Текст книги "Пустой II - 5 часть (СИ)"

Автор книги: Артемий Скабер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Вот тут оно меня и накрыло, не сразу, а пока он говорил про нору. Мысль пришла такая, что во рту сделалось кисло.

Один человек с меткой – это точка, едва различимая даже с тридцати шагов, и то лишь потому, что камень съедает часть сигнала. Но двое, уже пятно, а шестеро, идущие кучей, читаются с пары сотен шагов, если не больше. С каждым новым своим… мы будем гореть ярче ровно на одного человека. Так ещё и враги ходят группами под стать нашим, и каждая моя находка притягивает к нам более крупный отряд.

Хуже всего, что я могу задавить глифом лишь свою метку, а чужие – нет, и значит, каждый, кого я найду, становится маяком, который я не в силах погасить.

Вот она, цена. С одной стороны – друзья, которых я могу попытаться спасти, и с другой – риск. И не только мой, но и каждого из них. Закрыл глаза и считал. У меня ещё этот день и трое суток. Если постараться, то я смогу избежать встречи с сектантами и, возможно, даже убить тварь. Получить ядро и пройти экзамен.

– Рейланд, – позвал меня Тавр. – Чего молчишь?

– Подожди, – ответил я тихо.

Бросить тех, кто стал своими? Нет… так я поступить не могу и дело тут не в благородстве. «Если я не защищаю, то что мне дорого, то я не стою ничего». – так говорил мой отец. И я с ним согласен. Жить дальше с мыслью и тяжестью, что мог, но испугался, не захотел или что не хватило сил?

Вопрос в том, как тут выжить с меткой, которую нельзя погасить. И у этого должно быть решение. Стоит только перестать думать о том, чего нельзя изменить, как обнаруживается то, что можно.

Единственное на что я могу повлиять – где и когда нас заметят.

– Тавр, – открыл я глаза.

– А?

– Собирать своих мы будем. Но по-другому, чем ты думаешь.

– Как это по-другому?

Он всё-таки не выдержал, и в голосе у него прорезалось знакомое упрямство.

– Так. – Присел напротив. – Если я прав насчёт меток, а я, скорее всего, прав, то они видят кучу лучше, чем одиночку. Куча громче. Значит, когда мы найдём Вариса и остальных, мы не будем таскаться толпой по открытому.

– А как?

– Идти будем врозь и на расстоянии. Сходиться только там, где над нами камень, потому что камень это глушит. Ночевать врозь. Двигаться по одному, а встречаться в назначенных местах.

Он поморщился.

– Это же неудобно.

– Смертельно неудобно. Зато вместо одного жирного пятна получается четыре тусклых, и на каждое надо идти отдельно.

– А если сектанты выйдут на кого-то из нас?

– Тогда остальные будут не в трёх шагах и не под ударом, а в стороне и сверху.

До него дошло, и он даже кивнул.

– То есть мы перестанем быть приманкой друг для друга.

– Да.

– А что делать с другой проблемой?

Я посмотрел на него.

– Звери… В группе у нас больше шансов против них, но меньше против сектантов и наоборот.

– Ты прав, – выдохнул. – Я же не сказал, что я придумал вообще всё. Пока только мысли про сектантов. Над остальным потом подумаю.

Карту я достал, когда солнца поднялись выше и в наше укрытие лёг косой свет. Развернул кожу на плоском камне и разгладил ладонью. Тавр наклонился над ней и разглядывал долго, поворачивая голову то так, то эдак.

– И что тут? – сказал он наконец.

– Улицы.

– Где?

Ткнул пальцем в тонкие нити, идущие через весь кусок.

– Вот эти линии. Кварталы заштрихованы. Зубчиками отмечены обрывы и провалы.

Он честно вгляделся ещё раз, и по лицу у него было видно, что для него это просто царапины на старой шкуре.

– А мы где?

– Не знаю.

– Как не знаешь? – Он поднял на меня глаза. – Ты же сказал, карта.

– Это карта другого участка руин. Где мы относительно неё, я не знаю.

– Тогда зачем она?

– На ней есть край города и три широкие дороги. Все сходятся к одной площади. Если школа выбирала место, которое можно найти без карты, оно должно выглядеть примерно так.

– Значит, идём туда?

– Сначала найдём хотя бы одну дорогу.

Тавр отодвинулся от карты и вытер ладонь о штанину, будто испачкался.

Дальше пришлось работать ногами, и работа эта была нудная. Вышли мы из укрытия, когда солнца прошли треть пути, и первое, что я проделал, это нашёл уклон. Остановились посреди улицы, и я велел Тавру глядеть вдоль.

– Куда ниже?

Он прищурился.

– Туда.

– Верно. Весь этот кусок лежит на боку холма. Значит, всё, что здесь когда-то текло, текло в одну сторону, и все жёлоба тоже.

Нашли жёлоб через двести шагов, поперёк улицы, забитый песком. Расчистил ладонью и заставил Тавра положить палец на дно.

– Чувствуешь наклон?

– Нет.

– Води вдоль. Медленно.

Он повозил и вдруг замер.

– Туда ниже. Чуть-чуть.

– Вот тебе и ответ, куда собирали воду. А куда собирали воду, там жили, и там стояло то, что важнее сараев.

Дальше искали высокое. Первую попытку я забраковал сразу, потому что на осыпь надо было лезть по кладке, а с его рукой и моей кистью это вышло бы смешно. Вторую тоже: подъём кончался ничем.

Третье нашлось через тысячу шагов. Дом осел так, что второй уровень его лёг наискось и упёрся в соседний, и по этому скату можно было подняться ногами, не касаясь стены руками.

Поднялись.

Наверху ветер ударил в лицо, и вокруг открылось далеко. Руины лежали внизу и уходили во все стороны, куда доставал глаз. Крыши, проломы, зубья стен, редкие деревья, торчащие прямо сквозь кладку. Кое-где поднимались башенные остатки, обломанные на разной высоте.

Тавр присвистнул:

– Какое большое.

Взялся за работу. Первым делом солнца: большое стояло выше и левее, меньшее отстало от него на ладонь. Отметил себе, куда падают тени от башенных остатков, потому что вечером это даст мне вторую точку и я пойму, как тени ходят.

Потом – крупные ориентиры. Обвал, который лежал широким языком через три квартала и был виден отовсюду. Башенный остаток с обломанной верхушкой, скошенной наискось, к востоку от нас. Второй башенный остаток, целее и толще, далеко и в стороне. Развилка, где улица расходилась надвое вокруг круглого здания.

И вот здесь, наконец, вышло то, ради чего я лез. От нашего склона вниз и вбок уходила полоса, которая не была улицей. Шире всех улиц вокруг раза в три. Прямая. С двумя рядами разрушенных стен по краям, поставленных ровно, а не как попало.

Я сжал пальцы на кладке.

– Тавр. Гляди, – позвал я его.

Он проследил за моей рукой.

– И чего?

– Широкая дорога.

Он открыл рот, закрыл и открыл снова.

– Такая, как на твоей коже?

– Возможно.

– То есть мы нашли!

– Мы нашли широкую дорогу, – придавил я. – Одну. Может, это одна из тех трёх. Может, четвёртая, которой на моём куске нет. Может, она вообще ведёт в другую сторону.

Тавр насупился.

– Ты всегда так.

– Как?

– Сначала хорошая новость, а следом несколько плохих…

– Потому что если я решу, что это оно, и мы двинемся, а это не оно, то мы потеряем день, а может и несколько. Подвергать нас риску, когда я не уверен… не хочу.

Он подумал и кивнул, хоть и неохотно.

Отметил себе направление дороги по башенному остатку со скошенной верхушкой, чтобы найти её потом снизу, где ничего не видно. Прикинул путь: спуститься, пройти три квартала вбок, обогнуть провал.

И только после этого повернулся к Тавру.

– Теперь твой знак. Где он?

Он показал подбородком.

Направление шло не туда. Совсем не туда: вбок и выше, почти поперёк тому, куда уводила дорога. Прикинул расстояние по его словам и по тому, сколько он тащился. Выходило часа два хода в одну сторону, а с его рукой и моим бедром все три.

– Далеко, – выдохнул я.

Тавр напрягся всем телом.

– Ты не пойдёшь?

– Слушай меня внимательно, – повернулся я к нему. – Один раз я уже гонялся за тем, чего не видел. В первый день мет… – остановился и тряхнул головой. – Мне показалось что-то, убедил себя в том, что я нашёл, и направился туда. Итог: распоротое бедро, добитая кисть, расколотая фляга и полдня. Там не было никого.

– А тут есть знак!

– Тут есть знак, который видел ты, ночью, в чужом месте, после того как на тебя напали, ты не ел и не пил.

Он вспыхнул.

– Ты думаешь, я его придумал⁈

– Я думаю, что человек, который хоронил друзей, увидит наш знак в любых двух царапинах. И это не оскорбление, а то, что случилось бы со мной на твоём месте.

Тавр открыл рот, чтобы заорать, и не заорал. Постоял, глядя мимо меня, и по лицу у него было видно, как он прокручивает это внутри.

– Он был под выступом, – выговорил он наконец. – Ниже колена. Две черты крестом, третья в сторону. Я его нашёл потому, что искал именно там, где мы договаривались смотреть.

Вот это меняло всё.

Не сам знак, а то, где он лежал. Место я вбивал им много раз подряд на школьном дворе.

– Ладно, – ответил я.

– Что ладно?

– Идём.

Тавр моргнул.

– Просто идём?

– У нас этот день и трое суток. Несколько часов из них я отдам, но не больше. Если там ничего, мы разворачиваемся и двигаемся к дороге, и ты не скажешь мне ни слова поперёк.

Он замотал головой так, что чуть не потерял равновесие.

– Не скажу. Клянусь.

– Хорошо.

Дорога до места заняла меньше времени, чем я рассчитывал. Тавр шёл ровно первый час, потом принялся припадать. Не на ногу, а на всё сразу: плечи опускались, шаг укорачивался, и он всё чаще упирал древко в землю.

Останавливаться я его заставлял через каждую тысячу шагов, и каждый раз он ворчал, что может дальше.

Метку я не открывал ни разу. Труднее этого за весь день не было ничего. Внутри свербело: отпустить на два счёта, глянуть, что впереди, и придавить обратно. Знание того, что впереди, стоило бы дёшево.

Вот только цену я уже видел. Утром они трижды находили меня после того, как я раскрывался. Плата за один взгляд вперёд равнялась людям, которые могли найти нас. И с Тавром на плече я эту плату не потянул бы.

Поэтому шли вслепую, пользуясь старым способом: глазами и ушами. Через два часа Тавр принялся узнавать местность.

– Вон там я останавливался, – показал он на щель между двумя плитами, куда действительно поместился бы человек, и то боком.

Присел и оглядел место.

Следов вокруг было столько, что читать их не имело смысла. Зато на краю плиты я нашёл его знак: две черты и третья, уводящая к месту, где я его нашёл. Вот только порезал он их плохо и слишком мелко.

– Хорошо, – кивнул я.

Он расправил плечи и следующие полтысячи шагов шёл почти не хромая.

Улицу я узнал раньше, чем он сказал. Она вывалилась на нас из-за поворота, и я остановился так резко, что Тавр в меня врезался. Широкая. Не такая, как та, что я разглядел с высоты, поуже, но всё равно втрое шире обычной. По краям ровные ряды стен, и стены эти стояли не как попало, а с одинаковыми промежутками.

А посередине зияла яма.

Не провал в подвал, а именно яма: круглая, с обложенным камнем краем, из тех, куда сводят воду. Половина обкладки обвалилась внутрь.

– Вот, – выдохнул Тавр. – Тут.

Он рванул было вперёд, и я поймал его за здоровое плечо.

– Стой.

– Да там же…

– Стой, я сказал.

Придержал его и оглядел улицу целиком, прежде чем ступить на неё. Кровь я увидел сразу. Она успела почернеть и въесться в песок, и лежала не лужей, а мазками и брызгами, широко, шагов на двадцать поперёк. Один мазок тянулся по стене на высоте моей груди, длинный, будто по кладке проволокли плечом. Знакомая картина.

Знак нашёлся на камне у самой ямы, под выступом, ниже колена, ровно там, где ему положено быть. Присел и разглядывал его долго, не касаясь. Две коротких черты крестом. И третья, уводящая вниз по широкой улице.

– Ну? – Тавр присел рядом. – Видишь? Я же говорил! Она туда показывает. Вниз.

Не ответил.

Черты я разглядывал по одной.

Крест был вырезан коротким лезвием, узким, с тонкой кромкой. Резали не спеша, в несколько проходов, и обе черты вышли одной глубины. Третья черта лежала иначе, она точно немного свежее остальных и самое главное: она уходила чуть выше выступа, вылезая на открытый камень.

Кровь застучала у меня в ушах. Провёл пальцем вдоль выступа, снизу, там, где камень уходил в тень и нащупал. Ещё одна черта. Короткая, забитая песком до того, что глазом её было не взять, и уводила она не вниз по улице.

– Что там? – Тавр полез смотреть.

– Не трогай.

Выковырял песок кончиком ножа. Черта открылась целиком. Узкое лезвие, несколько проходов. Та же рука, что резала крест.

Отсел на пятки.

– Знак настоящий, – сказал я. – И направление на нём тоже настоящее. Вот это.

Показал вверх и вбок.

– А вот эта, – ткнул в свежую, – не наша. Её прорезали позже, другим ножом, и прорезали так, чтобы её нашли первой.

Тавр глядел то на одну, то на другую, и до него доходило медленно.

– Погоди. То есть кто-то…

– Кто-то нашёл наш знак, понял, что он значит, и подрисовал ложное направление. Настоящее не тронул, потому что не заметил под выступом или… я не знаю.

– Кто⁈

Отвечать я не хотел.

– Кто⁈ – повторил он громче.

– Тавр. Что нужно, чтобы испортить наш знак?

Он открыл рот. Закрыл.

– Знать его, – выговорил он.

– Знать, что две черты крестом – это наше. Знать, что третья указывает направление. Знать, что смотреть надо ниже колена и под выступом.

– Это знаем только мы. Мы шестеро. И…

Он замолчал.

– И Керс, – договорил я.

Пришлось объяснять.

– У него на обоих запястьях кожа стёрта до мяса. Ровным кольцом. И стёрта в двух местах.

– И что это значит?

– Это значит, что его держали связанным. Он вырывался, верёвка ходила, а потом её перехватили заново и связали выше. Так делают, когда пленника ведут долго и он не идёт сам.

Тавр побледнел.

– Ран на нём нет, – продолжил я. – Ни одной. Только сбитые костяшки, кровь из носа и синяк вдоль челюсти. Его не убивали в бою. Его взяли, вели, что-то с ним делали, а потом привели в тупик и поставили кольцо.

– Он им сказал?

– Возможно.

Тавр отвернулся и уставился в стену.

– Он же с нами клятву приносил. На источнике.

– Клятва запрещала ему передавать наши знаки Вельтам. Про секту в ней не было ни слова.

Хотя дело было даже не в клятве. Я держал в голове его лицо в тупике, серые губы и стёртые кольцом запястья, и знал, что человека можно довести до того, что он расскажет всё. И ещё кое-что не собирался произносить вслух. Если Керс отдал им знак, то ложные третьи черты стоят сейчас не на одном камне.

Настоящее направление увело нас вверх и вбок, в узкие кварталы. Шли осторожно, потому что после ямы у меня внутри всё подобралось. Тавра я поставил позади себя на десять шагов и велел глядеть назад через каждые двадцать шагов.

Место стычки нашлось через шестьсот шагов. Небольшой двор, зажатый между тремя стенами, с двумя выходами. Песок в нём был перебит так, что половина отпечатков накрывала другую половину.

Присел на краю и принялся разбирать.

– Тут стояли, – сказал я, ведя пальцем. – Вот здесь трое, спинами к стене. Пятки продавлены, носки едва. Они держали угол.

– Откуда ты…

– Отсюда шли на них. – Показал на второй выход. – Много. Восемь, может, десять, разобрать точно нельзя, они друг друга затоптали.

Дальше открылось ещё кое-что. Обломок деревянного древка, расщеплённый вдоль, с бурым на сколе. Кусок серой ткани, оторванный с мясом, с частью светлого края. Наша накидка. Ещё один кусок, поменьше, зелёный. Древо – тоже. Значит, во дворе стояли вместе люди из двух школ.

– Они отходили сюда, – сказал я, вставая и двигаясь к дальнему выходу. – Вот след: шаги длинные, носки глубокие. Бежали. Двое волокли третьего, вот полоса от пяток.

Тавр молча шёл следом.

– А вот тут кто-то остался.

Остановился.

Пятачок был маленький, шагов пять поперёк, и на нём песок был выбит так, будто по нему долго и тяжело топтались на одном месте. Отпечатки одного человека, повёрнутые к выходу, из которого шли враги. И вокруг них чужие, много, кучей, наступающие и отступающие.

– Он держал проход, – предложил я. – Один. Пока остальные уходили.

Тавр сглотнул.

Вейда мы нашли за поворотом, шагах в тридцати. Он лежал на спине, руки были вытянуты вдоль тела, а ноги сведены вместе, будто его перед этим тащили за подмышки и бросили.

Присел рядом.

Ран у него хватало. Разрез через бедро, глубокий, до кости. Ещё один по левому предплечью. И третий, короткий и глубокий, под рёбрами справа. Он дрался. Отвернул край накидки. Круг был на месте. Вот только выглядел он не так, как на Керсе и на тех двоих у стены. Там он лежал ровно, чёткими зазубринами внутрь, отпечатанный целиком. Здесь верхняя часть смазалась, зубцы отпечатались вполовину, а нижний край и вовсе ушёл вбок, будто кольцо съехало и его не поправили.

Провёл пальцем рядом с краем, не касаясь.

– Что? – спросил Тавр сдавленно.

– Торопились.

– В смысле?

– Кольцо здесь прижали криво и сняли раньше времени. Либо им кто-то помешал, либо они спешили за остальными.

– И что это меняет?

– Если кольцо работает так же, как тогда на мне, источник из него не успели вытянуть целиком. Значит, работу бросили на середине. Значит, те, кто уходил, были для них важнее.

Тавр смотрел на Вейда, и лицо у него было такое, что я предпочёл бы не видеть.

– Он же… – Он запнулся. – Он же мне руку сломал. Дважды. А его бросили? – вышло из него глухо. – Он держал проход, а его бросили?

– Это лишь предположение, – помотал я головой. – Как было на самом деле, я не знаю.

Дальше след уходил из двора вниз и вбок, и шёл он широкой полосой, потому что уходили быстро и много.

Двигались мы по нему около получаса. Сначала к следу присоединились ещё двое, вышедшие из бокового прохода и вставшие в общий поток. Потом ещё трое. Потом отпечатки перестали читаться поодиночке и превратились в борозду, вытоптанную посреди улицы, из тех, что я в первый день искал и не находил.

– Их много, – сказал Тавр.

Вот это мне и не нравилось. Люди сходились. Не сговариваясь, не по плану, а потому, что след ведёт к следу, а один в этих руинах умирает. Каждый, кто натыкался на борозду, шёл по ней, и борозда толстела.

Дым я почуял раньше, чем увидел. Остановился и поднял ладонь. Тавр замер за спиной. Пахло костром. И к дыму примешивалось другое: жареное мясо, старая кровь и то, чем пахнет место, где живёт много людей и никто не отходит по нужде достаточно далеко.

– Чуешь? – прошептал Тавр, и в голосе у него было столько надежды, что мне сделалось не по себе.

– Тише.

С борозды я свернул сразу. Мы взяли вбок, прошли двумя кварталами вдоль и поднялись по осыпи на уцелевший кусок второго уровня, откуда открывалось то, к чему всё это шло.

Внизу лежал двор, хотя скорее это был остаток чего-то большого: полукруг, окружённый стенами в два и три уровня, с осыпавшимися рядами каменных ступеней, спускающихся к середине. Половина стен ещё держалась. Часть верхнего яруса накрывала ступени сверху, образуя навесы.

И под этими навесами были люди. Считал я долго и сбивался дважды. Вышло около тридцати.

Костры горели в трёх местах, и горели открыто, не прикрытые ничем. Дым поднимался прямыми столбами, потому что ветер внизу гулял слабо, и уходил вверх, где его наверняка видно за тысячу шагов.

У единственного входа во двор навалили баррикаду: битый камень, обломки перекрытий, чьи-то мешки. За ней стояли двое с копьями.

Накидки я рассматривал жадно. Серые с чёрным краем. Наши. Тёмно-зелёные с белым. Древо. Синие с серебряной тесьмой, потемневшие в свете костров. Путь. И песочно-серые, грубые, тяжёлые. Основа.

Все четыре школы в одном месте. Рядом Тавр дышал часто и коротко, и я слышал, как он сглатывает.

– Это же наши, – выдохнул он. – Рейланд, это наши!

– Тише.

– Там серые! Это Стебли… Я вижу двоих!

– Тавр.

Он замолчал, но всем телом подавался вперёд.

Раненых там лежало много. Восемь, может, десять, вдоль дальней стены, под навесом, и над ними кто-то ходил с тряпками. Двое лежали неподвижно и накрытые.

Караулы стояли у входа и на одном из верхних краёв, там, где ступени выводили наверх.

На остальных краях неподвижных караульных я не видел. Полукруг просматривался сверху с трёх сторон, и с трёх сторон к нему можно было подойти по кладке, не касаясь земли.

Второе: нормальный выход был один. Тот самый, где навалена баррикада. Через верх тоже можно выбраться, но не всем: на кладку вели узкие осыпи и обломанные ступени, по которым здоровый человек поднимется один, а раненого быстро уже не протащить. Для тридцати человек это были не выходы, а узкие горлышки.

Разглядывал я двор и не мог отделаться от чувства, что уже видел это устройство. Внешние Загоны. Ряды клеток, проход посередине, навесы вдоль стен и один вход, через который заводят и через который выводят. По дальнему краю двора шла тёмная полоса кладки, а в ней круглое отверстие в человеческий рост, забранное решёткой из ржавых прутьев. От него по камню тянулся жёлоб.

Водосток.

Туда время от времени ходили люди с флягами. Значит, вода у них есть, и берут они её оттуда. Главное, что удерживает тридцать человек на одном месте, находилось за решёткой.

– Где-то тридцать человек, – прошептал Тавр. – Рейланд, тридцать. Они любого зверя завалят.

Промолчал.

– И раненых лечат. И вода есть. И жратва.

Он повернулся ко мне, и глаза у него горели.

– Мы отдохнём и восстановимся. Заберём наших двоих, уговорим их пойти с нами. Мы же из одной школы как-никак. Пойдём искать Вариса, Сарна, Одра и Бренну уже не вдвоём. Понимаешь? С людьми, с оружием!

Метку я отпустил на счёт один. Придавил обратно раньше, чем успел додумать. И сидел, упираясь затылком в кладку, пока внутри у меня укладывалось то, что я поймал.

Холод слипся в одно сплошное пятно и лежал на всём дворе разом, от баррикады до дальней стены. Внизу находилось тридцать человек – и столько холода, что отдельных меток я уже не различал. Двадцать их там, двадцать пять или все тридцать, понять было невозможно.

Прикрыл глаза.

Возможно, помечены все участники экзаменов из четырёх школ. Слишком много людей из разных школ сходились сюда поодиночке и маленькими группами. Если это тоже устроила секта, то сработала она красиво… ничего не скажешь.

И вот тут версия выстроилась окончательно. Столько помеченных собралось в одном каменном мешке с одним нормальным выходом, среди руин, где ходят люди, умеющие чувствовать метки. Их не надо искать и ловить по одному, бегая за каждым по улицам, теряя след, натыкаясь на Плакальщика и Стенолаза, тратя дни. Их надо просто дать собрать.

Разбросать сотню одиночек по огромному разрушенному городу, где нет ни воды в открытую, ни еды, ни укрытий, где ходят звери восьмой и девятой ступени. Подождать, когда они столкнутся с реальностью. Ученики сами найдут друг друга, потому что человек в чужом месте идёт на дым, на след и на голос.

Вот тебе и урожай. Не разбросанный по полю, а свезённый в один амбар, так ещё и сложенный аккуратно.

Открыл глаза.

Внизу кто-то подбросил в костёр, и столб дыма дёрнулся и полез выше.

– Мы туда не идём, – покрутил я головой.

Тавр повернул голову так резко, что стукнулся плечом о кладку.

– Что?

– Мы туда не идём.

– Ты сдурел?

– Гляди на двор. Не на людей, а на двор.

Он поглядел.

– И что?

– Один нормальный выход. Один, Тавр. И они сами наполовину перекрыли его баррикадой.

– Так они через верх…

– По одному. По узкой кладке и осыпям. Здоровые ещё выберутся, а раненых придётся бросить. Если одновременно перекрыть вход и верхние края, двор закроется. Дым видно за тысячу шагов, костры горят открыто, запах крови и мяса тянет по улицам. Мимо этого места не пройдёт ни один зверь и ни один человек в округе.

– Их тридцать!

– В этом и дело.

Тавр не понял, и я не сумел объяснить сразу, потому что объяснение упиралось в то, чего я говорить не мог.

– Помнишь, что я сказал про метки? Что чем их больше, тем ярче. Там тридцать человек. И если метки хотя бы у большей части…

У него медленно поехали брови.

– Это один большой маяк… – выдавил он из себя. – И ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что если бы я был на месте секты, я бы не бегал за одиночками по руинам. Я бы разбросал их пошире, подождал, пока они сами сойдутся в одно место, и пришёл на всё разом.

Тавр смотрел на двор, и по лицу у него было видно, как он этому сопротивляется.

– Ты этого не знаешь.

– Не знаю, – согласился я. – Я предполагаю и могу ошибаться, и тогда мы просто обойдём хорошее место и потеряем ночь. А если я прав, и мы туда войдём, то потеряем не ночь.

– А если ты неправ, а мы уйдём, то куда? Я ранен, ты тоже. Это безопасное место, где можно отдохнуть и потом пойти искать остальных.

– Для меня риски совершенно другие, – сжал кулак и старался не сорваться.

– Для тебя?

– Для нас.

– Понятно… тебе нравится ползать по руинам, это же как дома?

– Какое же ты дурак, Тавр.

Он молчал долго.

Внизу зашевелились: двое с флягами двинулись к решётке, кто-то у костра засмеялся, и смех этот донёсся до нас чисто и отчётливо, потому что стены полукруга гоняли звук вверх.

Он глядел вниз и видел то, что видел бы любой нормальный человек: конец одиночества, воду, огонь, спину, к которой можно прислониться.

А я глядел вниз и видел Загоны. Камень между нами щёлкнул. Я подумал, что сверху сорвалась крошка, а потом увидел древко. Стрела вошла в кладку наискось, между моим локтем и коленом Тавра. Оперение дрожало. Наконечник наполовину скрылся в трещине.

Пришла она не из двора, а сзади.

Схватил Тавра за ворот и рванул вниз. Вторая стрела прошла рядом с головой, ударила в край стены и отскочила, завертевшись по камню.

* * *

Друзья в последние дни главы большие. Эта так вообще 44К знаков. Следующая прода будет – 7 сентября. Не забываем писать лайки и ставить комментарии =)

* * *