Текст книги "Наследница Ильи Муромца (СИ)"

Автор книги: Артур Азимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 23. Бараны – у султана, у эмира – птицы-лиры

В детстве я понять не могла: чего это Алибаба так мучился в пещере, полной сокровищ. Ну сокровища, и что? А вы попробуйте в темноте ходить по рассыпающимся грудам золотых монет, ранить руки о зубцы корон и диадем, а если упадёте – будьте аккуратны, чтобы не рассадить щёку о здоровенный бриллиантовый булыжник. Именно в это момент я поняла разницу между алмазом и бриллиантом: если бы я упала на алмазный, не огранённый булыжник, был бы просто синяк. Но упасть мордой в бриллианты всё равно, как навернуться в магазине садовых фигурок. Каждый гном норовит выколоть тебе глаз своим колпаком, каждое фламинго готово сломать ногу, чтобы ты напоролся на металлический штырь обломка, а каменный будда, конечно, свалится тебе на голову и прикончит уже основательно. На меня падали царские мантии и душили как скаты. Скипетры больно били по пяткам, а щиты с драгоценной инкрустацией скатывались с монетных вершин как детские санки с целью отсечь металлическим острым краем голову. К тому моменту, когда я дошла до светлого пятнышка в стене, я уже озверела окончательно.

Пятнышко оказалось дырой толщиной в мужскую руку, куда моя старческая кисть пролезла без труда. На худой конец, так могла оказаться светящаяся змея какая-нибудь, и укусить меня за палец. Но нет – я вытащила сияющую неярким жёлтым светом лампу размером с крупный апельсин. Обычная лампа, только внутри стеклянной колбы росли и легонько покачивались грибы на тонких гибких ножках. Кажется, они танцевали и даже пели. Я немного сошла с ума, видимо, потому что обратилась к грибам:

– Ваши спороносные грибнейшества… – они замерли и казалось, будто грибы прислушиваются к моей речи.

– Я тут застрял как бы… Мне бы выбраться, а то могут погибнуть хорошие люди и нелюди, – решила я не раскрывать инкогнито.

– Покажите выход отсюда, очень прошу!

Грибы сплелись в клубок, будто совещались о чём-то, и вдруг вытянулись в одном направлении и засветились голубоватым ярким светом. Я вам скажу: с фонариком бродить по лабиринту из денег гораздо приятнее. По пути я прихватила приличный кинжал, саблю и узелок с монетами: монет вокруг было завались, а тряпкой кто-то заткнул горлышко кувшина – вытащить и приспособить к делу оказалось довольно просто.Тряпка в прошлом, кажется, была шалью, но тут уже не до выбора. Как ни странно, но Двойной Клинок, который всё время был у меня при себе, в рукаве, – бесследно испарился. Не иначе, украл хитроглазый Умар Шариф, который вовсе не зря братски обнимал меня, обшаривал и обхлопывал. Вот ведь гадина пустынная!

Грибы светились всё ярче и даже немного попискивали: ход, по которому мы шли, был узким, извилистым и совершенно лишённым каких-либо признаков пошлой роскоши сокровищницы. Изредка под ногой у меня что-то хрупало, но я надеялась, что это крысиные кости. И вот наконец ход уперся в тупик.

– И? – задала я вопрос грибам.

Они посовещались, засветились розовым, и настойчиво потянулись к стене тупика.

– Да нет там ничего! – возмутилась я. Грибы считали иначе. Нет, может, для вас в порядке вещей слушать голос грибов, а у меня это случилось впервые.

Честно обшарив каждый камушек, впадину и выемку проклятой стены, я бессильно опустилась на колени и уткнулась в неё лбом. Грибы светились и пели, но мне было уже не до них. Сколько я скитаюсь по этой пещере, пока Умар убивает Ягу? Час? Два? Он её, наверное закопает заживо. Кийну продаст в рабство, Сэрв успеет сбежать, но его поймают и разорвут лошадями… Картины, одна ужасней другой, стояли у меня перед глазами, перелистываясь, как страницы объемной детской книги. Вот плаха для Маарифа, а вот – удавка для Алтынбека. Путяту выкинут догнивать в канаве, а бутылку с джинном… Что?! Бутылка с джинном! Почему лисёнок не использовал её?!

– А он подружился с синим дядькой, и дал ему честное слово ничего у него не просить, даже самую малость. И не просит. А джинн, пока в бутылке – спит и ничего не видит.

– Вот дьявол! – я встала, взяла бесполезный узелок с монетами и со всей силы швырнула его в стену. Шёлковая скользкая шаль развязалась, золотые кругляши отскочили от стены и заскакали по полу, не причинив стене никакого вреда. Тряпка же зацепилась и повисла на каком-то выступе, и бесила меня своим непослушанием. Как тумбочка, которая больно и злокозненно подставляется под ваш левый мизинчик.

– Вот же ты! – только я протянула руку к шали, как та затрепетала и растеклась по стене, как у моей бабушки – ковёр с оленями. В отличие от ковра, шелковый огрызок распрямился, образовав правильный прямоугольник, и вдруг на его месте появилась чёрная дыра того же размера. Проход! Грибы благодарно пели что-то вроде Богемской рапсодии, причём не мне, а шали.

– Взять вас с собой? – спросила я у грибов. Они что-то согласно забормотали, видимо, соскучились по солнцу и засветились неярким желтым светом.

– Укутай их, – посоветовала у меня в голове поляница. – Я читала в батюшкиной книжке про такие. Это рассветные грибы. Их надо убирать на рассвете с солнца, а на закате выставлять на свежий воздух. Одного дня зарядки хватает на шесть дней в кромешной тьме.

– Это значит, что лампу в нишу поставили совсем недавно. В сокровищнице кто-то был, и явно не Умар – ведь он не знал Слово Ключа.

– Кончай бубнить и ныряй в дыру! Я ничего не знаю о шалях, прогрызающих скалы, и насколько продержится ход – тоже не знаю.

– Дело говоришь, – я плюнула на валявшиеся на полу монеты, и шагнула в провал.

На той стороне извилистый коридор продолжался, только воздух там был уже не затхлым, довольно свежим и даже вкусным: пахло рисом, морковью, тушёным мясом и кумином – кто-то явно готовил праздничный плов.

– Мустафа-а-а! – раздался высокий, почти женский голос. – Пните кто-нибудь этого маленького паршивца под зад, чтобы он нёс сюда изюм и распаренный барбарис. Где он прохлаждается, негодник? Опять пасёт свою гусыню.

– Так у него самого клюв как у гусака! – откликнулся молодой басок, и раздался дружный хохот минимум десятка человек. Стража? Рабы? Кто это и насколько они опасны?

– Он в саду, господин главный повар, ищет саму сладкую травку для начинки праздничного барана.

– Это ты баран! Какой баран? Какая трава? Зачем барану трава, если мы готовим казан плова по случаю открытия сокровищницы? Каждому обещано по пять золотых монет, лично мне – двадцать…

– У-у-у! – раздался многоголосый вопль зависти.

– Что «у-у-у№? – разозлился высокий голос.– Вот станете главными поварами хотя бы в лачуге сапожника, сможете претендовать на повышенную награду. А так – отдадите мне половину, как обычно. Зачем вам деньги? ВЫ все равно воруете на кухне еду господина в таких количествах, что ею уже можно торговать на базаре!

– У-у-у! – на этот раз разочарованно.

– Ладно.Отдадите по одной монете из пяти, и не говорите, что я не милосерден… А Мустафа отдаст всё, подлец!

Я так заслушалась этим разговором, что пропустила момент, когда меня подёргали за полу халата: рядом стоял маленький уродливый человечек – вряд ли больше метра ростом с огромным носом. Подмышкой он держал крупного белого гуся. Я сразу поняла: то тот самый опальный Мустафа.Популярное имя в этой местности.

– Здравствуйте, дедушка, вы заблудились?

О, святая простота! Перед тобой стоит человек, пришедший из ниоткуда, вооружённый, с банкой светящихся грибов, едва прикрытых обрывком чалмы – и ты называешь его «дедушкой» и готов провести куда угодно? Гусыня была похитрее: при слове «дедушка», клянусь, наглая птица улыбнулась, будто видела меня насквозь.

– Скажи, мальчик Мустафа. Тебя же зовут Мустафа, верно? – пацанёнок удивлённо кивнул.

– Скажи мне, не знаешь ли ты, где спят гости, которые приехали сегодня днём?

– Конечно, знаю, но для этого надо пройти через кухню. А господин главный повар не любит чужаков.

– Я замаскируюсь, – решив пошутить над доверчивым ребёнком, я подняла с пола шаль, валявшуюся там% проход закрылся сам собой, а шаль просто свалилась на пол по эту сторону. Взял эту мегаполезную тряпку, я накинула её на голову и плечи, как ходят местные женщины. Но слова про «был дедушка – стала бабушка» произнести не успела: у Мустафы округлились глаза, и он зажал себе рот, чтобы не заорать.

– Ты чего, парень? – спросила я добрым голосом, которым врачи в клиниках разговаривают с душевнобольными.

– Вы. исчезли, дедушка, – проникновенно ответил Мустафа. «Фарт попёр», – мгновенно сообразила я, и сдёрнула шаль.

– Ой, опять появились!

– Это шаль-невидимка, – сообщила я очевидную вещь. – А ещё в ней можно проходить сквозь стены.Проведи меня к пленникам и выведи из дворца Фариди, и я её тебе отдам.

Считаете, что это дорогой подарок? Вообще нет. Жизнь стоит дороже. Мустафа тоже так считал, и кивнул головой.

– И грибы-лампочки, – потребовал начинающий подпольщик.

– Зачем тебе? А, погоди, сейчас угадаю, – я вспомнила печальную историю Карлика Носа, и решила проверить эрудицию.

– Ты жил с мамой-зеленщицей в городе, и помогал ей. Но однажды явилась страшная старуха и потребовала, чтобы ты отнёс её покупки к ней в загородный дом, так?

– Да-а-а, – растерянно произнём Мустафа.

– Потом она не отпустила тебя домой, превратила в белку, и ты днём учился готовить волшебные блюда, а очью влезал в ореховые скорлупки и натирал пол воском?

– Да-а-а-а, – шепотом подтвердил мальчик.

– А потом ты украл рецепт супа, который придаст тебе нормальный внешний вид, эту гусыню – заколдованную принцессу, которая может найти последний ингредиент для супа.

– Всё так… – пацан был близок к обмороку. Хотя какой он пацан? Парню лет двадцать пять, если не больше. Солоно ему придётся, когда расколдуется.

– И вот, гусыня устала искать травку, а найти её можно только ночью. И потому тебе нужны грибы, которые светятся во тьме могут показатьдорогу к искомому. И нужна шаль, чтобы никто не застукал тебя за поисками. Так?

– Да, – грустно ответил Мустафа, – ты великий мудрец. Но дело в том, что я – ответственный за праздничных баранов, которые подают во дворце Фариди ежедневно. И мне никуда не отлучиться. Но это необходимо сделать, потому что травки «гусиное счастье» в саду Фариди нет. И мне обязательно нужно проникнуть в сад эмира – уж там-то такая травка есть. Но если тут за прогулки в саду меня просто выпорют, то там – убьют. Поэтому вас мне послал Всевышний. Я помогу сбежать вам и вашим друзьям, а вы поможете сбежать нам с принцессой, да?

– Всё правильно понял, Мустафа. Куда мы идём?

– Не «куда», а «как»? Кухня – через два поворота на третий, но там много поваров и поварят, поэтому берите её высочество и следуйте невидимыми за мной. Я войду, и опрокину сковородку с жареным луком или кастрюлю. И пока все разбираются с причиной переполоха, проскользнёте через кухню в сад, а оттуда – на женскую половину. Там нет вообще никого, поэтому её переделали в карцеры для пленников и гостевые комнаты. Гусыня покажет дорогу к нужной.

Птица обиделась на «гусыню», но смирила гордыню и посмотрела на Мустафу с любовью и тревогой.

– Парень, так тебя там будут бить!

– Будут. Ногами, кулаками, шумовками, мешалками для плова и розгами. Но это даст вам фору по времени, и чем сладострастнее они будут вымещать на мне свой гнев, тем дольше вы уйдёте.

– Но они же могут тебя убить!

– Нет, – грустно улыбнулся Мустафа, – ведьма дала мне заклятьевечной жизни и вечного здоровья. Сломанная нога болит как у всех, но заживает за два дня. Ребро – за час. Я думаю, если мне отрубить голову, она вспрыгнет на плаху и опять прирастёт. Но до смерти пока никогда не доходило, будто отводит кто…

– Тяжёлая у тебя жизнь, друг, пожалела я Мустафу, и погладила его по голове, как ребёнка. Он вздрогнул, но промолчал – просто протянул мне шаль, и мы пошли по коридору, отсчитывая повороты. Когда из кухни послышался грохот кастрюли и звуки площадной брани, а затем – чвякающие удары по человеческой плоти, иы с гусыней быстро проскочили до чёрного хода, стараясь не смотреть, как из Мустафы делают кровавое месиво. В саду тоже никого не было, и, петляя между деревьями я, забыв что невидима, крадучись подобралась ко входу на бывшую женскую половину. Внутри было мрачно. Если весь дворец сиял розовым и персиковым оттенками, то женская часть была выкрашена в жизнерадостный цвет свежего бетона. Ни единого узора, завитка, пятнышка побелки или цветной кляксы: бетон, решётки на голых окнах, отсутствие колец для факелов и овров на полах. Это была настоящая тюрьма, и что-то мне подсказывало, что любезный братец Османа Умар Шариф – садист, маньяк и серийный убийца.

Гусыня ущипнула меня за левую руку.

– Ай! Налево, так налево! Полегче! – птица высокого полёта зашипела, как велосипедная камера, проткнутая гвоздём, давая понять, чтобы я страдала молча.В левом коридоре у сторой двери спал слуга. Нагляднее пояснений не требовалось: мои друзья были тут – беспомощные и несчастные…

В комнате и вправду была вся честная компания. Только они не спали, а мрачно сидели и обсуждали, как им выручить меня из лап Умара Шарифа. Не было только Путяты, которого оставили полежать в местном погребальном доме Фариди – не в самом, конечно, а в сарайчике, пристроенном к другому сарайчику – для дров. В дровяной имели право входить только правоверные, ав пристройку второго уровня – все подряд, хотя язычники, не то, что люди Книги. Но удивительнее всего было то, что над кружком анархистов-кустарей парило синее облако непонятной этиологии, в котором угадывался джинн. От удивления я выпустила гусыню, которая шмякнулась на пол, и сразу стала видимой.

– Гусь! Что за притча! – вскричала Яга, и попыталась схватить её высочество, но та отбежала в сторону. Куда уж бабке супротив молодости!

– А кто выпустил джинна и почему вы свободны? – спросила я, позабыв снять шаль.

– Говорящий гусь! – заорал Маариф, которого ткнул в бок горбун-Сэрв. Буйный генерал сразу заткнулся.

– Так это Полину нашу в гуся превратили… – растерянно прошептала бабка. – Иди сюда, девочка. Не буду есть. Пока.

– Щас, – ответила я, наслаждаясь неожиданным пранком, – так я тебе и поверила. Ты лучше скажи, почему джинн на свободе, но болтается без дела.

Джинн, к его чести, даже не сгустился: привык за тысячи лет к субординации – тебя не спрашивают, так ты и не отвечай.

– Бутылку слуга умаров открыл, думал поживиться. А джинн же у нас свободный уже, так он на него сонный морок навёл и на пол уложил. А потом видит – мы связанные и одурманенные. Он нас быстро волшебным средством отпоил, развязал, а тут и ты пришла… гусыня.

– Да не гусыня я, – ответила я, скинув шаль. – Не гусыня! Но и птицу жрать не позволю, она принцесса заколдованная.

Это уточнение пришлось озвучить, видя, как загорелись бабкины глаза. Небось, представляла себе уже котлетки гусиные, да картошку, жаренную на гусиных шкварочках.

– А сейчас вставайте все, упаковывайте нашего друга джинна, и быстрым шагом – за её высочеством. Чем быстрее выйдем, тем меньше шансов, что нас поймают.

Надев шаль заново, чтобы не светить весь наш боевой состав, я пошла замыкающей. Первыми нам встретились два садовника-египтянина, или сирийца – они сразу убежали, завидев нашу процессию. Второй попалась стража ворот: этих двух толстых ленивцев я успокоила ударами инжальной рукояти в основание черепа. А дальше нам надо было идти пешком вдоль длинной, простреливаемой дороги, обрамлённой адами и виноградниками. Спрятаться в случае погони было некуда.

– А распакуй-ка бутылочку, – ласково попросила я кийну. Джинн высверкнул моментально и уселся на обочине, прямо в пыли – слушать наши беды.Пары фраз оказалось достаточно: понятливая нечисть щелкнула пальцами, и перед нами замаячили семь крытых парчовых паланкинов, у каждого, даже у того, в котором восседала гусыня, – не шесть носильщиков, а восемь. «Протокол эмира», – бессмысленно пояснил Маариф. Таким образом, догнать наших могучих «коней» на шестёрке носильщиков было бы нельзя и так, при прочих равных. Но вот только вместо людей шесты паланкинов себе на плечи положили настоящие мариды – и не полукровки, а самые что ни на есть черти с рогами. Мы взобрались на транспортные средства, и дорога понеслась нам навстречу не хуже, чем в окне Сапсана.

– Во дворец эмира Оса… Осойя… Осва… – надо мной парил джинн и ехидно ухмылялся. И было, чему: пока я вспоминала имя эмира, наши временные слуги уже бережно опустили носилки на землю у входа во дворец, и растаяли вместе с паланкинами на глазах изумлённой стражи. Джинн опять щёлкнул пальцами, и рядом с гусыней появился избитый и полуживой Мустафа, который тут же бросился обнимать свою принцессу. А у меня в руках, как и у всех, появилась клетка, накрытая кисеей. Я недоумённо посмотрела внутрь: в клетке сидела белоснежная птица с длиннющим хвостом виде арфы.

– Лиры, – поправила меня поляница, уже привыкшая к роли демона в голове – это птица-лира.

– А на кой они нам?

– Эмир обожает этих птиц! И за каждую готов выполнить одно желание. Смекаешь?

Ого! Я тут же поделилась информацией с командой, и мы только приступили к обсуждению желаний, как двери дворца распахнулись, и распорядитель – двухметровый эфиоп с фиолетовой кожей, молча пригласил нас во внутрь.

«Как просто!» – скажете вы. Да если бы. Как оказалось, эмир Магриба оказался мужиком не промах, и предпринял некоторые меры предосторожности против незнакомых пришельцев. То есть – нас.

Глава 24. Эмир Осейла – это сила!

Мы вступили во дворец эмира. Вы думаете, что там был розовый мрамор, как у Фариди, или золото, как у Боруха? Ничего подобного. Стены и пол были сделаны из шершавого песчаника – камня, по цвету и фактуре похожего на сахар-рафинад, обмакнутый в кофе. Или на кашу с перцем: в бежево-коричневом камне намертво застряли чёрные точечки. Баба Яга, любопытная, как всегда, сунула мне свою клетку в руки, а сама наклонилась к стене, поскребла её ногтем, и, кажется, даже понюхала. Наклонилась близко-близко, и вдруг отпрянула с воплем:

– Аа-а-а-а! – заорала бабка. – Перун и Велес! Что это такое?!

– Клопы? – предположил Сэрв.

– Дурак! – огрызнулась колдунья. – Дурак слепошарый, безродный! Мурмолка как есть! Сам-то посмотри.

Сэрв наклонился к стене, и вдруг отпрянул – орать, правда, не стал. Но я полагаю, потому что у него язык отнялся.

– Да что там такое? – спросила я, отдала бабке обе клетки, и наклонилась к стене сама. Эфиоп-провожатый терпеливо ждал. Клопы в стенах – это ерунда, если, конечно, вы живёте не в сталинке в центре Москвы, когда ни вытравить клопов, ни выморозить помещение, ни сжечь дом – нельзя. Можно только спать в ванне, наполненной водой, и то нет гарантии, что эти умные насекомые не спикируют на то, что торчит из воды, прямо с потолка. Были случаи, корейцы знакомые рассказывали. Не было в стенах радиоактивного свечения, которое точно было бы опасно. Не пахло от них формальдегидом и трупным ядом. Только вот точки, чёрные, намертво вмурованные в камень по всей его толще, точки оказались спрессованными демонами. Демонами или чертями, вроде нашего Сэрва. Они беззвучно разевали рты в крике и пучили глаза.

– Сколько же их тут? – беспомощно спросила я.

– Мириады мириадов, – гордо ответил эфиоп. – Это джинны и ифриты, мариды и гули, шайтаны, сибъяны-«ненавидящие детей» и гиланы-«убивающие одиноких путников», гаффафы-пугальщики и залнабуры-обманщики, матриши-«распускатели слухов», агвары-развратники, сабары, усиливающие гнев до состояния помешательства…

– Останови фонтан своего красноречия в пустыне моего незнания, – попросила я эфиопа. – Всё равно мы не запомним всех.

–… даасимы, микласы, тамримы, даггары и ханзабы, и это только сотая часть разновидностей демонов, подчинившиеся власти эмира Осейлы, да будет с ним благословение Всевышнего и пророка его, – закончил эфиоп, несмотря на мои возражения.

– Тебе бы в колл-центре цены бы не было, – буркнула я. – Точно по скрипту пашешь.

– Я стою девятьсот динаров, о том был заключён петшех, – гордо ответил эфиоп. – Тысячу динаров стоит самая прекрасная на свете наложница, жемчужина несверленная, кобылица необъезженная, будущая мать сына эмира, наследника трона. Триста динаров стоит воин, выдающийся силой и дарованиями, обученный и неутомимый. Так что можешь себе представить, о несведущая, сколь ценим я эмиром Осейла, и как нужны ему мои услуги. Даже главный евнух, муж великого ума и хитрости, обошёлся казне повелителя всего лишь в шестьсот динаров. Пятьсот стоил драгоман, знающий свыше двадцати языков и пишущий так, будто рукой его водит сам пророк Муххамед, а я…

– А ты сейчас, если скажешь хоть одно слово вдобавок, будешь сослан на конюшню, выпорот кнутом и продан за три динара первому желающему.

Эфиоп приобрёл нежный лавандовый оттенок и упал на колени, гулко стукнувшись лбом об пол. Перед нами стоял высокий стройный человек в классическом бурнусе туарегов, только, вопреки обыкновению, не в бело-синем, а в чёрном. Такого же цвета были и чалма, украшенная единственным камнем – ониксом размером с перепелиное яйцо. Он не закрывал лицо чадрой, смотрел на нас открыто и просто.

– Эмир Осейла, – сказал он, протягивая руку ладонью вперёд. Не для пожатия, а просто чтобы показать – в ней нет оружия. Рука была загорелая, в шрамах, в мозолях от поводьев и меча.

– «Осейла» означает «тот, кто грядёт, следующий», – сказал эмир, игнорируя валяющегося эфиопа. – Отец решил не тратить фантазию на имя для шестого сына. Мансур-Торжествующий, Халид-Бессмертный, Искандер-Защитник, Мухаммед-Достойный Похвалы, Заафир-Пебедоносный и, наконец, я. Осейла-Следующий. Из всех моих братьев выжил только я.

– И как это случилось, о Повелитель? – спросила я, помня, что так полагается, чтобы рассказчик увлёкся собственным повествованием, и если питал какие-то злые намерения, то забыл о них. Эмир попался на уловку:

– Что ж, каждый получил кончину, согласно имени. Мансур был убит стрелой в тот момент, когда поднимал знамя Магриба над захваченной крепостью. «Ты должен быть следующим, кто погибнет», сказал мне убитый горем отец.

– Жестоко.

– Нет, – пожал плечами Осейла. – Я ничем не выделялся среди братьев, а Мансур был храбрейшим среди нас. Следующим погиб Халид: он вступил в спор с могущественным колдуном, и тот превратил его в каменную статую. Статуя будет стоять вечно, а внутри неё – вечный, не стареющий Халид. «Ты должен быть следующим, кто погибнет», сказал мне убитый горем отец.

– Понятно, – я украдкой поглядела на спутников: они стояли, разинув рты, с нелепыми клетками в руках, и слушали эмира как царь Шахрияр свою дену Шахразаду.

– Третьим умер Искандер: фанатик кинулся с ножом на нашего отца, и Искандер бросился наперерез. Он получил только царапину, и убил нападавшего. Но тот оказался дервишем, безумцем, а нож был смазан ядом. Искандер умер на третий день, страшно мучаясь, грызя от боли свои руки. «Ты должен быть следующим, кто погибнет», сказал мне убитый горем отец.

– Мда…

– Четвёртый брат, Муххамед, отправился в паломничество в Мекку, и не вернулся.

– Дай угадаю. «Ты должен быть следующим, кто погибнет», сказал тебе убитый горем отец.

– Так и было. И, наконец, предпоследний сын моего отца, Заафир, возглавил в возрасте шестнадцати лет военный поход против арабов. Он уже подступил с войском к Аграбе, как тут к нему явился некий колдун по имени Мутабор, сделал ему подарок – шкатулку с неведомым порошком. И Заафир исчез вместе со своим другом Сеидом в ту же ночь. «Ты должен быть следующим, кто погибнет», сказал мне убитый горем отец.

– Ага, – сказала я. – Слушайте, ваше величество, господин эмир. А там никто в тот день не охотился на птиц?

– Никто. Там и птиц-то никаких нет.

– А пару аистов не видели?

– Видели. Я сам видел, ведь я был в том же войске на должности пробовальщика блюд при своём брате. Я посчитал, что аисты – это знак разворачиваться и идти домой, ведь аисты всегда возвращаются домой. Военачальники тоже были в курсе этой приметы, поэтому войско снялось и вернулось в Магриб без единого выстрела. Потому я помню эту историю.

– Любили ли вы своих братьев? – спросила я осторожно.

– Кроме Мансура – всех. Мансур был грубым и злым, а прочие братья мои – люди великого сердца и большого ума. Любой из них был бы лучшим эмиром, чем я, но у моего отца не было выбора. «Ты – следующий, – сказал он мне. – Но не умирающий следом, а наследующий мне, мой преемник, эмир Магриба. Знал бы я об этом раньше, убил бы тебя ещё во младенчестве!» Так сказал мне в запале мой отец и скончался.

– А если бы, скажем, к вам вернулся Заариф, что бы вы делали, о эмир?

– Правил бы вместе с ним. Только это невозможно: тридцать лет прошло с тех пор, мне уже сорок пять, и, если бы Заариф был жив, он бы дал о себе знать.

Эмир пнул сапогом валявшегося эфиопа:

– Вставай, бездельник! Пусть на кухне пожарят нам рыбы: одну красную, одну чёрную, одну жёлтую, одну белую.

– Слушаю и повинуюсь! – эфиоп соскрёбся с пола и начал пятиться от нас по направлению к дверям.

– Можно, мы не будем эту рыбу? – вспомнив подробности одной сказки из «Тысячи и одной ночи» попросила я.

– Почему? – эмир ненатурально удивился.

Эх, была – не была!

– Так чёрная рыба – негр-невольник, язычник. Жёлтая – иудаист-йехуд. Белая – христианин. Красная – мусульманин. Вы людоед, наверное, но мы точно не хотим.

Эмир Осейла расхохотался, показав острые, заточенные клинышком зубы.

– А ты сильна в магии, раз знаешь сказание о магической сковородке. Но иногда рыба – это только рыба. Но будь по-вашему. Эй, никчёмное отродье крысы! Скажи, чтобы не жарили рыбу, а запекли ягнёнка!

– Что за магическая сковородка, – наклонившись ко мне, спросила Яга.

– Да, и мне интересно, – вклинился Сэрв.

– Понятно. Одна хочет использовать, второй – украсть и продать… – вздохнула я, понимая, что от этих двоих никакого проку мне не будет. И рассказала буквально в двух словах, что в давние времена царь джиннов создал магическую сковородку: ставишь её на любую поверхность, произносишь заклинание, выбитое на донышке с внутренней стороны, и на сковороде появляется хлопковое масло, в котором жарятся – без огня! – четыре рыбы. Нельзя пять или три, только четыре. Христианин, мусульманин, иудей и язычник. Это настоящие люди, превращенные за грехи в рыб. Самое страшное, что пока рыба жарится, она говорит с тобой и пытается покаяться, и если принять её покаяние, то ей будет даровано прощение, и дух её упокоится. Но исчезнет со сковороды и рыба. Использовать магическую сковородку можно только раз в день, а уж она сама решает, кого превратить в рыбу, а кого напоследок оставить. Не превращаются в рыб женщины и дети, им и так несладко в этой жизни, а вот головорезы-насильники оказываются на ней первыми. Они чувствуют, как их жарят, а позже – как едят. Если человек сильно нагрешил, он может несколько раз подряд оказываться на сковородке, буквально каждый день.

– Так они все умерли, рыбы эти? – спросила Яга разочарованно.

– Напротив: они все живы. А это им снится живой и очень болезненный сон. Некоторые понимают с первого раза: отдают ишану-учителю все богатства, добытые преступлениями, и просят раздать их бедным. Становятся аскетами и пытаются добром искупить вину. Кто-то продаётся в рабы обездоленному семейству, а деньги отдаёт ему же. Но, в основном, злодеи никак не исправляются, и тогда с каждым разом боль от жарки на сковороде становится всё сильнее. Многие теряют рассудок, так и не догадавшись, что же им надо сделать.

Сэрв задумчиво потеребил подбородок, на котором так и не выросла желаемая бородка:

– Значит, магическая сковородка у эмира Осейлы?

– Получается, так. Но толку нам с той сковородки?

– Да, толку нам с неё никакого. Мы же не людоеды…

– А хорошо бы сейчас отведать морского окунька, да угря, да тунца, да осетра жареных, – облизнулась бабка.

– И не думай. Эмир приказал готовить мясо!

– А ты уверена, что это будет баранье мясо настоящего барана, а не превращённого в барана человека? Знала история и такие случаи…

Из бутылки выполз джинн и, оплетясь вокруг столба, принял было задумчивую позу, но тут же отпрянул и улёгся шёлковым тюрбаном на голове Алтынбека:

– Гадость какая! Как же орут эти несчастные последователи Иблиса!

– Что, недоволен присутствием мириадов мириадов твоих родственников? – съязвил Сэрв.

– Рот захлопни! – разозлился джинн. – Я там одну крошечку нашёл, которая тебе совсем не понравится!

Он ткнул пальцем в колонну, мы все вперились в указанное место и увидели, что среди чёрных точек мерцает одна, красная. Это был Путята. Он не кричал и не бесновался, как его соседи, а просто грустно помахал нам рукой.

Я произнесла растерянно:

– А он-то как так оказался?

– По обычаям шариата, – наставительно произнёс джинн, отказываясь разматываться из тюрбана в человеческую форму – ведь и в полу были точки-демоны, – по обычаям шариата мертвец должен быть похоронен в тот же день, что и скончался. Дабы не протух. А Путята ваш уж где только ни подвизался в мёртвом виде: охранником городских ворот, допрежь того – в балагане в него ножи метали, носил бурдюки, был подсадной уткой, вьючным скотом, заложником и даже нянькой. Он многократно нарушил всякие представления о должном и отвратительном, и потому был заточён в песчаник наряду с самыми отвратительными представителями рода шайтана.

– Нехорошо, конечно, так говорить о родне, – вздохнул джинн, – но иначе и не скажешь. Отбросы магического мира.

– А ты можешь помочь нам украсть магическую сковородку? – спросил Сэрв.

– Нет. Я не вор.

– А помочь нам сбежать? – с надеждой спросила бабка.

– Нет. Эмир Осейла не сделал вам ничего дурного, он гостеприимен. Некрасиво нарушать законы гостеприимства.

– А хотя бы узнать, баран тот баран, которого мы будем есть, или человек? – попросила я. Жрать хотелось невыносимо, но как представлю, что впиваюсь зубами не в ребро, а в бывшую волосатую и немытую голень какого-нибудь висельника, как сразу к горлу подступает тошнота.

– Это я могу узнать. Это не приказ, а просто дружеская просьба. Дружеские просьбы я выполняю, – подбоченился джинн.

– Ой, спасибо! – я начала к нему проникаться теплыми чувствами.

– Должна будешь, – весомо уронил джинн, и растаял в воздухе.

– Путяту надобро вытаскивать! – заявила бабка.

– Сковородку воровать! – поддержал Сэрв.

Алтынбек с сыном пожали плечами, но кийну показал, как убаюкивает младенчика, а Алтынбек пальцами изобразил сложный головной убор ханских жён.

– Ой, – спохватился Сэрв, – любимая! И детки-чурочки! Надо требовать от Эмира в обмен на то, что мы не разрушим его государство, бесплатный проход куда хочешь и верблюдов!

– Тигров не надо? – мягкий голос эмира заставил нас повернуться. В одних из многочисленных врат дворцового коридора стоял эмир Осейла в сопровождении двух невольников, подобных сбежавшему нашему эфиопу. Каждый невольник держал сворку, на которой ярилось по чёрной пантере индийских джунглей.