, тут у тебя рука набита, это видно. Ни траву целебную найти, ни похлёбку сварить, ни костёр развести, ни из лука стрелять… Библиотекарь. Да ты с голоду помрёшь, или тебя зайцы в лесу насмерть загрызут умную такую!

– Знания ещё никому не мешали!

– Так то знания, а то ерунда какая-то. Я у тебя в памяти порылась: что такое «сельдерейный смузи с киви и мятой» хотела узнать. Узнала, и даже картинки увидела и вкус почувствовала, он у тебя в памяти остался. Как только не стошнило?! И так во всём. Ты вот книгу читала «Пятьдесят оттенков серого», помнишь сюжет?

– Смутно, – ответила я, потому что книга-то средняя, нудная и оторванная от реальности больше, чем любой томик серии «Шотландская принцесса в объятьях пирата».

– Ага, смутно! Твоя память хранит все страницы этой книги, каждую строчку и запятую. Я аж вспотела, пока читала, – голос поляницы был одновременно смущённым и возмущённым.

– Не надо было и читать, чего мучилась? – нестерпимо зачесался левый бок, мне захотелось перевернуться, но конечности не случались по-прежнему, и глаза не открывались.

– Соседка, – обратилась я к своей тёзке, – раз уж мы с тобой в одном теле, и я, кажется, заработала себе паралич, может, ты мне ответишь на несколько вопросов?

– Могу и ответить, с готовностью согласилась Полина-поляница. – Только насчёт паралича ты ошибаешься. Понимаю, что ты имеешь в виду: отец мой, Илья, был в таком состоянии – расслабленный называется – тридцать лет и три года, три месяца да три дня. Мне ли не знать? Все уши прожужжал. У тебя не то совсем.

– А что? – испугалась я. – Я в коме? И в своём мире в коме, и в твоём? Выбила двойное комбо, называется…

– Нет, и не кома. Просто когда ты камень-то подняла в помрачении рассудка, тебя Путята сзади по голове суком древесным, апельсиновым, ударил. Чтобы себя не поранила, да и никого больше. Ты камень-то сронила, и сана упала как подкошенная. Бабка тебя сразу зельем каким-то напоила, чтобы, значит, ты себя недвижимо вела, как бревно. А Сэрв морок навёл, так что едет сейчас вместо тебя в телеге гроб с телом старичка одного, который от лихоманки да трясучки как бы помер. Или от огнёвки, но всё равно заразно и близко никто не подойдёт. Остальные играют роль твоих убитых горем родственников.

– А куда мы едем-то?

– Как, «куда»? С того момента, как кони вас бросили, и чтобы султанская стража маридов вас не догнала, вы как возможно быстро направляетесь в город колдунов Магриб. Всадников Боруха на время задержит река, но он вот-вот узнает, что был украден Двойной Клинок, и пошлёт за вами других охотников – львов пустыни, сарацинов, возглавляемых самым жестоким из них – Макрухом.

– Погоди, но сарацины же это просто кочевники, бедуины….

– Пусть бедуины. Но им нет равных в выслеживании беглецов. Макрух может увидеть след змеи, проползшей по песку три часа назад, определить её пол, возраст и размер. У него глаз сокола и лапа тигра. Поэтому попадаться Макруху вы не должны ни в коем случае. Последнему беглецу, укравшему всего-навсего динар из сокровищницы султана, Макрух сделал браслеты и воротник из его собственной кожи…

– Макруха?

– Я сказала «своей»? Я сказала – «его». Из кожи беглеца.

– Это как?

– Тебе лучше не знать.

– Хорошо, оставим в покое вопросы таксидермии. Что за трясучка и лихоманка, которыми я, якобы, болею?

– Обычные болезни такие… – Полине-полянице явно не нравился этот разговор, но у меня было преимущество: как ни крути, а Ильинична сидела в той же голове, что и моё сознание, но при этом телом-то управляла я! Да, это было по факту её тело, но я же не просилась порулить этой тачкой типа «УАЗ-буханка».

– Так расскажи!

– Ну что… Сначала у человека открывается лютый понос. Потом ссыхается кожа, нутро, не хватает воды даже на слёзы, а кровь становится густой и вязкой как малиновое варенье. Мясо начинает рваться само по себе…

– Какое мясо?

– Ну «мышцы» по-твоему… Просто сами по себе рвутся мышцы по всему телу, и это очень больно. Пара-тройка часов, и человек становится трупом, наподобие этого вашего Путяты.

– А что, Путята умер от лихоманки? – с испугом спросила я, представив, что всё это время мы таскали с собой носителя холерного вибриона.

– Да нет! – рассмеялась поляница, и махнула бы рукой, но рук у неё сейчас и не было. – Его копьём сзади проткнули. Лучший друг, Васята. Только Путята об этом даже не подозревает. И мечтает вернуться домой к жене, да только тот же Васята на ней женился, силком почти: вдову уговорили замуж за новой выйти – мать, да три сестры-нахлебницы. Васята, чай, богат, а эти любят вкусно есть, да сладко пить…

– Откуда ты это всё знаешь то?! Ой! – телегу тряхануло на кочке, и я, хоть и говорила мысленно, язык прикусила по-настоящему.

– Так я дух. С другими духами общаюсь, весточки из родных земель иногда приносят. В общем, Путяту так просто убили, из зависти. А дед, которого везут в Магриб, – ты, то есть, – заразился, якобы, в мангровых лесах Сундарбана.

– Это где? – разговор с самой собой мне порядком надоел, но что вы прикажете делать, если руки-ноги свело судорогой, ни рот не открыть, ни пальцем не пошевелить?

– Сундарбан-то? Это в Индийском царстве, правит которым царевич Иоасаф. Представь – на берегу океана лежит бескрайнее болото, всё укутанное туманами, и на нём растут огромные деревья с тысячей стволом-корней… Жарко, влажно…

– Спасибо, я смотрела «В мире животных» выпуск про этих, как их… Обезьян-носачей. Очень смешные звери, у них вместо носа – хвост бобра.

– При чём тут хвост бобра! Там в тумане ходят страшные болезни, и ты, то есть дед, который ты, оттуда эту болезнь и привёз. Но важно другое: чтобы вас не убили в Магрибе на входе, а встретили ласково и дали пожить хотя бы неделю, мы пустили с помощью джинна слух, что дед – то есть ты, нашёл в Сундарбане огромный клад, в котором было несколько волшебных вещей из сокровищницы царя Соломона. Только при тебе их нет.

– И толку им? Дед-то, якобы, умер.

Поляница явственно вздохнула у меня в голове, где-то в районе правого виска:

– И как ты дожила до своих лет? Магриб – город колдунов. Там поднимут любого мёртвого, расспросят и обратно уложат. Даже такого, как ты.

– В смысле, «как я»?

– Уши повисли! Твои спутники положили тебе в гроб куски рыбы, так что воняешь ты натурально и отвратно: даже Путята идёт в трёх шагах, а у ж он-то и сам труп, – Полина захихикала и внезапно пропала.

– Эй, алё! Поля! Стой, я хотела ещё про Илью Муромца поговорить…

Поляница вернулась как проблеск молнии:

– Не время сейчас, – и снова исчезла. Почему? Капризная девчонка! Но ухо уже улавливало какой-то внешний сумбур, кто-то бранился и орал, и я прислушалась: если уж Полина решила замолчать, то дело, видать, серьёзное.

–…твою распротак! – ругалась бабка на кого-то. – Не видишь, супружника моего волокём хоронить на родину предков, в Магриб.

– Так он серый, не чёрный, – увещевал старую бархатный баритон. – Отродясь не было на нашей земле светлокожих людей, кроме нас берберов-туарегов. Остальные – чернокожи: мавры, абиссинцы, да нубийцы. На севере, правда, есть длинноносые и бледные жители Сардинии и Сицилии, но что они против нас? А арабов тут не водится. Мы не лезем в дела Аграбы, она не лезет к нам.

– Но муж дал обет вашему эмиру Осейла, что привезёт сокровища Соломона!

– А тебе, старуха, какое дело до обетов твоего мужа? Ты не жительница Магриба.

– И слава Перуну, – проворчала Баба Яга в сторону, – вот ещё: добровольно жить в стране чернокнижников и чародеев!

– Что ты говоришь, женщина?

– Ничего. Жалею, что не жила в Магрибе.

– Я так и понял, – смягчился голос. – Ладно, кто с тобой?

– Это вот мой сын, – сказала бабка. «Кийну, – сделала я зарубку на память».

– Телохранитель моего покойного супруга, его слуга, поднятый из мёртвых, да пленный воин-кочевник, которому муж отрезал язык. Он служит у нас конюхом.

«Стало быть, Маариф, Путята и Алтынбек, – посчитала я. – А как же джинн? Его, наверное, загнали в бутылку или лампу, как обычно делается в восточных сказках. То остаётся ещё цыган…»

К такому же выводу, посчитав караван по головам, пришёл и настырный бархатный голос:

– А это кто?

– Брат моего мужа… Отец его поздно завёл ребёнка от юной наложницы, вот он и родился с таким горбом, колченогий и неуклюжий. Поклонись, Али!

«Ага, вот и Сэрв! Но почему горбатый и хромой?» Образ горбуна из Норт-Дама так и заплясал перед моими глазами. В таком составе мы действительно не представляли никакой опасности для магрибских колдунов: пацан, два трупа, один из которых – живой, раб, калека, старуха и единственная боевая единица – Маариф. Но не сомневаюсь, что и его подправили: например, нарастили пузо или состарили. К такому же выводу пришёл и пограничник.

– Ладно. Я чувствую, что за вами погоня, а раз эмир Осейла желает получить сокровища, а вы желаете его отдать, то не вижу причин делиться с чужаками. Думаю, что эмир даст вам возможность мирно дожить свои дни на задворках эмирского дворца, получая объедки с кухни и обноски из гарема.

– И это очень щедро! – польстила Баба Яга.

– Тогда поторопитесь, – в баритоне зазвенели стальные нотки. – Минут через двадцать-тридцать моему отряду придётся вступить в бой со львами пустыни – я чую запах их ярости. Бегите!

– Чего не сделает человек ради золотишка, – съязвил Сэрв, оказавшийся рядом. – Фу, ну ты и воняешь, старый хрыч! Кхе!

И ушёл, оставив меня в полном одиночестве. Телега затряслась сильнее – мы спешили убраться с поля боя.

– Хочешь, покажу тебе картинку сражения? – поляница снова возникла у меня в голове. – Я подсмотрела штуку, которая называется «телевизор». Могу так же. Ах, как я люблю звон мечей, крики, кровь, горячку битвы!

– Кровожадная ты, подруга, – внутренне ухмыльнулась я. – Но против кинишка не возражаю.

И сразу, без предупреждения, передо мной развернулась страшная картина жестокой бойни: львы пустыни окружили того самого обладателя бархатного голоса и четверых его спутников. Силы были не равны – один к трём в пользу убийц из гвардии султана Боруха. Мне стало страшно.