Текст книги "Пустой II - 5 часть (СИ)"

Автор книги: Артемий Скабер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Информация… мне она нужна. Есть много догадок, но я всё равно не всё понимаю и вижу. Чтобы выжить тут, потребуется узнать больше. Поморщился и кивнул:

– Идём за ними.

Тавр поднял брови.

– Ты же сам сказал, что насчитал их больше десяти, так ещё сильнее нас.

– Поэтому драться мы с ними не будем. Пока не увижу, куда они везут клетки, решать всё равно нечего.

– А Бренна? Остальные?

– Обоз ушёл в ту же сторону. И, судя по карте, ловушка здесь не одна. Если другая группа тоже собрала учеников, среди них могут оказаться наши.

Тавр задумался:

– Получается, идти по колее надёжнее, чем шататься по руинам и надеяться наткнуться на чей-то след?

– Умнеешь на глазах.

– Ой, да иди ты. Сам такой.

Тавр подвигал правой рукой, проверяя, как она держит.

– Пойдём.

– Тогда запомни три вещи. Первое: делаешь только то, что говорю, и не геройствуешь. Второе: не отстаёшь. Третье: говоришь шёпотом или молчишь.

– Понял.

Фора у обоза была, только фора не делала их недосягаемыми. Три гружёные повозки на битых улицах идут медленно. Клетки с двадцатью восемью телами весят столько, что Гары тянут их шагом. Завалы приходится объезжать, а объезжать в старом городе иногда значит вернуться и зайти с другой стороны.

Мы же налегке и вдвоём. Главная проблема была не догнать обоз, а не попасться тем, кто ходит ногами группой, и не влезть ночью в логово какой-нибудь твари. Придётся быть готовым ко всему, насколько это возможно…

По самой колее мы не прошли ни шага. Держались сбоку, примерно в тридцати шагах, используя отдельные обломки и разорванные стены. На след выходили только там, где проход сужался и иначе было не пройти. Если кто-то вернётся проверять погоню, первым делом он посмотрит именно на колею.

Тавра старался вести так, чтобы между его меткой и обозом почти всегда оставался камень. На открытых разрывах мы переходили быстро.

Ветер шёл нам в лицо, и это было хорошо, потому что Гары чуют лучше людей. Длинных глухих стен избегал. После той узкой улицы, где Стенолаз вышибал камень из кладки в четырёх шагах от места, куда бил хвостом, мне не хотелось идти вдоль сплошной кладки вообще никогда.

Верхние проёмы проверял один за другим, ожидая увидеть там Плакальщика. Сколько таких тварей жило в этих руинах – одна, десять или больше… я не знал. О том, какие ещё звери тут могут быть и на что они способны… старался не забивать себе этим голову. Больше того, что я умею и знаю, – я не сделаю, а вот страха и паники прибавится.

Тавр держался лучше, чем я ожидал. Он повторял за мной: ставил ногу на всю подошву, перекатывал вес, замирал, когда замирал я. Лишь иногда запаздывал на полшага. Один раз он чуть не влез на осыпь, которая поехала бы вся целиком, и я поймал его за ворот. Спорить он не стал, просто отступил и обошёл, как я показал.

Второй раз он остановился сам и поднял руку, и я сначала не понял, а потом услышал то же, что и он: впереди, далеко, вздохнул Гар. Вот за это я готов был простить ему съеденные лепёшки.

И ещё одно я держал в голове всю дорогу и Тавру не объяснял. Помимо камня, который его скрывал, я рассчитывал ещё на кое-что. Эти сектанты – не охотники на одиночек, да и у них уже есть ценный груз. Плюс двадцать восемь меток должны глушить одну одинокую, даже если она, где-то далеко на мгновение появится.

В пути мы уже несколько тысяч шагов. Тело устало и требовало отдыха, сын дружины уже не успевал за мной. Они наконец-то остановились. Огонь я увидел раньше, чем услышал голоса.

Не столб света, а тусклое рыжее пятно, отражённое от чего-то большого, и пятно это лежало низко. Остановил Тавра и повёл его в сторону.

Потом пришёл запах. Еда, дым, мокрая шерсть Гаров и фырканье. Потом голос, короткий и без всякого напряжения, из тех, какими переговариваются люди, которым ничего не угрожает. Скрипнула клетка.

Оставил Тавра в трёхстах шагах, в расселине между двумя обвалившимися стенами, куда пришлось протискиваться боком и где над головой лежала плита толщиной в мой рост. Камня вокруг него было столько, что метку должно было задавить. Насколько хорошо… проверить я всё равно не мог.

– Слушай, – сказал я тихо. – Отсюда не выходишь. Ни на голос, ни на свет, ни на что.

– А если…

– Ни на что. Если услышишь два коротких удара камнем о камень, отходишь вот туда, вдоль стены, до провала, и ждёшь там.

Он кивнул.

– И последнее. Если я не вернусь до первого света, ты не идёшь меня искать. Ты идёшь по настоящему знаку от ямы, вверх и вбок, и ищешь наших. Понял?

Тавр открыл рот.

– Понял? – повторил я.

– Понял, – выдавил он.

Двинулся один. Метку держал придавленной так, что у меня заныло в груди. Место они выбрали как охотники. Широкая площадка, выложенная целыми каменными плитами, из тех, что не пробить и не подкопать. Песка почти нет, а там, где он есть, его сдуло к краям тонким слоем. Ближайшие стены стояли шагах в сорока, и все низкие. Ничего похожего на узкую улицу с кладкой над головой. Стенолазу здесь просто не с чего было бы работать.

Клетки выставили внешней дугой, прутьями наружу. Стоящие на повозках, они образовали стену выше человеческого роста: сквозь неё всё видно, но одним прыжком через неё не уйдёшь. Повозки перекрыли два удобных подхода. Костёр горел в середине, маленький, в две ладони, и свет от него до края площадки почти не доставал, потому что клетки и повозки резали его на куски. Издалека это пятно можно было принять за что угодно.

Люди сидели между клетками, не толпой, а по двое и по трое, и всегда так, что от каждой пары кто-то смотрел наружу.

Гаров не распрягли. Их развернули мордами наружу и оставили в упряжи. Один из сектантов сидел отдельно, выше остальных, на краю повозки, и не глядел ни на огонь, ни на людей, а на верхние обломки. Видимо, Плакальщик им знаком.

Лежал я долго и считал. Пятнадцать, может, шестнадцать, если тот, что уходил за повозку, был не тем же самым.

Прощупал источники ещё раз, в прошлый раз помешал нормально это сделать Железный сон. Обнаружил кое-что интересное. Среди них был молодой парень лет восемнадцати, и у него Росток четвёртой ступени. Почему он с ними и как вообще встают на путь секты, я старался не думать.

Следил за самым слабым и молодым. Он ходил больше всех, носил, подтаскивал, поправлял и получал за это короткие окрики.

Прикинул, что было бы, если бы я вышел на эту площадку с полным источником и с копьём. Одного бы взял. Может, двоих, если бы первому попал в горло и успел уйти за клетку.

Потом меня убили бы, и сделали бы это не быстро. Вот только внутри всё требовало выскочить и хотя бы попробовать убить этих тварей. И я понимал почему, но они для меня были хуже зверей Возвышения. Те живут и действуют так, как их создали, а эти сами выбрали такой путь.

Продолжал за ними наблюдать. Держались они спокойно. Ели, спорили о долях, которые каждый из них получит за работу. Грелись и смеялись над кем-то, кто плохо закрепил клетку и всю дорогу слушал дребезг.

Если бы не знать, кто это, можно подумать, что обычные охотники и дружина.

– Двадцать восемь на пятнадцать, – говорил один. – Считай сам.

– Считать будет старший.

– Он и посчитает. Себе.

Смех.

– Мне четвёртая часть с третьей клетки положена, я её один грузил.

– Ты её один ронял.

Отдельного караула у клеток не было. На пленников иногда посматривали, засовы стояли, ремни держали, но основное внимание сектанты направляли наружу.

Внутри клеток лежал материал, и ему некуда бежать. Прутья делали для зверей, вот только какой стадии – я не знал. Но скорее всего, Росток они должны были выдерживать. Возможно, на клетках имелись ещё и подавляющие глифы, но с моего места я их не видел.

Слова у них тоже звучали неправильные. Не «раненый», а «повреждённый». Не «сильный», а «чистый материал».

Худого я заметил не сразу. Он не сидел у костра и не спорил о том, сколько он получит. Лет тридцать пять, жилистый, коротко стриженный, с щетиной. Лицо такое, что через час не вспомнишь. Одежда как у всех, только подогнана лучше и нигде не болталась.

Он поднялся и прошёл вдоль клеток. Пересчитал пленников сам, хотя до него это делали уже дважды. Проверил каждый засов, оба на каждой клетке, и сделал это рукой, а не глазами.

Заметил плохо затянутый ремень, дёрнул его и что-то сказал, и тот, кто затягивал, полез перевязывать без разговоров. Велел подвинуть третью повозку дальше от стены, и её переставили, хотя пришлось это делать руками.

Главным его никто не называл, но стоило ему сказать, как остальные тут же всё выполняли без споров.

Он поднял с земли клок сухой травы, подбросил и проследил, куда её понесло. Когда один из Гаров фыркнул и переступил, худой повернулся раньше человека, сидевшего возле упряжи. Смотрел он не на огонь, а за круг света. Туда, откуда могла прийти опасность.

Остальные считали охоту законченной. Этот продолжал охотиться. Пока наблюдал за ним, внутри делалось всё хуже. Я узнавал не человека, а его повадки. Так бы я действовал сам. Плохо…

Из разговоров у костра я кое-что вытащил.

– Южные должны были прийти раньше нас.

– Может, пусто собрали.

– Как пусто? Там воды больше.

– Или звери нашли их первыми.

– Ждём до первого света, – обронил худой, не оборачиваясь. – Потом уходим без них.

– А если они с грузом?

– Значит, догонят.

Внутри всё встало на место. Ловушка была не одна. В южной части руин существовала ещё одна точка у воды, и другая группа собирала там тех, кто пришёл сам. А эта площадка была не концом пути, а местом встречи, где партии соединяли перед дальней дорогой.

Куда их повезут потом, никто не сказал. Зато я узнал другое: южных ждут до первого света. Значит, у меня оставалось меньше двух часов. И среди их пленников мог оказаться кто угодно – Варис, Сарн, Одр или Бренна.

Только если они действительно приедут, я не смогу сделать ничего. Пятнадцать сектантов превратятся в… куда большее количество тварей. Клетки по-прежнему останутся закрытыми. Начнётся рассвет, и пропадёт единственное моё преимущество – то, что обо мне пока никто не знает и я могу подойти так близко.

Вывод мне не нравился, но от этого не становился неправильным. Если хочу что-то изменить, делать это нужно до прихода южных. Будь у меня что-то похожее на Железный сон и не будь у них противоядия… возможно, и вышло.

Худой поднялся и отошёл от костра. Он двинулся к одному из подходов, туда, где обломок стены торчал углом на границе света, и в руке у него блеснуло узкое лезвие. Сектант присел и принялся резать по камню.

Разглядеть с моего места было тяжело, и я подобрался ближе на два десятка шагов, вжимаясь в тень между двумя плитами, и вот тогда увидел.

Две короткие черты крестом и третья, уводящая в сторону. Мой знак… Он резал его на границе света, на углу, на высоте моего пояса. Слишком заметно. И крест у него вышел с неправильным наклоном, а последний рез он повёл глубже, чем нужно, и черта, уводящая в сторону, легла ближе к перекрестью, чем я учил.

Рядом с ним остановился молодой.

– Что это? – спросил он.

– Приманка, – ответил худой, не отрываясь.

– Для кого?

– Один из Равновесия перед тем, как сломаться, всё твердил про охотника из своей школы. Говорил, тот ищет такие царапины и собирает по ним остальных.

– И ты поверил зверю?

Худой закончил последний рез и проверил знак пальцем.

– Я проверял его сам. Под конец он уже не понимал, что говорит, но это повторил трижды.

– Думаешь, охотник ещё жив?

– Если умнее этих, то жив. Если увидит знак – остановится. А мне интересно, что он сделает дальше.

Худой вытер лезвие о штанину и отошёл.

Сжал кулак и прикусил губу. Этот шалхов выродок говорил обо мне, и поймать он меня хочет, потому что ему… интересно?

Проверил его источник ещё раз. Узел первой ступени. Пока не знаю как… но он ответит за то, что пытал моих ребят. Внутри поднялась такая злость, какую я не чувствовал со встречи с Сейной.

Керс… Худой пытал его сам, а теперь использовал вырванные из него слова, чтобы поймать меня и моих ребят. Керс не был мне другом. Торговался до последнего и вошёл в группу только через клятву. Но до конца экзамена он стал одним из моих.

Посмотрел ещё раз на знак, который худой вырезал с ошибкой. Сделал ли он это сам, потому что резал со слов, или Керс отдал им знак неправильно нарочно, чтобы тот, кто увидит, сразу понял, что это не наше, я не знал. Хотел бы думать второе.

Вернулся к Тавру другой дорогой. Он сидел в расселине ровно там, где я его оставил и дышал уже без хрипа. Вода с одежды уже не текла, но ткань оставалась мокрой, а лицо перестало быть серым.

– Ну? – выдохнул он.

Рассказал ему только то, что было нужно для дела. Вторая группа ещё не пришла, и её ждут до рассвета. Их пятнадцать. Двое из пятнадцати не Ростки. Прямой бой невозможен ни в каком виде.

– И что мы тогда можем? – спросил он.

– Нам нужен живой человек, который расскажет, что происходит и куда их везут.

Тавр помолчал.

– Из этих?

– Из них.

– Ты сказал, их пятнадцать.

– Поэтому брать будем того, кто отойдёт один.

– А зачем ему отходить?

Вот тут я и объяснил ему свой план.

– Что? – открыл рот Тавр. – Ты хочешь сделать меня шмыгом для зверя побольше?

Кивнул.

– А если мы не справимся? – спросил Тавр. – Он меня убьёт. Или не он, так остальные.

– Если всё пойдёт как надо, до тебя он не дойдёт. Если нет – получишь сигнал и уйдёшь под камень.

– Тебе легко говорить, – опустил голову Тавр. – Это не ты своей шкурой рискуешь.

– Я буду ближе к нему, чем ты.

Тавр поджал губы.

– А если он вообще не пойдёт?

– Проверим, – пожал я плечами. – Если так… тогда ничего не произойдёт. Проверим и вернёмся. Других идей у меня нет.

– Почему ты решил, что отправят молодого?

– Весь вечер он таскал за остальными, получал окрики и делал грязную работу. В любой группе новичка первым отправляют туда, где остальные не хотят напрягаться. Если рядом появится одна метка, скорее всего, погонят его.

– Скорее всего? – возмутился сын дружины. – Скорее всего… и на это я должен поставить свою жизнь?

– Я не уверен. Если выйдет другой или их будет больше одного… отменяем всё.

– И как я это пойму?

– Стук камня о камень. Четыре раза. Я буду сзади и увижу, кто пошёл за тобой. Услышишь – и сразу прячешься за камень. Уходишь вот сюда, тут тебя не почувствуют и не найдут.

– А если их будет двое или трое? А если сначала пойдёт один, а через время ещё кто-то? – никак не унимался сын дружины.

– Четыре удара камня о камень, – повторил я.

Место выбирал долго, придирчиво, потому что от него зависело всё. Нашёл ломаный проход примерно в сотне шагов от площадки, за двумя низкими изломами кладки. Несколько низких обломков вразброс, ни одной сплошной стены выше моего роста, песка почти нет. От лагеря туда вёл один удобный путь, и человек, идущий на метку, двинулся бы именно по нему, потому что остальное надо обходить.

С левой стороны от прохода лежала груда битой кладки, а за ней открывался второй путь, по которому Тавр отойдёт, если всё повернётся не так. А между удобным путём и грудой была тень, в которой помещался я.

Провёл его по обоим маршрутам ногами, дважды, и заставил повторить вслух. Пока отрабатывали путь, держались под краем наваленной кладки. На открытое место Тавр должен выйти только один раз – только когда всё будет готово.

Потом объяснил остальное.

– Выходишь из-под камня вот сюда. Стоишь. Не прячешься, но и не машешь руками.

– Просто стоять?

– Двигаться. Неровно, будто тебя ведёт. Тебя и правда ведёт, так что ничего изображать не надо, только не переигрывай. Полностью обмякшего они заподозрят быстрее, чем шатающегося.

– Понял.

– Когда появится человек, отходишь вот сюда, по этому проходу. Медленно. Оглядываешься, но не бежишь.

– Я боюсь, – сообщил он вдруг.

– Правильно.

– Ты не должен сейчас сказать, что всё будет нормально?

– Не должен. – Глянул на него. – Тебе не нужно быть храбрым. Тебе нужно сделать ровно то, что я сказал, и ровно в том порядке.

Он подумал и кивнул.

– И последнее. В драку не лезешь ни при каких условиях. Ни если он меня достанет, ни если я упаду. Уходишь под камень. Если со стороны лагеря поднимается шум – бежишь по второму пути.

– А ты?

– Останусь здесь, – поморщился.

– Один? – поджал губу Тавр.

– Если у меня не получится, подбежав вдвоём, мы ничего уже не исправим. Только попадёмся оба.

Тавр долго смотрел на меня, затем тихо положил ладонь на плечо.

– Безумец.

– Начали.

Сын дружины вышел из-под камня, когда обе луны стояли высоко. Он двинулся, как я показал, и двинулся неплохо, потому что шатало его по-настоящему.

В лагере ничего не изменилось. Отсчитал двадцать пульсаций. Тридцать. Пятьдесят. Ничего. Внутри у меня поднималось то поганое чувство, которое приходит, когда план не работает, а отменить его уже нельзя.

На семидесятой пульсации разговор у костра оборвался. Худой поднялся возле второй повозки и вышел на край света. Лица отсюда было не разглядеть, но весь его силуэт повернулся точно в нашу сторону.

– Ещё одна метка рядом, – сказал Худой.

– Где?

– Восточнее. Недалеко.

– И плевать, – отмахнулся кто-то у костра. – Пешие группы подберут.

– Она слишком близко, чтобы я отказался. – спокойно ответил Худой. – Я не оставляю живые метки рядом со стоянкой.

– И что же это за идиот из школы, которому не спится?

– Плевать, раз решил ползать по руинам ночью… значит, он слаб или испуган, а может, и то, и другое. Лёгкая добыча.

У костра завозились. Худой обернулся к костру и нашёл глазами молодого.

– Пойдёшь ты.

Парень поднялся не сразу.

– Один?

– Там один слабый и перепуганный ученик.

– А если дёрнется?

– Режь ноги. В грудь не бей.

Худой вытащил из-за спины небольшой жёсткий футляр, перетянутый двумя ремешками, и бросил молодому ноги. Тот поймал его не сразу, футляр ударился о камень и лёг на бок.

– Безрукий! – рявкнул другой сектант.

– Кольцо не испорть, – продолжил худой. – Сделаешь сам. Вернёшься с готовой пилюлей – получишь долю.

От костра засмеялись.

– Вернётся он…

– Сначала пусть поймает.

Молодой нагнулся за футляром. Кто-то кинул ему следом моток ремня. Он сунул футляр за пояс, перекинул ремень через плечо и двинулся в темноту.

Один. Сердце у меня застучало, пока я следил за ним, а в голове только одна мысль – «лишь бы за ним никто не пошёл». Десять пульсаций, двадцать. Молодой двигался к нам.

Тавр играл небезупречно. Хромал он по-настоящему и шатался по-настоящему, а вот обернулся один раз слишком резко, и меня от этого разворота продрало холодом. Сектант в тот момент смотрел себе под ноги, обходя россыпь камня, и не заметил. Тавр вспомнил приказ и снова замедлился.

Молодой сначала шёл осторожно. Он останавливался, слушал, обходил обломки и один раз присел у прохода и что-то разглядывал на камне.

Он почувствовал метку. Понял это по тому, как он переменился. Плечи опустились, шаг удлинился, и голову он повернул прямо туда, где стоял Тавр. Дальше он увидел силуэт. И всё, что было в нём от осторожности, вытекло за три вдоха.

Перед ним стоял слабый полусонный мальчишка, который еле держится на ногах и уходит от него, спотыкаясь. Такого берут одной рукой.

Он ускорился и перестал слушать. Ни разу не проверил спину. До меня оставалось пять шагов. Копьё я оставил в месте, где прятался Тавр, оно мне сейчас не нужно. Сжал сектантский нож в руке и задержал дыхание.

Мыслей у меня почти не осталось. Всё, что нужно, я решил заранее. Первым делом рот, потому что крик отсюда до костров дойдёт. Потом нога. Не убивать, а сложить, чтобы не убежал и не устоял. Потом вниз, вместе с ним, и держать.

Молодой прошёл мимо меня. До Тавра оставалось совсем немного.

Рваный шаг выбросил меня из темноты.

* * *

Теперь уже Рейланд охотиться… Посмотрим, что у них выйдет с Тавром и что они узнают. Следующая глава 10 сентября. 2 главы вышли очень большими: одна почти на 40К знаков, а вторая 40К.

* * *

Глава 8

Рваный шаг не даёт вспышки источника и метки. Со стороны это просто человек, который сместился быстрее, чем должен был. Не хотелось, чтобы сектанты вдруг поняли, что тут не один ученик, за которым послали своего.

Моя левая рука легла ему на лицо. Ладонь на рот, пальцы под челюсть, и я тут же потянул голову вбок и назад, разрывая опору. Носком ударил под колено. Нога у него сложилась туда, куда я её отправил.

Дальше мы падали вместе, и вот это была самая опасная часть, потому что человек, роняющий другого человека на камень, слышен за полсотни шагов. Довернул его в воздухе, подставил бедро под лопатки и принял вес на себя. В спине отозвалось всё, что я собрал за трое суток. Стерпел.

Легли почти без звука.

Правое предплечье прижал коленом сразу, потому что рука у него уже уходила к поясу, где висел нож. Не успел. Левой я держал ему лицо, и он дышал мне в ладонь горячо и часто.

Мой новый нож лёг ему под челюсть плашмя. Парень задёргался, но не как испуганный, а как тот, кого учили: попробовал завести локоть, потом качнул тазом, чтобы сбросить меня набок. Не вышло. Тогда он потянулся внутрь, и я это почувствовал раньше, чем он успел собрать хоть что-нибудь. Источник у него шевельнулся и повёл силу вверх.

Наклонился к самому уху.

– Поднимешь технику, нож войдёт раньше.

Повернул лезвие и придавил. Не резал, только дал коже понять, где край. Движение внутри него оборвалось. Он замер весь, до пальцев, и я почувствовал ладонью, как у него дрожит челюсть.

Слушал я при этом не его, а лагерь. Оттуда доносилось то же, что и раньше. Кто-то невнятно спорил о долях. Гар фыркнул и переступил, наросты сели на плиту глухо. Никто не поднялся, никто не окликнул. Значит, ни падения, ни возни они не разобрали, а метки у них по-прежнему две, и обе на месте.

Только тогда я позволил себе выдохнуть.

– Тавр, – произнёс я в темноту вполголоса.

Он не обернулся. Сын дружины продолжал уходить по проходу, шатаясь и припадая на ногу, потому что я велел ему уходить и не возвращаться самому. Команды он в последние сутки выполнял с болезненной точностью.

– Тавр.

Ничего.

– Тавр!

Только тогда до него дошло.

Он развернулся и постоял. Понять его можно было. Мгновение назад за ним по камню двигался охотник, а теперь охотник лежал лицом в камень, и на нём сидел я.

Тавр подобрал своё копьё и вернулся быстрее, чем я ожидал.

– Ремень, – сказал я. – Руки сначала.

Ремень мы взяли его же, тот, что ему кинули у костра. Кисти я свёл за спину и затянул так, чтобы пальцы не дотягивались друг до друга. Потом отдельно перехватил выше локтей, стянув их к позвоночнику, потому что со связанными кистями человек ещё способен провернуться и ударить корпусом, а с перехваченными локтями уже нет. Ноги связал третьим куском, у щиколоток и под коленями.

Тряпку из его же мешочка скатал и втолкнул между зубов, а поверх пустил вторую полосу и завязал на затылке.

Сухожилия я не резал, хотя рука тянулась. Он нужен был живым и способным говорить. К тому же кровь пахнет и течёт, а привлекать сюда ещё и тварь мне не хотелось.

Обыскал я его быстро. Короткий нож в ножнах на поясе. Жёсткий футляр, перетянутый двумя ремешками, за поясом сзади; на его внешней петле висел маленький пузырёк. А в самом поясе, изнутри, под швом, прощупалось что-то тонкое и плотное.

Сначала уйти. Поднял его за плечи. Тавр взялся за ноги, и я видел, как он перекладывает тяжесть на левую руку и подставляет корпус, потому что правая держала слабо. Волочить пленника нельзя: борозда по песку остаётся такая, что её потом увидят, если вдруг сюда кто-то решит заглянуть. Было бы куда проще, если бы я мог опустить сектантский скрывающий глиф и чувствовать тех, кто приближается. Но я не хочу, чтобы они почувствовали лишнюю метку, тогда они точно отправят ему подкрепление.

Отнесли шагов на двадцать пять, вбок и вниз, туда, где основание какого-то дома вывалилось из земли углом, а сверху на него наклонно легла плита.

Место я выбирал не по укрытию, вернее, не только по нему. Со стороны лагеря нас закрывал излом кладки, шёпот здесь глох, песка почти не было, и уйти отсюда можно было двумя путями.

Но главное было в другом. Камня над нами лежало ровно столько, чтобы прикрыть от взгляда, и ни на палец больше. Худой у костра должен был по-прежнему чувствовать две метки рядом: парня, который делает свою работу, и Тавра, над которым он её делает. Стоило нам залезть под настоящую толщу, и точки погасли бы обе разом. Тогда у меня осталось бы пульсаций двести.

Парня уложил на бок, чтобы он не захлебнулся собственным кляпом. Тавр присел ему в изголовье и упёр наконечник копья туда, где шея переходит в плечо.

Разговаривать я принялся не сразу. Сначала прислушался ещё раз, вытянув слух в сторону огня. У костра засмеялись. Скрипнуло колесо, но не под грузом, а от того, что кто-то на него облокотился. Ровно то же самое, что было пульсаций триста назад.

Хорошо.

Присел перед сектантом и вытянул внутренний валик кляпа наполовину, не ослабляя полосу, стягивавшую челюсть. Теперь слова можно было разобрать, но любой резкий звук превращался в глухое мычание.

Разглядел его вблизи впервые.

Лет восемнадцать, может, девятнадцать. Лицо узкое, с редкой щетиной, которая ещё не решила, борода она или нет. Ссадина на скуле, свежая. Ростом он был с меня, а в плечах уже, и руки у него были не как у охотника, а как у человека, который таскает чужое и подаёт.

Нож я держал под его челюстью и убирать не собирался.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– М-м-м-ел-л-т… – процедил сектант.

– Слушай сюда, Мелт, – произнёс я шёпотом. – Говори тихо. Заорёшь – мой друг проткнёт тебя раньше, чем они услышат. Потянешься к источнику – я вскрою тебе горло. Соврёшь – и мы вернёмся к тому же вопросу, но уже с твоей ногой в руках.

Он поглядел мимо меня, туда, где через излом кладки едва пробивалось рыжее. Видимо, ждал, что за ним кто-то пойдёт, вот только через пятьдесят пульсаций было по-прежнему тихо.

Я дал ему это время, чтобы он всё понял. Мелт сглотнул и тут же дёрнулся, потому что лезвие ему помешало, и от этого движения в глазах у него что-то переменилось окончательно.

– Сколько вас здесь? – спросил я на всякий случай.

– Пятнадцать.

Простой вопрос, чтобы проверить, будет ли он пытаться врать с самого начала.

– Считая тебя?

– Считая меня.

– Какие стадии возвышения самые большие среди вас?

Ещё один такой же вопрос. Мелт замялся на полвдоха, и Тавр за его спиной подал копьё вперёд. Наконечник вошёл в ткань.

– Двое Узлов, – выдохнул Мелт.

– Имена.

– Краст… он старший, и Хаск, его помощник.

Худой обрёл имя, и от этого у меня внутри что-то улеглось. Человек с именем меньше похож на стену.

– Кто из них за что отвечает?

– Краст ведёт. Дорогу знает он, где встать – тоже он. Всё, что не решается само, решает он.

– Хаск?

– Клетки. Гары. Это он рассчитал, сколько нужно Железного сна, чтобы вырубить сопляков…

Мелт облизнул губы, насколько ему позволила ткань. Тавр за его спиной шумно втянул воздух. Человек, который отмеряет Железный сон, ходит с ним же. Значит, у Хаска при себе есть запас, и запас этот он потратит на любого, кого понадобится усыпить второй раз.

– Сколько таких групп ходит по руинам?

– Несколько.

Тавр надавил без напоминания, и надавил хорошо: не проколол, а просто перенёс на древко вес, и Мелт выгнулся.

– Шесть! – просипел он. – Шесть…

– Все по пятнадцать?

– Нет. По-разному. Где двенадцать, где больше. Я не знаю.

Считал я, не отводя от него ножа. Пятнадцать я видел своими глазами, и весь вечер держал их за большую силу. Теперь выяснялось, что таких групп в этих руинах шесть.

– Это с теми, кто ходит своими ногами? – уточнил я.

– Нет, это только наши. Остальные – это Тихая Жатва. Сколько их, я не знаю.

Не меньше семи десятков сектантов… Шалха мне в братья! И это помимо зверей возвышения? Да тут ни одна дружина не выстоит, чего уж говорить об учениках школ на стадии Ростка. Закрыл глаза на мгновение, чтобы не показывать, как эта новость стала для меня неприятной. И тут мне словно по голове ударили.

– Что ты сказал? – спросил я, часто заморгав, потому что мне показалось, что послышалось.

Мелт моргнул.

– Что значит «наши»? И как это Тихая Жатва отдельно?

– Так мы не из Тихой Жатвы.

Вот тут я замолчал и не на пульсацию и не на две, а достаточно надолго, чтобы Тавр за его спиной успел спросить одними губами, что происходит, но я не ответил.

Метка на груди, холодная, узнающая другие такие же. Круг с зубцами, выжженный над источником. Кольцо из тёмного железа с осколком ядра посередине. Люди как материал, из которого выходит пилюля. Всё это я складывал в одно слово и ходил с ним, как с фонарём, и оно объясняло мне каждый труп. Выходило, что ошибся? Одни и те же метки и кольца могли принадлежать разным сектам…

– Тогда кто? – выговорил я.

– Пепельный Сев.

Тавр наклонился ниже.

– Чего?

– Пепельный Сев, – повторил Мелт громче, чем следовало, и осёкся сам.

Название я перекатил в голове дважды и не нашёл в памяти ничего. Ни Эстер, ни Севра, ни Варис, которые знали о городе больше меня, ни разу его не произносили. Про секты нам говорили одно: они есть, они делают пилюли из людей, они враги всякому возвышающемуся. Сколько их: одна, две или десять – никто не уточнял, а мы и не спрашивали.

– Тогда что здесь делает Жатва? – спросил я.

И вот здесь Мелт впервые заговорил не своим голосом. Он вложил в ответ такое презрение, которого сам бы не нажил за свои года. Я слышал под ним чужие слова, повторённые от кого-то.

– Отбросы они, – скривился он. – Лазят по деревням, поят детей настойками и ждут по несколько лет, пока один сосуд дозреет. Один сосуд, понимаешь? Несколько лет… а мы за одну ночь двадцать восемь взяли.

Мысли начали сталкиваться сами с собой. Время поджимало, а я хотел и так многое спросить, а теперь ещё больше. Тихая Жатва, Пепельный Сев… в руинах целых две секты, и они вместе? Тогда сколько вообще их?

– Вы с ними работаете?

– Что? – Мелт дёрнулся, и мой нож его немного порезал. – Мы с ними? Да это они нам прислуживают. Пожалели и взяли с собой на дело.

Сколько пафоса и гонора от сопляка. Выходит… а что, собственно говоря, выходит-то? Среди сект есть какая-то иерархия и структура? Голова начала болеть.

Тавр дёрнулся, и я поднял ладонь, останавливая его.

– Что значит «прислуживают»?

– За долю. Ходят тут группами и ловят одиночек или маленькие стаи. Потом должны всё отдать нам, а мы им только часть доли.

Моя рука сама дёрнулась, и я чуть не порезал Мелту горло. Выходит, те, кого я встретил в первые, та четвёрка – это была… Тихая Жатва. А те трое… они, выходит из Пепельного Сева? Но они говорили, что им ещё поделиться нужно, кого они имели в виду?

Какого шалха тут творится? Кто-то вообще в курсе о том, сколько тут сектантов в руинах? Потом! Заставил себя прекратить думать и раскладывать то, что услышал.

– Почему они вам… прислуживают?