Текст книги "Смотритель маяка (СИ)"

Автор книги: Артем Град

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Ритмичный плеск длинных вёсел и короткие команды разносились над водой. Эти звуки строгой человеческой дисциплины приносили невероятное успокоение после бесконечного воя беспардонного ветра. Деревянный нос лодки мягко ткнулся в скользкие прибрежные камни скромного пирса.

Мужчина лет пятидесяти с шикарными усами в безупречном мундире капитана первого ранга шагнул на берег, окинул меня внимательным взглядом, посмотрел на рыжего кота и снова на меня. В этой затянувшейся паузе повисло взаимное изучение двух совершенно разных миров.

– Почему не по форме, матрос? – капитан чётким движением приложил руку к козырьку фуражки.

Моя рука поднялась к виску в неуклюжем ответном приветствии.

– Случайность, господин капитан, – не без усмешки произнёс я.

– К пустой голове руку не прикладывают, уважаемый, – строгое лицо офицера озарилось широкой и очень тёплой улыбкой.

Он сделал уверенный шаг вперёд и крепко обнял меня, словно старого друга после долгих лет разлуки. От его мундира пахло крепким табаком и машинным маслом. Странное напряжение моментально ушло, уступив место спокойной уверенности.

– Одежду поправим, не дело это, – он кивнул матросам, отправляя их обратно на борт крейсера.

Парни запрыгнули в лодку и взялись за вёсла, готовясь оттолкнуться от скользких камней. Капитан задержал их жестом руки и повернулся ко мне с отеческой теплотой во взгляде.

– Чем накормишь капитана первого ранга, матрос?

Я немного замялся, чувствуя расползающуюся по лицу неловкую улыбку.

– Уха, господин капитан, только картошки нет и морковки.

Гость на секунду нахмурил густые брови, а затем раскатисто и громко рассмеялся.

– Какая же это уха? Рыба и вода – это аквариум!

Он резко развернулся к ожидающим в шлюпке подчинённым.

– Картофель и морковь! Коку скажите, Егорьев велел! Никак не привыкнет.

Глава 8

Матросы козырнули, налегли на вёсла, и шлюпка резво отвалив от скользких камней, помчалась обратно к белоснежному борту крейсера.

– Как звать-то тебя, служивый? – капитан окинул внимательным взглядом мой голый торс, пока мы неспешно поднимались по тропе к Маяку.

– Владимир, – ответил я, зябко поводя плечами под свежим ветром. – Владимир Иванович.

Скрытая за густыми усами улыбка тронула губы офицера, лицо его заметно посветлело.

– Русский? Вот так радость, братец! А я уж, грешным делом, думал, одни басурмане в этих водах промышляют. Евгений Романович Егорьев к Вашим услугам.

Он на ходу протянул крепкую обветренную ладонь, рукопожатие вышло основательным и по-мужски скупым. Боцман, задрав хвост-ёршик, по-хозяйски семенил впереди, указывая дорогу.

По пути к дверям капитан с интересом оглядывался, его взгляд зацепился за мой скромный, огороженный камнями огород.

– Хм, земледелием промышляете, Владимир Иванович? Похвально, флотский порядок сразу видно, да и с землёй оно спокойнее.

Затем он посмотрел на гирлянду солёной рыбы, покачивающуюся на ветру.

– А запасы держишь исправно. Молодец, матрос, с таким подходом не пропадёшь.

Мы вошли в прихожую, а затем поднялись на второй этаж, в кухню. Тёплый воздух от раскалённой печи мягко обнял за плечи. Егорьев по-хозяйски прошёл к плите и заглянул в котелок с моим варевом.

– Так-с, – капитан добродушно усмехнулся в усы. – И вправду аквариум. Разве ж это уха, Володя? Эти слёзы коту отдай, сейчас настоящую, флотскую сообразим.

Снизу послышался топот тяжёлых ботинок по ступеням, двое матросов в бескозырках вошли на кухню. Один держал в руках мешок с картофелем, луком и морковью, от которого отчётливо пахло чёрным перцем и лаврушкой, другой матрос бережно положил на стол перевязанный бечёвкой сверток.

– Уголь? – коротко спросил Егорьев.

– На месте, господин капитан, внизу сложили, – бодро отрапортовал матрос и, переминаясь с ноги на ногу, добавил. – Разрешите обратиться?

– Ну? – начальник кивнул.

– Сыромятин как прознал, что вы уху задумали, от себя луку отсыпал. Сказал, «какая ж уха без лука, одно баловство!»

Егорьев тепло усмехнулся, принимая мешок.

– Добро, передай старику мою благодарность. Свободны, голубчики, ждите сигнала.

Когда шаги матросов стихли внизу, капитан кивнул на сверток на столе.

– Принимай снабжение. Негоже смотрителю гостей в исподнем встречать, продует насквозь.

Я развязал бечевку. Внутри оказалась плотная матросская роба из тёмно-синего сукна, чистая нательная рубаха и добротный бушлат. Ткань пахла стиркой, морем и немного табаком.

Рубаха приятно скользнула по коже, плотное сукно робы мгновенно отсекло остатки уличного озноба, а размер подошёл идеально. Грубая ткань грела, возвращая вместе с теплом ощущение нормальности, я больше не казался себе потерпевшим кораблекрушение дикарём.

– Премного благодарен, Евгений Романович, – я разгладил жёсткие складки на груди. – Царский подгон! Век не забуду.

Капитан вопросительно приподнял густую бровь, доставая из ножен свой нож.

– «Подгон»? Забавное словечко. Впрочем, носи на здоровье, голубчик, форма дисциплинирует. А теперь давай-ка, братец, чисти рыбу, пока я овощами займусь, отужинаем по-людски.

Я кивнул, и мы принялись за дело.

Первым делом нужно было дать печи правильный жар. Антрацит с «Паллады» оказался настоящим сокровищем. Чёрные, переливающиеся на свету куски, легли на раскалённые угли и почти сразу занялись ровным гудящим пламенем. Никакого едкого дыма или случайных искр, только мощный и очень долгий жар, от которого на кухне мигом стало по-банному тепло. Капитан тем временем расстегнул воротник и аккуратно, чтобы не запачкать, снял тужурку, повесив её на спинку стула. Оставшись в ослепительно белой рубахе, он по-простому закатал рукава, обнажив крепкие предплечья. В его движениях не чувствовалось ни суеты, ни барской брезгливости к «чёрной» работе.

Я сбегал в грот, взял из холодного садка две свежие мясистые рыбины, выловленные ещё утром, и быстро их выпотрошил.

На другой стороне стола ритмично застучал нож, Егорьев орудовал своим клинком с завидной сноровкой. Сочный хруст, и крупная морковь распалась на идеально ровные кружочки. За ней последовала картошка, а затем в дело пошёл тот самый лук от кока Сыромятина. Резкий, острый и почти забытый запах свежеразрезанной луковицы ударил в нос, и у меня невольно защипало в глазах.

– Вода закипела, Владимир Иванович, давай-ка рыбу, – скомандовал капитан.

Куски рыбы отправились в котелок, следом полетели овощи. Егорьев достал из кармана бумажный кулёк, развернул его, и по тесной кухне поплыл пряный, густой дух чёрного перца горошком и благородного лаврового листа.

Это был настоящий пир. Пар поднимался над котелком, смешиваясь с теплом от угля, и казалось, что холодные каменные стены Маяка впервые за тысячелетия напитались запахом настоящего человеческого жилья.

Я стоял у печи, снимая пену деревянной ложкой, и ловил себя на странной мысли. Глядя на этого человека в белоснежной рубахе, чувствовал себя восторженным юнгой, который в детстве читал потрёпанные книжки про фрегаты и мечтал оказаться на настоящем корабле. И вот он, капитан первого ранга Российского Императорского флота, стоит на моей кухне и учит меня варить уху. Если и можно представить себе лучшую жизнь после смерти, то это именно она.

Боцман, до этого внимательно следивший за процессом с безопасного расстояния, не выдержал, запах свежей рыбьей обрези свёл его с ума. Рыжий наглец бесшумно запрыгнул на край стола и по-пластунски, прижав уши, потянулся когтистой лапой к доске, где лежали остатки рыбы.

Я хотел рявкнуть на него и согнать на пол, но не успел. Егорьев, не отрываясь от нарезки зелени, спокойно вытянул руку и мягко, но очень веско упёрся указательным пальцем прямо в пушистую кошачью грудь, останавливая продвижение диверсанта.

– Шалишь, братец, – произнёс капитан ровным глубоким голосом. – Дисциплину нарушаешь. На камбузе воровать не положено, всему своё время.

Я ожидал, что Боцман сейчас выпустит когти или злобно зашипит, характер у него был тот ещё, да и чужаков он не жаловал, но нет. Рыжий бандит замер, удивлённо посмотрел на офицера, затем послушно убрал лапу и чинно уселся на краю стола, аккуратно обернув хвост вокруг лап. Стало быть, признал старшего по званию.

– Поразительное животное! – усмехнулся Егорьев, вытирая руки полотенцем. – Взгляд уж больно умный. У нас на клипере в своё время жил похожий, тоже боевой был, крыс давил знатно.

– Это мой напарник, – с невольной гордостью ответил я. – Боцманом зовут. Он тут всю местную фауну в страхе держит.

– Боцман? Звание обязывает, – капитан одобрительно кивнул коту, а затем перевел взгляд на кипящий котелок. – Ну что ж, Владимир Иванович, пусть потомится минут десять на слабом жару, чтобы картофель сок дал, и можно накрывать на стол. А пока, может, покажешь своё заведование? Любопытно взглянуть, как тут у вас служба устроена. Умеете порядок держать?

– С удовольствием, Евгений Романович, – кивнул я. – Заодно и аппетит нагуляем.

Оставив уху тихо побулькивать на слабом жару, мы вышли из кухни. Я взял масляную лампу, и мы неспешно двинулись по винтовой лестнице.

Начали с низов. Спустившись на первый этаж, капитан остановился и внимательно осмотрелся. Его взгляд сразу зацепился за белые ровные стены. Он провёл крепким пальцем по сухой поверхности, растёр невидимую пылинку.

– Известь? Свежая, – утвердительно произнёс он. – Грамотно. Сырость и плесень – первые враги на море, от них и чахотка, и цинга. Сами обжигали?

– Так точно, – ответил я, невольно переходя на уставной тон рядом с этим человеком. – Ракушки в печи калил. Долгое дело, но результат того стоит, без сухого угла тут быстро сгниёшь.

Егорьев одобрительно хмыкнул и подошёл к моему импровизированному рабочему месту, где я аккуратно сложил остатки дров и мелкий инструмент. Его внимание привлек мой «котопёс», гибрид топора и мотыги, которым я рубил мачту.

Капитан взял его в руки, покрутил, оценивая баланс, провёл большим пальцем по деревянному клину, намертво зафиксировавшему металл на нестандартном черенке.

– А это что за диковина? Центр тяжести смещён, но сидит намертво.

– Голь на выдумки хитра, Евгений Романович, – усмехнулся я. – Родное топорище в печи сгорело при форс-мажоре, остался собственно сам топор, вот и пришлось насаживать на черенок от мотыги. Специнструмент, так сказать.

– Форс-мажор, говорите? – капитан аккуратно положил топор на место. – Русский мужик из топора кашу сварит, а из мотыги топор сделает. Хвалю, смекалка на флоте порой важнее Устава.

Рядом, прислонённая к стене, стояла удочка. Егорьев наклонился, присматриваясь к медному бандажу на месте трещины. Я видел, как его глаза отмечают ровные, плотно пригнанные друг к другу витки проволоки и аккуратную каплю смолы на узле.

– Тонкая работа, – серьёзно сказал он, выпрямляясь. – Рука у Вас твёрдая, Владимир Иванович, сразу видно мастерового человека. На заводе служили?

– Сорок лет у токарного станка отпахал, – с гордостью, которой давно не испытывал, ответил я. – Шестой разряд.

Егорьев чуть нахмурился, явно пытаясь примерить незнакомый термин к флотским табелям о рангах. Я спохватился, сообразив, что говорю мерками, которых в его времени ещё не существовало.

– Высшая квалификация, Евгений Романович, – с улыбкой пояснил я, переводя на понятный ему язык. – Старший мастеровой. У нас брак не проходил.

– А-а, вот оно что⁈ Тогда моё искреннее почтение, старший мастеровой, – лицо Егорьева снова озарилось тёплой улыбкой. – Оно и видно, порядок вокруг Вас не из-под палки держится, а из уважения к ремеслу. Пойдёмте-ка наверх, поглядим на вашу вахтенную.

Мы миновали жилой этаж и поднялись на четвёртый. Здесь было прохладнее, ветер гудел за окнами, но внутри царили идеальная тишина и чистота. Я успел навести тут порядок, как всегда стерев с утра пыль. Старые карты аккуратно лежали на полках, а латунные детали механизмов и петли на окнах тускло поблёскивали в свете кристалла.

Егорьев прошёлся по круглой комнате, заложив руки за спину и, остановившись у рабочего стола, посмотрел на судовой журнал, лежащий строго по центру, на вычищенные до блеска запасные маслёнки. Затем подошел к окну и вгляделся в бескрайнюю водную гладь за стеклом.

– Удивительное место! – тихо произнёс капитан. – Плывешь по этому океану, и кажется, что он скрывает в своих глубинах миры, невиданные умом человеческим.

– Это точно, – кивнул я, вспомнив недавнюю встречу в гроте. – Знаете, Евгений Романович, мне этот океан со всеми его чудесами порой напоминает легенду о Садко, будто на дне и впрямь целое подводное царство сидит.

Лицо капитана вдруг оживилось, в глазах мелькнула искра светлой ностальгии.

– «Садко»? Вы тоже знали Николая Андреевича? Талантливейший человек, доложу я вам! Мы ведь с Корсаковым по Морскому ведомству пересекались, он тогда инспектором музыкантских хоров флота служил. А опера его чудо как хороша! Я ему так прямо и сказал, когда довелось свидеться. Но он человек исключительной скромности, похвалу принимать совершенно не умеет, смущался жутко.

Я замер, переваривая услышанное. Николай Андреевич? Для меня это строгий портрет из школьного кабинета музыки и великая фамилия на театральной афише, классик, исторический монумент, а для человека, стоящего сейчас передо мной, просто старший сослуживец, с которым можно запросто поздороваться за руку и обсудить новую постановку. Вот она, теория пяти рукопожатий в действии, только прошивающая насквозь толщу времени.

– Удивительное дело, – только и смог вымолвить я, искренне покачав головой. – Слышать о таком человеке вот так, вживую, как о добром знакомом… Впечатляет, Евгений Романович.

Егорьев тепло улыбнулся своим воспоминаниям, провёл пальцем по отполированной латунной задвижке окна и снова повернулся ко мне.

– Знаете, Володя, – в его голосе зазвучала глубокая душевная теплота. – Маяк – это ведь не просто башня с огнём, это маяк души. По тому, как человек содержит свой пост в одиночестве, когда над ним нет начальства, сразу видно, чего он стоит, – он внимательно посмотрел мне в глаза.

– Я повидал много матросов. Иных нужно каждый день в шею гнать, чтобы медь драили, а у вас служба идёт как на линейном корабле перед императорским смотром. Вы, Владимир Иванович, человек обстоятельный, надёжный механизм. На таких людях, признаться, вся Россия-матушка держится, и здесь, в этом… океане, такие люди на вес золота.

Слова капитана легли на душу горячим компрессом. Мне не нужны ни ордена, ни грамоты, и одобрение настоящего профессионала, командира боевого корабля, значило для меня больше, чем любые похвалы в прошлой жизни. Я просто делал то, что должен, но услышать, что это правильно от человека такого калибра дорогого стоило.

– Стараемся, господин капитан первого ранга, – негромко ответил я. – Законы физики и порядка везде одинаковы, что в Москве, что посреди океана.

Егорьев довольно рассмеялся, похлопав меня по плечу.

– Истинно так, братец! Истинно так. Ну, инспекция пройдена на «отлично», а теперь, чует моё сердце, картошечка наша уже подошла. Прошу к столу, смотритель!

Мы начали спускаться обратно на кухню, навстречу густому, сводящему скулы аромату готовой ухи, и я чувствовал, что мы разговариваем уже не просто как гость и хозяин, а как два человека, понимающие друг друга с полуслова.

Зайдя туда, мы обнаружили, что уха поспела. Пар стоял столбом, густой, душистый, перебивающий все тревоги этого странного мира. За окном гудел холодный ветер, с силой ударяясь о каменные стены Маяка, а здесь, у раскаленной печи, было тепло, светло и по-человечески спокойно. Идеальный контраст, от которого еда казалась ещё вкуснее. Горячий наваристый бульон обжигал губы, но оторваться от ухи было решительно невозможно.

Вот это и есть вкус нормальной жизни!

Боцман, получивший свою законную порцию рыбьей обрези, деловито хрустел хрящами, изредка бросая на нас довольные взгляды.

Ели молча, отдавая дань уважения поварскому искусству капитана. Наконец, когда тарелки опустели, а по телу разлилась приятная тяжесть, я решился задать вопрос, который мучил меня с самого начала.

Капитан задумчиво гладил Боцмана, явно чувствуя к животным особую привязанность.

– Евгений Романович, – начал я осторожно, отодвигая пустую миску. – Вы уж простите мне моё любопытство, но… Вы были командиром «Авроры», как же так вышло, что оказались здесь… на «Палладе»?

Лицо Егорьева неуловимо изменилось. Светлая улыбка погасла, плечи под белоснежной рубахой тяжело опустились, в глазах мелькнула тень, тёмная и горькая, как сам океан за окном.

– Цусима, – тихо произнес он одно-единственное слово, в котором прозвучало столько боли, что у меня перехватило дыхание. Капитан помолчал, собираясь с мыслями. – Помню грохот. Японские шестидюймовые фугасы крошили сталь, как яичную скорлупу. Пламя, дым… Мостик не обошло… и темнота.

Он провёл широкой ладонью по лицу, словно стирая копоть давно минувшего боя.

– Я долго не мог поверить, что убит, Владимир Иванович, думал, контузия, лазарет, а потом очнулся здесь один посреди бескрайней серой воды, и вдруг увидел белый парадный силуэт. Сердце так и зашлось, неужто моя «Аврора»? Подошёл ближе, ан нет, «Паллада», сестра моей красавицы.

Егорьев горько усмехнулся и посмотрел в окно.

– Она ведь погибла в Порт-Артуре, Володя, годом раньше нас. Я знал об их горькой судьбе, а когда поднялся на борт и увидел этих ребят здесь, в этом… лимбе, сердце сжалось. Они не понимали, что мертвы, для них время замерло в тот роковой день, просто несли службу, ждали приказов. Я принял их, как родных, а они народ понятливый, русский матрос везде командира признает. Так и ходим теперь, только вот старый кок, Сыромятин, все ещё ворчит порой, скучает по прежнему начальству, консерватор эдакий.

Сердце затопила горечь. Что сказать, чем утешить? Сам в таком же положении. Нет, слова здесь ни к чему, нужны действия. Молча встал из-за стола, достал из шкафа свой заветный мешок с кофейными зёрнами, засыпал горсть в ступку и привычно стал давить пестиком. Запах свежего кофе наполнил кухню, смешиваясь с духом ухи.

– Что это, Володя? – с лёгким удивлением спросил Егорьев, принюхиваясь. – Никак кофе?

– Он самый, Евгений Романович, – кивнул я, ссыпая в турку коричневый порошок.

Через несколько минут густой черный напиток наполнил наши кружки.

– Настоящий. Угощайтесь.

Капитан осторожно взял кружку обеими руками, поднёс к лицу и глубоко вдохнул, закрыв глаза.

– Господи! – прошептал он с благоговением. Сделал маленький глоток и замер. – Сто лет не пил такого, как есть сто лет!

Некоторое время мы молчали, наслаждаясь терпким вкусом, но я видел, что Егорьева гложет что-то ещё, тот самый вопрос, ради ответа на который он, возможно, и спустился на этот забытый богом остров.

Наконец капитан поставил кружку на стол и посмотрел прямо мне в глаза. В его взгляде читалась отчаянная, почти детская надежда.

– Скажи мне, Владимир, – голос его дрогнул. – Ты ведь из будущего, историю знаешь, сердцем чую. Не надо про космос, не пойму я, ты мне только одно скажи, чем всё закончилось там, при Цусиме? Мы ведь разбили японца? Не зря ребята мои полегли?

Внутри у меня всё оборвалось. Я помнил, да и любой русский человек помнил этот позор: разгром эскадры, бездарность адмиралов, гибель тысяч матросов, сданные без боя корабли… Моё поколение изучало это лишь по сухим строчкам из учебников и по кадрам документальных фильмов.

Но я смотрел на этого благородного человека, на офицера, который не бросил свой пост под огнём, который даже после смерти не оставил службу, приняв под своё крыло чужую команду, и понимал одно: какая ему польза от горькой правды? Какая польза его матросам, застрявшим в вечности, узнать, что их жертва обернулась крахом?

Правда здесь не нужна, здесь нужно милосердие.

Я выпрямил спину и посмотрел ему прямо в глаза, ни на секунду не отведя взгляда.

– Разбили, Евгений Романович, – сказал я твёрдо и спокойно. – Выстоял флот, враг был разбит. Всё было не зря.

Егорьев замер, в кухне повисла звенящая тишина, даже Боцман перестал хрустеть костями.

А затем плечи капитана медленно опустились, лицо расслабилось, разгладились глубокие морщины на лбу. Тяжёлый столетний груз вины и неизвестности спал с его души, растворившись в воздухе. Он прикрыл глаза, и я увидел, как блеснула влага на его ресницах.

– Слава Богу! – выдохнул он. – Слава Богу! Я так и знал, наши не могли иначе!

Он поднял на меня просветлённый взгляд и улыбнулся открыто и счастливо.

– Спасибо тебе, Володя, ты даже не представляешь, какую весть мне сейчас подарил. Я сегодня же обрадую команду, то-то ребята воспрянут!

Я сделал глоток кофе, чувствуя, как горечь напитка смывает осадок от моей святой лжи. Если бы мне пришлось соврать ещё раз, чтобы дать покой этому человеку, сделал бы это, не задумываясь.

Время близилось к закату, океан за окнами начал наливаться густой свинцовой синевой.

Когда мы спустились на каменистый пирс, шлюпка с матросами уже ждала, мерно покачиваясь на волнах. Боцман привычно уселся на краю скалы, провожая гостя пристальным взглядом жёлтого глаза.

Перед тем как выйти из кухни, я отсыпал добрую половину своих кофейных зёрен в чистый холщовый мешочек, оставшийся от крупы.

– Держите, Евгений Романович, – я протянул свёрток капитану. – Угостите Сыромятина, пусть старик порадуется настоящему вкусу.

Егорьев принял подарок с благодарным кивком и бережно спрятал за пазуху бушлата.

– Спасибо, братец, утешил.

Он сделал шаг к шлюпке, но вдруг остановился, повернулся ко мне, и его взгляд стал цепким, командирским. Так смотрят на матросов перед сложным походом.

– Слушай, Владимир, – голос капитана зазвучал иначе, без прежней застольной мягкости. – А пойдёшь ко мне на крейсер? Место найдём. Ты человек толковый, руки золотые. Море зовёт, я же вижу, чего тебе одному на этом камне куковать?

Внутри меня всё вспыхнуло.

Море! Настоящий огромный корабль, команда… Моя юношеская мечта, ради которой я когда-то собирал документы в мореходку, и которую трижды отбирала жизнь, сейчас стояла передо мной в лице этого седого капитана и протягивала руку. Это же реальный шанс сбежать, бросить холодную скалу, жуткий туман, неведомых тварей и бесконечное одиночество!

Я посмотрел на крейсер, гордо белеющий в закатном горизонте, затем обернулся на тёмную каменную громаду Маяка за своей спиной.

– Не могу, Евгений Романович, – я покачал головой, и слова дались на удивление легко. – Здесь у меня пост, механизм запущен. Если уйду, Маяк сам не загорится, а без него… сами знаете, наступит темнота.

Егорьев молчал несколько долгих секунд, глядя мне прямо в глаза, а затем его лицо озарилось глубоким уважением. Он выпрямил спину и чётким уставным жестом приложил руку к козырьку фуражки.

– Понимаю, я бы поступил точно также. Долг – это святое, смотритель.

Я вытянулся во фунт и махнул на прощание рукой.

– Счастливого плавания, господин капитан.

– И тебе не скучать, Владимир Иванович.

Шлюпка отчалила от пирса. Я стоял на ветру и смотрел, как ритмично вздымаются длинные весла, пока лодка окончательно не слилась с белым бортом «Паллады».

Вернувшись в башню, первым делом пошёл на кухню к печи и закинул в топку несколько крупных кусков отборного угля. Огонь охватил их с жадным утробным «вфу-у-у-ух», жар ударил в лицо, а значит, свет Маяка этой ночью укажет дорогу путешествующим в бескрайнем океане скитальцам.

Я поднялся на пятый этаж в галерею. Белая точка на радаре медленно уходила к краю радиуса обзора, в линзах подзорной трубы белоснежный крейсер неспешно разворачивался, выпуская из высоких труб густой дым и продолжая свою бесконечную вахту. Теперь они знали такую важную для них «правду».

На душе стало на редкость спокойно. После глотка остывшего кофе из кружки, которую принёс с собой, я окончательно осознал, что именно здесь моё место.

Внезапно стекло прямо перед моим лицом дрогнуло, а тяжёлая медная задвижка жалобно звякнула в пазах.

Свинцовая гладь океана, ещё десять минут назад казавшаяся спокойной, покрылась белыми гребнями. Башня Маяка едва заметно вздрогнула под первым ударом штормового ветра.

– Это еще что за черт⁈ —