Текст книги "Пустой II - 5 часть (СИ)"

Автор книги: Артемий Скабер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Убрал в Схрон и продолжил разбирать. Клинок в полторы ладони, узкий, с тёмным отливом, заточенный так, что край собирал свет ниткой. Рукоять обмотана шнуром достаточно умело. Мой школьный рядом с ним смотрелся деревяшкой.

Хорошая фляга из вываренной кожи, полная, с пробкой на шнурке. Взвесил на ладони и чуть не рассмеялся, потому что полдня назад сидел в темноте и шил себе мешок из четырёх шмыгов, тыкая иглой в палец.

Дальше была еда: полоски вяленого мяса, лепёшки в тряпице и мешочек соли. Пилюли, три штуки в отдельной коробочке, тёмные и шершавые. Повертел одну в пальцах. По виду восстановительная, из тех, что дают в школе после тяжёлых занятий. Вот только класть их себе в рот, я не спешил, даже если это они. Я не уверен, да и мне хватило тех сектантских пилюль, которые я уже проглотил.

Всё ушло в Схрон. Последнее я нашёл не в сумке. Пояс у него был широкий, кожаный, и я снял его, потому что ремни в руинах вещь полезная, а мой держался на честном слове. Стягивая, нащупал под пальцами шов, а там что-то вшито. Подпорол новым ножом. Внутри лежал шнур. Короткий, в два пальца длиной, и пепельного цвета, сплетённый втрое. На нём было три узла, и узлы шли не как попало, а через равные промежутки: один посередине и два по краям.

Знак Тихой Жатвы я знал слишком хорошо, тут было что-то другое. Решил забрать тоже, вдруг это какой-то артефакт, похожий на тот, что мне дал Эрхард? Или это условный знак, чтобы подтвердить, кто ты, как жетон на моей шее?

Уже собирался уходить, но решил ещё раз проверить сумку, после того спрятанного шнура. Продавил всё пальцами и обнаружил кое-что в кармане, который был зашит. Вспорол и достал. Сначала я решил, что это тряпка. Кусок выделанной кожи, мягкой, сложенной вчетверо, потёртой на сгибах до белизны. Развернул на колене и разгладил ладонью.

Сердце стукнуло так, что отдалось в горле. Карта, это была карта! Заставил себя сперва оглядеть улицу и только потом склонился над кожей. Работа старая. Линии выцвели и местами стёрлись, а чертил их кто-то умелый: улицы шли ровными нитями, кварталы заштрихованы, обрывы отмечены зубчиками. Вот только в руках у меня был кусок. Один край был рваным, обтрепавшимся и залоснившимся, и мне досталась четверть, а может, и меньше.

В нижней части шла двойная линия, и за ней ничего. Пусто. Край города, там, где кончается кладка. От края внутрь вели три широких хода, шире всех прочих улиц, и сходились они к одному месту, обведённому кругом. Внутри круга стояло что-то вроде площади.

Пальцы у меня похолодели. Три широких хода вели от края руин к одной площади. Не через завалы и узкие проходы, а по дорогам, которыми могли пройти люди с грузом, повозки или дружины.

Если место сбора выбирали так, чтобы до него сумели добраться ученики без карты, эта площадь подходила. Три дороги, край старого города и большой ориентир, который трудно пройти мимо. Вот только подходила – ещё не значит, что школой выбрана именно она. Место могло находиться у любого из трёх входов или вообще за пределами моего куска карты.

И даже если я угадал с площадью, оставалась проблема похуже: я не знал, где нахожусь относительно этой части.

Место на коже было чужим. Ни своей улицы, ни водосборника, ни того перекрёстка, где ночью лежал на галерее. Ориентиров хватало, вот только все они были такими, какими их видел человек, чертивший эту кожу, а с тех пор половина стен обвалилась.

Может, я стоял сейчас в двух сотнях шагов от края карты. А может, за её обрезанным краем, и тогда толку от неё как от чужой сумки. Провёл пальцем по трём широким ходам. Всё равно. Раньше у меня не было и этого. Я знал только, что кусок города лежит на боку холма, и шёл вверх по уклону, потому что вверх обычно приводит куда-нибудь. Теперь у меня был хотя бы вероятный ориентир: площадь у края руин и три дороги, способные к ней вывести.

Оставалось найти хотя бы одну широкую и понять, куда она ведёт. И вот тут я заметил ещё одно. По всей карте, там и тут, стояли пометки. Не части нарисованного изначально, а нанесённые позже, другой рукой и другой краской, тёмной и уже побуревшей.

Это же те самые три параллельные черты… Наклонился и пересчитал. Одиннадцать штук, по всему участку карты: у перекрёстков, у краёв кварталов, у обозначенных провалов. Выходит это… их стоянки, схроны, места передачи? Я не знал, но понятно одно – отмечены они заранее. На ночь я выбрал дворик, разглядел кострище и следы от ящиков и решил, что там сидели наблюдатели школы. Потом свалился в водосборник, увидел три черты, отметил себе, что ходами кто-то пользуется, развёл огонь и лёг спать на одной из их точек…

Одиннадцать отметок только на этой части карты. Зачем они притащили ящики, и для чего им требуется столько подготовленных мест? Одной группе вряд ли понадобилась бы такая сложная и продуманная схема действий. Выходило, что сектантов здесь должно быть больше тех четверых, которых я видел вчера и этих троих, и прибыли они сюда не вчера. Посмотрел на сектанта ещё раз. Почему у них только кусок карты? Может у каждой группы есть своя часть территории в руинах, где они охотятся на учеников? Возможно…

Поднялся с колен и оглядел улицу с проломами, крошку по песку и то, что осталось от двоих. Уходил я оттуда быстро и по земле, не касаясь стен. Дважды останавливался и клал ладонь на кладку, слушая камень, и оба раза ничего не находил.

Прошёл тысячу двести шагов, свернул трижды, забрался вверх по уклону и вышел туда, где улицы расширились, а дома осели до одного уровня. Тут было светло и просторно, и после узких проходов я дышал полной грудью. Сел за обломком стены и взялся за проверку по новому правилу. Открыть сектантскую метку на один счёт, тут же закрыть и сместиться. Так быстро они не должны меня почувствовать, для них все ученики пульсируют постоянно.

Сосредоточился, нужно успеть за такой короткий промежуток времени. Отпустил глиф. Досчитать я не успел: метка сама вылетела вверх, дорвавшись, и я придавил её обратно, и на всё ушло меньше вдоха. Очень непросто, так ещё и энергии на такой способ тратится очень много. Но мне хватило. Пусто в трёх сторонах и одна точка слева и впереди, шагов сто, может, чуть больше.

Сидел за камнем, держал глиф прижатым, и внутри колотилось. Одна. Ночью на перекрёстке их было четверо, утром за мной шли трое. Обычно они ходят группами. Значит, впереди скорее помеченный ученик. Или тот самый сектант седьмой ступени, который бросил двоих и ушёл с перекрёстка.

Придавил радость, которая полезла раньше времени. Проверять буду глазами. Обходил широко, по дуге, чтобы выйти не спереди, а сбоку. Через полторы сотни шагов нашёл след. Отпечаток был глубокий. Не просто чёткий, а продавленный, с тяжёлой пяткой, и носок разворачивало наружу. Тот, кто его оставил, вбивал ногу в песок, будто под ним не руины.

Присел и провёл пальцами. Встал и надавил ногой на песок и сравнил. Твёрдая школьная подошва с рантом. Двинулся по цепочке дальше.

Кто-то очень плохо двигался и даже не прятался. Дважды топтался на месте. Один раз, судя по отпечатку ладони и коленей, падал. В одном месте на песке нашлось тёмное. Присел и потрогал. Кровь. Дальше след повело вбок, и он привалился к стене плечом, потому что на кладке остался смазанный след с налипшим песком.

Вдруг это кто-то из ребят? Уже шагнул дальше, как сдержался, мало ли кто ходит по этим руинам в школьной обуви? У всех Стеблей такая. Прошёл ещё двести шагов и нашёл то, что решило вопрос. Борозда от древка. Полоса по песку шагов на пять, там, где человек волок копьё, потому что нести на весу уже не мог. Рядом отпечаток из тех, что оставляет держащий копьё в левой руке.

Из двух групп сектантов, что мне попались… ни у кого не было копья. Сел на корточки и позволил себе улыбнуться. Пока всё указывало на сына дружины.

След привёл к развалинам дома, у которого уцелел угол и часть стены. За углом всё было вытоптано. Не аккуратно, а грубо: человек ходил тут кругами, садился, поднимался, снова ходил.

Остановился шагах в тридцати, за грудой камня, и оглядел место как следует. Убежище выбрано скверно. Один вход, сверху нависает край перекрытия. Тот, кто там сидит, не видит ничего, что подходит с двух сторон.

Открыл рот, чтобы окликнуть и закрыл, пригнулся и двинулся ближе, обходя открытое место, и в этот момент из-за угла ударил голос.

– Стой где стоишь!

Голос был сорванный, хриплый и злой, и я узнал бы его из тысячи, потому что этот голос орал мне в ухо каждый день несколько месяцев.

– Тавр? – ответил я и почувствовал, как с плеч что-то упало.

Тишина.

– Нас тут много! – заорал он. – Слышишь⁈ Много! Пятеро! Нет, семеро и двое с луками!

Прикрыл глаза и выдохнул. Врёт он всегда одинаково: слишком подробно.

– Тавр. Это Рейланд.

– Заткнись!

Что-то грохнуло за углом, будто он опрокинул камень.

– Заткнись! – Голос сорвался совсем. – Не смей! Не смей его голосом!

Вот теперь я понял, и от этого понимания внутри у меня похолодело.

– Тавр, послушай…

– Он уже так делал! – заорал он. – Ночью! Варисом звал! А потом… а потом…

Голос захлебнулся.

– Я не пойду! Слышишь⁈ Не пойду больше!

Шагнул вперёд, из-за груды, во весь рост, и поднял руки, чтобы он увидел, что копьё я держу опущенным.

– Гляди на меня, – сказал я громко и ровно. – Тавр. Я стою на открытом.

Из-за угла показалось лицо. Разглядел я его за одну пульсацию, и лучше бы не разглядывал. Губы у него потрескались и запеклись, и по нижней шла чёрная корка. Глаза ввалились так, что скулы торчали. Правую руку он держал прижатой к животу, и предплечье под рукавом было толще, чем должно быть.

– Ты не он, – замотал головой Тавр.

– Я – это я.

– Не он! – Голос у него сорвался в визг. – Рейланд бы… Рейланд бы не пришёл! Потому что… потому что… мёртв.

Левая рука у него дёрнулась к поясу.

– Тавр!

– Не подходи!

Нож вышел из ножен, и рука ушла в замах. Клинок летел в меня.

Глава 5

Вот только вышел он криво. Я сместился на полшага, и нож прошёл мимо плеча, стукнул о кладку за спиной и утонул в песке. Моё копьё осталось опущенным. Поднимать его я не собирался, потому что стоило показать Тавру острое, и он полез бы на меня в ту же пульсацию.

– Промазал, – сказал я спокойно.

– Уйди!

Голос у него сорвался на последней букве и ушёл в хрип. Он держался за угол стены левой ладонью, и пальцы у него на кладке подрагивали. Правую руку прижимал к животу, локтем внутрь.

– Тавр, послушай.

– Не слушаю!

Отступил на шаг, чтобы между нами прибавилось расстояния, и опустился на корточки. С человеком, который сидит, труднее драться. Надеюсь, что он перестанет видеть во мне угрозу, даже если голова всё ещё продолжает орать.

Он это заметил и сбился.

– Чего сел?

– Разговариваю.

– Он тоже разговаривал!

Кладка у него под ладонью хрустнула, посыпалась крошка.

– Всю ночь звал. Варисом. Потом тобой.

Хотелось назвать его набитым дураком, но я сдержался. Спорить с человеком, который уже решил, что перед ним тварь… бесполезно. Любое моё слово он повернёт в пользу собственного страха. Значит, нужны не слова, а проверка.

– Хорошо, – согласился я. – Разберём это. Положи ладонь на камень.

– Что?

– Ладонь на стену, как я учил.

Он не двинулся, только глаза сузились.

– Зачем?

– Затем, что когда она рядом, звук пропадает. Весь. Ветер, осыпь, собственное дыхание. Ты это слышал?

Тавр моргнул.

– И ещё, кое-что. Она давит источником, когда заходит. Твой Росток сожмётся сам, ты его не удержишь. Слушай.

Он всё-таки положил ладонь. Постоял, прижимаясь щекой к кладке, и по его лицу прошло что-то.

Наверху ровно тянуло ветром. Где-то за домами сыпалась струйка песка. В соседнем квартале коротко крикнула птица, обычная, мелкая, из тех, что живут в проломах.

Мир звучал.

– Тавр… – выдохнул я. – Зверь копирует голос, но не облик.

– Чушь! – выставил он копьё вперёд.

Не вышло. Жаль. Значит, одной проверки оказалось мало. Придётся ломать не сам страх, а то, на чём он держится.

– Она бы уже напала, – положил я. – А я тут сижу на открытом с той пульсации, как тебя нашёл. Если бы я был ей, то, наверное, бы не говорил так много и так связанно. Она же только тебя звала.

Тавр не убрал ладонь и не ответил.

– Ты думаешь, она берёт голоса тех, кого забрала. Так тебе сказали? – решил я кое-что проверить.

– Так и есть! – Он оттолкнулся от стены. – Варис звал! А потом… потом ты. И если она тобой говорит, значит…

Он не договорил.

– Значит, я мёртв, – закончил за него. – Понимаю, откуда взялось, но это не правда.

– Не ври мне.

– Первый раз она позвала меня голосом моей матери.

Тавр замер.

Ветер прошёл поверху и утих. Он глядел на меня и ждал продолжения, а я тянул паузу нарочно, чтобы до него наконец дошло.

– Мою мать никто не забирал, – сказал я. – Она много лет назад, за сотни километров отсюда, и голоса её тут никто не слышал. И я его пять лет не слышал.

– Тогда откуда…

– Из моей головы.

Он открыл рот. Закрыл.

– Она лезет не к мёртвым, – сказал я, – а к живому. Стоит ей подобраться к тебе достаточно близко, как она достаёт из тебя тот голос, на который ты откликнешься быстрее всего. Не самый громкий и не самый недавний, а самый дорогой.

Тавр сполз спиной по стене и уселся в песок. Правую руку он так и держал прижатой.

– То есть Варис…

– Может быть жив. Я говорю, что её зов ничего о нём не сообщает. Ни хорошего, ни плохого. Она вытащила его из тебя, потому что ты по нему скучал.

Он опустил голову. Плечи у него дёрнулись один раз, коротко, и он их придавил.

– Я его уже похоронил, – выговорил он в колени. – И тебя.

– И меня, – согласился я. – А потом я вышел из-за камня, и ты решил, что это она.

– А как я должен был решить⁈

Он вскинулся, и злость у него вышла жалкая, потому что голоса на неё не хватило.

– Правильно решил, – сказал я. – Не спорю. Вот только твоя осторожность оказалась чрезмерной.

Он уставился на меня, будто ожидал совсем другого.

– Только у неё есть слабое место, и ты его сам нашёл, не поняв, – продолжил я. – Она вытаскивает из твоей головы готовое. Голос, слова, воспоминание, чужую рану. Но то, чего ты сам ещё не сложил, ей взять неоткуда.

Тут я немного приврал. Я не знал, умеет ли Плакальщик думать над тем, что вытаскивает, но мне сейчас требовалась не правда до последней крошки. Мне необходимо заставить Тавра усомниться.

До него дошло не сразу. Потом он поднял лицо.

– Значит, спрашивать надо…

– Не о том, что ты знаешь. О том, до чего мог бы додуматься, но не додумался.

– И что это?

– Ответь сначала. Почему Гарст рассказал всё мне, а не тебе?

Тавр нахмурился.

– Потому что он меня ненавидит.

– Нет. Если бы хотел только отвадить тебя от Стражи, сказал бы сам. Он отправил меня, потому что знал: от него ты услышишь угрозу, а не правду. Решишь, что он опять пытается загнать тебя в дружину.

Тавр перестал дышать.

– Он так и сказал мне у стены в Нижнем Клине: «Объясни ему, где его место. Скажешь ты, а не я». И не потому, что не мог, он знал, что ты ему не поверишь.

– Я мог сам до этого додуматься, – выговорил Тавр.

– Мог, но не додумался. И Плакальщик, похоже, тоже. Он достал из тебя голос Вариса, его раненый бок и мой голос. Всё готовое. А сложить одно с другим не попробовал.

Тавр долго смотрел на меня.

– Это ничего не доказывает.

– Не доказывает, – согласился я. – Но мир вокруг звучит, твой источник не сжимается, я перед тобой и даю тебе ответ, которого в твоей голове не было в готовом виде. Если этого мало… Выживем – спросишь у Гарста.

Тишина продержалась долго. Потом он завалился набок, упёрся здоровой ладонью в песок и остался так стоять на трёх точках, свесив голову, и я услышал, как у него в горле что-то дважды щёлкнуло.

Подошёл, присел рядом и положил руку ему на загривок. Он вцепился мне в предплечье и держал крепко, как держатся за древко, когда падают.

– Ты живой, – сказал он куда-то в песок.

– Живой…

Первое, что я проделал, когда он смог подняться, – это увёл его оттуда. Место он выбрал скверно. Даже сектанты, которые не умеют читать след, наткнулись бы на такое случайно, а Плакальщику там и заходить не пришлось бы: подошёл поверху и снял.

– Тут нельзя, – сказал я.

– Я тут уже много часов.

– Тебе везло несколько часов.

Он хотел возразить, поглядел на свои следы, петлявшие вокруг угла, и промолчал.

– А где?… – кивнул я на парня.

– Мешок? – криво улыбнулся Тавр. – Потерял.

– Понятно, – хмыкнул. – Теперь понятно, почему он такой.

Копьё он поднял левой и понёс, упирая пяткой в землю на каждом втором шаге. Нож я вытащил из песка и вернул ему. Шли медленно. Триста шагов вверх по улице, потом вбок через пролом, потом вдоль внутренней стороны кладки, где песок сменялся плитой и след не держался.

Он дышал ртом и запинался о ровное.

Место нашлось на четвёртой попытке. Угол дома, сложившийся внутрь так, что кусок перекрытия лёг на две стены наискось. Вход узкий; сбоку – второй лаз между кладкой и завалом; впереди – открытый двор шагов на двадцать, весь в битом камне, по которому тихо не пройти. Сверху нависало сплошным куском, а не козырьком, из-под которого удобно бить.

Обошёл двор по краю, наметил, куда уходить, и только после этого затащил Тавра внутрь.

Он опустился на камень и вытянул ноги.

– Всё, – выдохнул.

– Не всё. Сядь ровно, дай руку.

Рука была скверная. Рукав я разрезал ножом сектанта. Предплечье раздуло от локтя до запястья, кожа блестела и на ощупь горела так, что ладонь отдёргивалась сама. По внутренней стороне шёл длинный след – ссадина, забитая песком, и вокруг неё кожа побагровела и уплотнилась.

Прощупал кость. Тавр зашипел и дёрнулся, но не заорал, а это уже говорило о многом.

– Кость целая, – произнёс я.

– Она сломана.

Он глядел на своё предплечье с таким отвращением, будто оно ему не принадлежало.

– Ты полз по камню, содрал кожу и не промыл, – продолжил я, разбирая мешок. – Потом таскал копьё и падал. Оно воспалилось, и опухоль давит на всё остальное. Отсюда и то, что пальцы не работают.

– И что теперь?

– Промою, вычищу и замотаю. Скоро опухоль спадёт и ты ею сможешь держать.

Он выдохнул медленно, и по лицу у него прошло облегчение такое очевидное, что смотреть на него было неловко.

Воду я тратил щедро. Промывал долго, выковыривая песчинки ногтем, и Тавр всё это время глядел в стену и считал что-то одними губами. Потом полез в свой мешок за мазью и вытащил всё, что было на палец. Хватило на треть ссадины. Вторая коробочка лежала в Схроне, и она была сектантская. Другого варианта нет.

Сделал вид, что снова полез в мешок, а сам коснулся метки на щиколотке. Коробка появилась в руке. Ещё раз открыл и понюхал. Пахло правильно.

– Что это? – спросил Тавр.

– Мазь.

– У тебя же кончилась.

– Это не моя.

Он открыл рот, чтобы уточнить, и я его перебил:

– Сиди.

Размотал своё бедро. Рана под тряпкой выглядела лучше. Зачерпнул чужой мази на кончик пальца и провёл ею полосу длиной в палец по самому краю, там, где кожа целая.

Потом я сел и принялся ждать.

Тавр наблюдал за мной молча, и по нему было видно, что он понимает, чего именно я жду.

Жжения не пришло. Онемения не пришло. Кожа под мазью нагрелась ровно и приятно, точно так же, как нагревалась от школьной, и через сотню пульсаций тянущая боль по краю раны ослабла.

– Сколько ты будешь ждать? – не выдержал он.

– Сколько нужно.

– Это сколько?

– Двести девяносто девять.

Он засопел, но замолчал.

После трёхсот пульсаций ничего не произошло. Взял коробочку и принялся за его руку, накладывая толсто, не жалея, потому что жалеть в его случае вышло бы дороже.

– Откуда она? – спросил Тавр, когда я замотал.

– С мёртвого сектанта.

Ладонь у него дёрнулась под моей.

– Ты снял мазь с сектанта… и намазал сначала себе, а потом мне?

– Именно в таком порядке.

Он смотрел на меня долго и как-то по-новому.

– Ты безумный.

– Я осторожный. Безумный был бы, если бы намазал сразу тебя.

Пить он попросил не сразу, а когда я закончил с рукой, и попросил так, будто стеснялся. Достал из мешка свою новую флягу и протянул ему. Тавр взял, повертел и уставился на неё. Мех получился уродливый. Четыре шкурки, сшитые внахлёст кривыми стежками, вывернутые швом внутрь, горловина из скрученного лоскута, а сверху приделано срезанное горло треснувшей фляги с пробкой на честном слове.

– Это что?

– Фляга, а внутри вода.

– Это шкура.

– Четыре, если точнее.

Он поднёс мех к лицу, понюхал и скривился.

– Оно воняет.

– Жиром. Швы промазаны изнутри, иначе течёт.

– Ты сам это шил?

– Ночью, когда упал в водосборник.

Он пил долго, запрокинув голову, и кадык у него ходил так, что я забеспокоился за швы. Оторвался, вытер рот тыльной стороной ладони и уставился на мех ещё раз.

– Ты поймал четырёх зверьков, снял с них шкуры и сшил бурдюк?

– А перед этим съел их.

– Ночью. Под землёй. В темноте.

– Огонь у меня был.

Тавр помолчал.

– Я когда всё своё выпил, а потом потерял мешок… лизал росу с камня, – сообщил он. – С той стороны, что в тень уходит. По утрам её на ладонь набирается, если водить долго.

Вот это, кстати, было хорошо. Никто его этому не учил, во всяком случае не я. Дошёл сам.

– Правильно делал.

Он посветлел так явно, что мне сделалось стыдно за то, как редко я это говорю. Еду достал следом. Две с половиной лепёшки и полоски вяленого, всё, что оставалось в мешке.

– Ешь.

Тавр взял лепёшку, отломил половину, честно протянул мне обратно, а я мотнул головой. Он кивнул и приступил.

Дальше я на него не глядел, потому что занялся своим бедром, а когда обернулся, в тряпице не осталось ничего. Ни лепёшек, ни мяса, ни крошек. Тавр сидел с набитым ртом и глядел на пустую тряпицу с ужасом человека, который только что понял, что натворил.

– Я это… – Он проглотил. – Я не хотел. Оно само.

Прикрыл глаза и потёр виски здоровой рукой.

– Рейланд, я всё съел.

– Вижу.

– Я пойду. – Он завозился, подгребая под себя ноги. – Я пойду и добуду. Тут есть зверь, ты же поймал, я петлю поставлю, я…

– Сиди.

– Но я…

– Сиди, шалх тебя задери!

Он сел. Смотреть на него было почти больно. Крупный парень, сын главы дружины, сидел, вжав голову в плечи, и виновато шевелил губами.

– Ты долго не ел, ранен и испуган, – пожал я плечами. – Твоё тело взяло своё.

– Но у тебя теперь нет…

– Не переживай, у меня есть ещё.

Снова сделал вид, что полез в мешок и вытащил из схрона тряпицу с лепёшками, полоски вяленого и мешочек соли. Тавр глядел на это молча.

– Ты… – начал он и осёкся. – Это тоже с него?

– С него.

– И ты дал мне свою? А вдруг его какая-то испорченная.

Пожал плечами. Рассказывать он принялся сам, без просьбы, и рассказывал кусками, потому что дыхания на длинное у него не хватало.

– Выкинуло меня одного, – выдохнул он. – Совсем одного. Даже крика ничьего не слышал, ни твоего, ни Керса, никого. Стою и не понимаю, куда все делись. Ору. Дурак. Наорался и заткнулся.

Кивнул. Это я уже знал по себе.

– Потом вспомнил, что ты вбивал. Разбежаться, не орать, оставить знак, отойти и смотреть. Ну я и…

Он поморщился.

– Сначала я час просто ходил кругами. Не пошёл никуда. Как будто, если долго ходить по одному месту, кто-нибудь придёт.

– Пришёл бы.

– Ага.

Он глотнул из меха и вернул его мне пустой.

– Потом взялся делать по-твоему. Знак поставил, где выбросило, под выступом, ниже колена. Двинулся вдоль стен. Через каждые триста шагов ещё один. Четыре штуки за день поставил.

– Куда шёл?

– Вниз по уклону.

Тут я на него глянул иначе. Вода внизу, и это он вытащил из общих слов, сказанных мимоходом на тренировке. Голова у него работает, только включается позже ног, и я всегда это знал.

– Нашёл?

– Нет. – Он сплюнул. – Дважды натыкался на сухое. Жёлоба есть, воды нет.

– Значит, ты не там свернул. Жёлоб надо читать по уклону дна, а не по тому, куда он идёт.

– Вот теперь-то ты мне это говоришь.

– Теперь и говорю.

Он усмехнулся, и это была первая его усмешка за всё время.

– Дальше ночь, – продолжил он, и усмешка сползла. – Укрытие взял по ветру. Против, чтобы от меня не тянуло вниз по улице. Огонь не разводил, хотя хотелось до слёз. Лежал, слушал.

– И?

– И услышал.

Он замолчал надолго.

– Варис, – выговорил он наконец. – Варис звал. Не орал, а как он умеет, вполголоса, будто рядом присел. «Тавр, я здесь. У меня бок». И вот это про бок меня и достало, понимаешь? Он же бок держал всё время, после Керса. Он бы именно так и сказал.

Кожа у меня на загривке шевельнулась. Тварь взяла не просто голос. Она взяла деталь.

– Ты вышел.

– Вышел. – Он глядел в пол. – Побежал, как дурак, ещё и ответил ему. Проорал: иду!

– И тогда пропал звук.

Тавр вскинул голову.

– Пропал, – сказал он тише. – Весь. Я ору и себя не слышу. Стою посреди улицы и понимаю, что оглох. А потом сверху.

Он положил ладонь на затылок и подержал её там.

– Она меня не взяла только потому, что я споткнулся. Честно. Не увернулся, а зацепился носком и полетел мордой вперёд. Когти прошли по мешку. Сорвало со спины вместе с лямками, я даже не почувствовал, только рвануло и всё.

– Дальше.

– Копьё выставил. Она заходила ещё раз, и вот тут я успел. Ткнул вверх, попал во что-то, она заорала. Крик у неё…

Он передёрнулся.

– От её крика у меня в голове зазвенело так, что я на колени сел.

Знакомо.

– Я побежал. Упал два раза. Со второго раза скатился по осыпи и заполз в щель между плитами, там места было ровно на меня, ни повернуться, ни вылезти толком. Просидел почти до утра.

– И правильно.

– Как первой солнце появилось, вылез. – Он развёл здоровой рукой. – Мешка нет. Воды нет. Еды нет. Копьё есть, нож есть, рука не работает. И вокруг вот это всё было. Пошёл искать и нашёл знак.

Кровь у меня стукнула в ушах.

– Наш?

– Наш. Две черты крестом и третья в сторону. – Он поднял глаза. – Не мой. Я свои все помню, где ставил. Этот был чужой.

– Где?

– Далеко. Я оттуда сюда потом долго шёл. – Он повёл подбородком куда-то за стену, вбок и вверх. – Там улица широкая, шире всех, что я видел, и посередине яма. Знак на камне у ямы.

Пальцы у меня сами сжались на колене.

Широкая улица.

– Почему не остался там?

Он опустил голову.

– Потому что там кровь была. Много.

Дальше пришлось рассказывать мне, и сделал я это коротко. Поведал свою встречу с Плакальщиком. Он присвистнул.

– Потом её били люди из другой школы. Вырвали ей перья с края крыла, и вот от этого её повело куда сильнее, чем от моего мяса. – добавил я.

– Из другой школы?

Тут я и выложил ему остальное. Про то, что Древо проводит свой экзамен в этих же руинах, в это же время, и что их старшая, Айлет, отказалась отвечать даже на два вопроса. Про Рема, которого унесли живым. Про двоих, которых я нашёл утром у стены, с ровным разрезом через живот и с выжженной тканью на спине.

– А Керс? – перебил Тавр. – Что с ним?

– Мёртв. Источник из него вытащили.

Тавр провёл ладонью по лицу.

– Шалх… Я его ненавидел, но не настолько.

Рассказал про тупик, где он лежал. Про чёрный круг с зазубринами по краю, вдавленными внутрь.

– Погоди, – сказал он, когда я умолк. – Погоди. Круг – это что?

– Артефакт. Тёмное железное кольцо с зубцами внутрь и осколок ядра в середине. Его ставят на грудь, над источником, и вытягивают вверх. Источник превращается в пилюлю.

– Ты откуда это знаешь⁈

– Оттуда, что его однажды ставили на меня.

Он замер.

– Что?

– Тогда, Тавр, – усмехнулся, потому что иначе бы не выговорил. – Караван, что я сопровождал. Случилось это ночью в нише из камня. Человек с прямым носом объяснял мне, что страх и отчаяние делают источник плотнее, и потому лучше, когда сосуд всё понимает. Секта Тихая Жатва. Я его убил и выжил.

Тавр посмотрел на мою грудь, будто ожидал увидеть там старый отпечаток кольца, потом поднял глаза. На лице у него менялось столько всего сразу, что я не успевал за этим следить.

– Дела… – его взгляд немного помутнел. – Выходит, ты не рассказал тогда потому что…

– Чтобы не решили, что я как-то с ними связан. Хотя Ровэн знает, а вам не говорил…

– Чтобы мы лишнего не подумали, – закончил Тавр. – Тебя схватила секта, пыталась превратить в пилюлю, а ты выжил… Расскажи мне такое кто-нибудь другой – я бы не поверил. Но ты… Выходит, они здесь?

– Да, – кивнул я.

– Сколько?

– Не знаю. Я видел четверых ночью и троих утром. Утренняя тройка была другой группой. У одного из тех, кого я обобрал, лежала карта с одиннадцатью отметками по одному сектору. Значит, их больше, и пришли они не вчера.

Он вцепился пятернёй себе в волосы.

– А наблюдатели? Ровэн говорил, будут старшие ученики и дружина, и стража…

– Я их не встречал, – пожал плечами.

– Значит, они не наблюдают?

– Либо не наблюдают. Либо наблюдают и не вмешиваются. Либо их всех уже убили. Разницы для нас нет никакой.

Он выдохнул сквозь зубы.

– То есть помощи не будет.

– Скорее всего.

– Они готовились и использовали экзамен как… свою охоту? Нас и ту группу из школы Древа. Как так получилось?

Пожал плечами.

– Шалха мне в жёны. Звери, Сектанты… что ещё?

– Не знаю…

– Нас раскидало – это их рук дело? Но как они это сделали?

Дальше шло самое неприятное, и я тянул с этим ровно столько, сколько сумел.

– Есть ещё одно, и оно тебе не понравится.

– После секты меня уже мало чем удивишь.

– На нас метки.

Тавр моргнул.

– Чего?

– Сектантские метки. На тебе, на мне, на Варисе, на Бренне, на Одре. На людях Синары. На тех семерых из Древа, которых я видел.

Он поглядел на свою забинтованную руку так, будто метка могла сидеть на ней.

– Откуда ты…

– От них. – Врал я спокойно, потому что заготовил это заранее. – Я лежал в щели над улицей, а они стояли внизу и разговаривали. Один сказал другому, что чувствует троих. Потом сказал, что перестал чувствовать.

Это была правда. Целиком, до последнего слова, просто из неё выпало то, что я их чувствую.

– Метки, – повторил Тавр. – А проверка? Перед экзаменом? Нас же водили в белую палату, артефакт на грудь, «в норме, допуск есть».

– Вот там, я думаю, и поставили.

Он замолчал так надолго, что я успел перемотать бедро.

– Проверяли все четыре школы, – добавил я. – По решению Совета. Одр сказал.

– А он то откуда знает? – взлетел голос сына дружины.

– Долгая история, и она не моя, поэтому не расскажу.

– Метки… сектанты… экзамен… теперь я понимаю. – Тавр опустил голову и тут же вскинул. – Как избавиться?

– Никак.

– Совсем?

– Я не знаю способа. Может, он есть. Может, его знает Ровэн, или Севра, или тот, кто их ставил. Здесь, в руинах, у нас его нет.

Тавр опустил руки на колени.

– То есть я хожу огнём на груди?

– Мы оба… – поморщился я. – Все, кому они её оставили.

Про Сарна и то, что на нём её нет, говорить не стал, иначе моя история рассыпется. Интересно, по какому признаку они выбирали себе учеников?

– И они на эту метку идут?

– Да.

Он засмеялся, и смех вышел нехороший.

– Знаешь… – криво улыбнулся он, – я вот только понял, чем я хуже шмыга. Шмыг хоть в нору залезет и его не достанешь, да и не знаешь, где он, пока не запищит.