Текст книги "Смотритель маяка (СИ)"

Автор книги: Артем Град

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Подъём дался труднее спуска. Новое тело оставалось загадкой: мышцы пружинили не там, где я ждал, отзывались чужой готовностью. Появилась легкая одышка, или это было просто волнение от осознания того, что я делаю. А я строю, не выживаю, а именно строю свой маленький мир.

На кухне меня встретил жар печи, гудящей, как растревоженный улей. Я высыпал добычу на каменный пол. Гора мокрых ракушек выглядела внушительно. Теперь – алхимия.

За печью нашлись длинные кованые щипцы. Открыв топку, я на мгновение отшатнулся от волны сухого, обжигающего воздуха. Работа требовала точности и терпения. Щипцами я брал по одной самой крупной ракушке и аккуратно укладывал прямо на угли, стараясь распределить равномерно. Ракушки шипели, выпускали пар, некоторые с треском лопались, не выдерживая перепада температур. По кухне поплыл острый, едкий запах жжёного кальция. Не из приятных, но это мелочи.

Закрыл дверцу. Пусть доходят до кондиции. К утру, если повезёт, у меня будет горсть извести.

На очередном подъёме задержался в кабинете четвёртого этажа. Темно, только лунный свет через окна. Открыл журнал на странице с именами смотрителей. При свете зажигалки вгляделся в список. Имена, даты. Эйнар Железнорукий – тридцать семь лет. Каэлум Мореход – девятнадцать. Тильда из Серых Болот – одиннадцать. Аврил – два месяца. Ронан Беспалый – шесть лет.

Дальше – последний. Имя: неразборчиво, чернила расплылись. Дата прибытия: есть. Дата смены: пусто.

Он не записал дату ухода. «Смену сдал» – написал, а дату – нет. Либо не успел, либо не захотел, либо не знал, когда уходит.

Я перевернул страницу. Чистая. Следующая – тоже. Провёл пальцем по бумаге, ощущая текстуру. И поднёс зажигалку ближе, почти вплотную, чтобы свет упал под острым углом.

На якобы пустой странице проступили вдавленные борозды. Кто-то писал на предыдущем листе с нажимом, и след продавился. Три слова, кривые, написанные в спешке:

«Не открывай грот».

Зажигалка обожгла пальцы. Я захлопнул крышку, сунул её в карман.

Грот. Тот самый провал под лестницей, откуда тянуло холодом и морем. Куда Боцман не пошёл.

Я спустился на первый этаж и остановился у верхней ступени, ведущей вниз. Чернота. Плеск воды. И – может быть, показалось – лёгкий скрежет, как если бы что-то медленно скребло по камню. Или это волна ворочала гальку в подземной полости.

Боцман стоял у печи и смотрел на меня. Не на лестницу – на меня. Хвост неподвижен. Уши прямо. Янтарный глаз не мигал.

Инструкция сказала: не открывай. Кот сказал: не ходи. Предыдущий жилец заперся от чего-то изнутри.

Я повернулся спиной к провалу и пошёл подкидывать дрова.

К рассвету от кучи остались щепки и кора. Мокрый уголь у печи просох наполовину – чёрные куски перестали блестеть от влаги, покрылись серым налётом. Пригодятся завтра. Мышцы ныли, глаза слезились от дыма и бессонницы, но в голове было ясно – кристальная, почти хирургическая ясность, которая приходит после бессонной ночи, когда тело сдалось, а мозг работает на чистом упрямстве.

Я поднялся на пятый этаж в последний раз перед рассветом.

Туман отступал. Медленно, неохотно, как вода в отлив, – сползал от берега обратно к горизонту, оставляя на скалах тёмные влажные полосы, будто слизень проволок по камню своё брюхо. Океан за ним проступал серый, в предрассветных тонах. Ни силуэта, ни следов. Только мокрый камень.

Заряд кристалла: пятьдесят четыре процента. Радар чист. Строка «Смотрителей в зоне» показывала единицу.

Единицу.

Ночью было два. Утром – один.

Я перечитал цифру. Потом посмотрел на запад, где туман растворялся в рассветном небе, и снова на табло. Один. Он ушёл вместе с туманом? Или вместе с ночью?

– Спокойной смены, – сказал я тихо. Не знаю, кому.

Боцман, лежавший у моих ног, зевнул, обнажив жёлтые клыки, потянулся и направился к лестнице. Вниз. К еде и теплу. Ночь закончилась, пришла его смена – дневная, в которой главный ритуал – завтрак.

Я остался у окна ещё на минуту. Солнце поднималось на востоке, заливая океан золотом. Первая ночь позади. Я пережил её не потому, что был храбрым, а потому, что знал порядок действий: топливо, огонь, чистота, дисциплина. Базовый набор любого дежурного.

Но вопросы множились быстрее ответов. Грот, который нельзя открывать. Силуэт, который стоит в тумане и уходит с рассветом. Второй смотритель, чей статус меняется с ночи на день. Журнал, в котором записи противоречат системе.

Я достал из кармана циркуль, раскрыл ножки и поставил иглу на подоконник, просто чтобы чем-то занять руки.

– Ладно, – сказал вслух. – Задачи на день: найти уголь, обследовать остров, не лезть в грот.

Снизу раздался требовательный хриплый мяв. Боцман ждал завтрак.

Я спустился. На ходу пересчитал: четыре банки тушёнки, два кило крупы, галеты-камни, полбочонка воды. Неделя, если экономить. Нужно искать другие источники, и нужно это делать быстро, пока светит солнце, потому что ночью – туман, а в тумане стоит тот, кто помнит дорогу.

Я открыл вторую банку и разделил содержимое пополам. Мы ели молча, в тепле догорающей печи. За окнами разгоралось утро, яркое и безопасное. Но я уже знал, что безопасность – временная, дневная, арендованная у солнца.

Когда банка опустела, я вымыл руки, вытер их о штаны и взял журнал. Открыл на чистой странице, той, что шла после «Смену сдал». Нашёл карандаш.

Почерк у меня всегда был инженерный: мелкий, чёткий, без завитушек.

«Смену принял. День первый. Состояние объекта: запущенное. Кристалл – рабочий, 54%. Топливо – критический минимум. Оптика – очищена. Грот – не обследован (указание предшественника). Обнаружен неопознанный объект в зоне тумана, предположительно связан с предыдущим смотрителем. Ночью – два в зоне, утром – один. Требуется разведка. Напарник: кот, рыжий, кличка Боцман. Пригоден к службе».

Закрыл журнал. Встал. Циркуль – в карман, нож – за пояс.

На пороге маяка я остановился. Утренний свет резал глаза после ночи в полумраке. Остров лежал передо мной – каменистый, продутый ветром, окружённый бесконечной водой. Где-то здесь должен быть уголь, или дрова, или хоть что-нибудь, что горит.

Но сначала – береговая линия. Та самая, западная, заштрихованная на карте. При свете дня.

Боцман вышел следом и сел на пороге, щурясь на солнце. Он не пошёл за мной. Просто сидел и смотрел, как я спускаюсь по каменным ступеням к берегу.

Западный берег встретил мокрыми скалами и запахом гнили. Полоса прилива блестела в утреннем свете, усеянная водорослями, ракушками, обломками чего-то деревянного – может, досками от лодки, а может, от чего-то большего. Я шёл вдоль кромки воды, ботинок у меня не было, острые камни резали ступни, но боль казалась далёкой, чужой.

А потом увидел.

Прямо на том месте, где ночью стоял силуэт, в мокром песке между камнями – следы. Босые человеческие следы. Два чётких отпечатка, левый и правый, развёрнутые носками к маяку. Глубокие, будто человек стоял здесь долго, вдавливая ступни в песок.

Следы никуда не вели. Ни вперёд, ни назад. Просто два отпечатка. Он стоял – и исчез.

Я присел на корточки, положил ладонь рядом. Размер – мой. Форма – мой тип стопы: широкая пятка, длинные пальцы. Поднял руку и посмотрел на собственную босую ногу. Потом снова на след.

Совпадение? Или нет?

За спиной, на пороге маяка, Боцман сидел и смотрел. Молча. Знал, но не говорил.

Пронзительный звук прорезал утреннюю тишину – тонкий пунктирный сигнал, идущий сверху, из фонарного отделения. Не тревога. Другой. Настойчивый, но не панический.

Я выпрямился и побежал к маяку. На радаре, совершавшем свой перманентный круг, мигал новый символ на краю зоны покрытия. Белая точка, медленно движущаяся к острову. Похожая на…

Глава 3

Через минуту я уже стоял на площадке галереи с чёрной подзорной трубой, которую заприметил в кабинете ещё в первую экскурсию по Маяку.

Точка медленно по касательной ползла к острову. Цифры рядом с ней плясали в мареве нагретого воздуха, поднимающегося от Кристалла, но читались четко.

Курс зюйд-вест.

Скорость 8 узлов.

Дистанция 15 миль.

Я прижал окуляр к глазу, прикрыв ладонью другой глаз от слепящего солнца, и подкрутил колесико фокусировки. Механизм провернулся туго, с благородным ходом, словно смазанный только вчера, внутри трубы щёлкнули диафрагмы.

По свинцово-синей воде, разрезая волну хищным изогнутым носом, шёл корабль. Мой мир сделал кувырок. Ладья!

Под ярким полуденным солнцем она, длинная, узкая и стремительная, выглядела как галлюцинация, как ожившая иллюстрация из учебника истории, вдруг ставшая пугающе реальной. Я, как человек всю жизнь проработавший с металлом, но уважающий дерево, не мог не оценить конструкцию даже на таком расстоянии.

Каждая доска обшивки находила на следующую, скреплённая железными заклёпками, которые тускло поблёскивали на солнце, рядами уходя вдоль борта, словно швы на теле огромного зверя. Дуб, судя по тёмному, почти чёрному от воды и смолы цвету, был морёным и наверняка крепким, как камень. Вдоль бортов шёл ряд круглых щитов, раскрашенных в охру и чёрный, перекрывающих друг друга, как рыбья чешуя. На них виднелись царапины, сколы, следы, оставленные не временем, а чем-то грозным, скорее всего, сталью.

На носу скалилась деревянная драконья голова, вырезанная грубо, топором, но с такой претензией на устрашение, что даже через оптику становилось не по себе, когда глаза зверя в лучах солнца отблёскивали красным. Ладья пролетала гребни на полном ходу, подгоняемая порывами ветра.

– Квадратный парус… Реконструкторы? – пробормотал я.

В прошлой жизни я видел такое в кино или на фестивалях в Коломенском, где парни в кольчугах пили квас из пластиковых стаканчиков и делали фотографии. Но здесь… Я стоял, как заворожённый, вглядываясь в оживший осколок истории.

На палубе сидели люди с обветренными до цвета дублёной кожи лицами. Бороды спутаны и просолены до белизны, завязаны в узлы или косы, мощные руки с бугрящимися венами, лежащие на вёслах, напоминали корни старых деревьев. Они сбросили меховые накидки, оставшись в грубых льняных рубахах, потемневших от пота, или вовсе по пояс голые, обнажив шрамы и синие узоры татуировок, и солнце ласкало их бронзовые мускулистые тела.

Но это, увы, не аттракцион, а настоящий боевой корабль, идущий по своим делам сквозь время.

Они шли не к маяку, а мимо, держа курс куда-то на юго-запад, следуя своим путём в этом безумном океане. Хотелось помахать рукой, закричать: «Эй, мужики, тут земля!». Я улыбнулся, мальчишеский порыв не имел бы успеха, ведь Маяк стоял на скале безмолвным исполином, служа лишь ориентиром, точкой на их карте, а не пристанью. Да и захотел бы я встречи с этими ребятами на узкой каменистой тропе? Не уверен. Я не мог рассмотреть глаз, но чувствовал, что вряд ли прочитаю в них дружелюбие, скорее голодную расчётливость безжалостных хищников. И, думаю, хорошо, что эти парни из десятого века стали для меня только эмоцией, захватившей дух.

Я неотрывно смотрел им вслед, пока полосатый парус не превратился в дрожащую точку в мареве над водой.

– Ладно, – выдохнув, наконец опустил трубу. – Викинги так викинги.

Мозг, привыкший к чертежам, допускам и ГОСТам, скрипел, пытаясь уложить увиденное в привычную картину мира. Викинги в океане, я, перенесённый из семидесятилетнего возраста в юность на маяк, который работал с помощью какого-то камня, подозрительно умный кот, приглядывающий за мной в один глаз – это не бред в реанимации после инфаркта, не-е-ет. Это палата № 6.

Всё, пора заземлиться, я и без того простоял на галерее около полутора часов, Когда мир сходит с ума, лучшее лекарство – работа руками.

Мой путь лежал вниз, на кухню. Здесь оказалось прохладнее, толстые каменные стены держали оборону против полуденного зноя, сохраняя ночную температуру. Печь за полдня давно остыла, превратившись в холодный молчаливый каменный массив. Пришла пора проверить мои ракушки. Я взял кочергу и открыл чугунную заслонку печи. На решётке в сером невесомом пепле лежали они, мои ночные труды.

Теперь они выглядели иначе: блеск перламутра исчез, яркие цвета выгорели, а сами раковины стали матовыми, мертвенно-белыми, хрупкими на вид, словно кости мелких птиц. Огонь выжег из них органику, оставив чистую суть, ту самую негашёную известь, простой и древний строительный материал, известный человечеству.

Слева от печи на полочке нашлись кожаные рукавицы, технику безопасности никто не отменял, даже если ты единственный человек на острове. Ожог щёлочью – это последнее, что мне сейчас нужно. Осторожно, стараясь не раскрошить их раньше времени и не поднять едкую пыль, я переложил хрупкие створки в старое, но ещё крепкое жестяное ведро, найденное в кладовке, в другое налил из бочки пресной воды.

– Ну, с богом! Химия, восьмой класс, мне в помощь. На дворе как раз самое пекло, реакция пойдет веселее.

Я вышел на улицу, прихватив банку тушёнки.

– Сначала дело, потом пир горой.

Солнце било в макушку, как молот, пока я волочил ведро с ракушками в тень от маяка на плоский камень.

– Не подведи, – шепнул я и осторожно плеснул воды на белые створки.

Секунду ничего не происходило, потом вода начала впитываться в пористую структуру обожжённых раковин, а вскоре в ведре зашипело зло и резко, будто я линул воды на раскалённые банные камни. Вода забурлила, побелела, превращаясь в нужный мне раствор, над ведром поднялся густой белый пар, тут же растворяющийся в горячем воздухе.

Ракушки трескались и лопались с сухим щелчком, разваливаясь на мелкие кусочки и постепенно превращаясь в белую кашу. От ведра пошло ощутимое тепло, я чувствовал его волны даже на расстоянии шага.

– Экзотермическая реакция, – похвалился я знаниями сам перед собой.

Камень пил воду и отдавал жар, накопленный за миллионы лет, а я смотрел на это бурление с глубоким, почти физическим удовлетворением. Этот процесс мне понятен, он подчинялся законам, которые я знал, что давало хоть какую-то опору. Пусть там, за горизонтом, плавают викинги, но здесь, в ведре, происходит обычное гашение извести. И оно происходит именно так, как должно.

– Часов восемь, – прикинул я, глядя, как успокаивается буйное бурление. – Пока остынет, пока настоится… К ночи дойдёт до кондиции.

Боцман вышел из маяка, лениво потянулся, распушив усы, понюхал пар, чихнул и посмотрел на меня, как на идиота.

– Это для уюта, рыжий, – пояснил я, вытирая пот со лба. – Чтобы стены дышали, и чтобы блохи не завелись. Ты же не любишь блох?

Кот фыркнул, выражая своё презрительное отношение к блохам, а заодно и к моей активности в сиесту, и ушёл в тень под скалу, я же остался наблюдать за процессом, то и дело помешивая варево длинной палкой. Густая белая масса, побелка… Завтра здесь запахнет чистотой.

Время перевалило за середину дня, и солнце начало медленное движение к западу. Жара чуть спала, но камень острова всё ещё отдавал тепло. Я как раз доедал тушёнку и размышлял, чем ночью топить котёл, когда сигнал, пробудивший меня ранее, раздался снова.

– Слышь, Боцман, викинги, наверное, забыли утюг выключить.

Я поднялся наверх, но на этот раз не спеша, экономя дыхание и силы. На радаре снова появилась точка, но не в той стороне, куда ушла ладья, она двигалась тем же курсом с запада, словно по невидимой колее, проложенной в океане. Я навёл на неё трубу и забыл, как дышать.

Трёхмачтовый фрегат! Гигант с высокой кормой, украшенной богатой резьбой и позолотой, которая горела огнём в лучах предвечернего солнца, горделиво рассекал водную гладь. Корпус выкрашен в тёмно-зелёный с вкраплениями охры, пушечные порты закрыты красными крышками, шашками смерти, скрывающими за собой десятки орудий.

Я буквально не мог оторвать от красавца глаз. Такелаж представлял собой сложнейшую, геометрически безупречную паутину тросов, вант и штагов, колышущихся на фоне синего неба. Сотни узлов, блоки, лебедки… Всё работало, как часы.

Паруса, казавшиеся белоснежными облаками, сейчас частично убрали, чтобы не набирать лишнюю скорость.

На радаре точка горела ярко-белым дружелюбным светом. На сей раз корабль менял курс, он шёл не мимо, а поворачивал носом к ветру.

Курс зюйд-вест.

Скорость 7 узлов.

Дистанция 14 миль.

Я не очень ориентировался в морских величинах, но, судя по примерной скорости движения фрегата, до того момента, как он поравняется с Маяком, оставалось ещё около двух часов. Я принялся листать судовой журнал и после описания истории маяка нашёл страницу с таблицей морских единиц измерения, рассчитанной на ничего не понимающего в них смотрителя. Удобно!

Мне потребовалось всего несколько минут примитивных расчётов, чтобы выяснить, что корабль шёл со скоростью 14 км/ч на расстоянии 24 километра. Вот теперь всё ясно и понятно, кстати, надо бы заучить эту таблицу.

Паруса на грот-мачте заполоскали, теряя ветер, потом их развернули так, чтобы они толкали корабль назад, гася инерцию, в то время как передние паруса всё ещё тянули вперёд. Две силы уравновесили друг друга.

– Ложатся в дрейф, – прокомментировал я сам себе. Откуда всплыл этот термин? Из книг? Из юности, в которой я болел морем?

Манёвр был исполнен безупречно, огромное судно весом в сотни тонн замедляло ход.

Наконец фрегат замер, подставив борт ветру, метрах в ста от маяка, его нос, украшенный позолоченной фигурой льва, указывал на запад. Рулевой знал, что делал, явно владея мастерством высшего пилотажа. Подзорная труба стала лишней, корабль стоял совсем рядом, напоминая многоэтажный дом и заслоняя собой половину горизонта. Слава богам, это не военный хищник, нет, «Ост-Индиец» – король торговых путей. Обладая тяжёлым «пузатым» трюмом, предназначенным возить тонны пряностей и шёлка, он при этом мог похвастаться устрашающим рядом пушечных портов. Торговец, который умел скалить зубы.

Я жадно разглядывал каждую деталь: медную обшивку ниже ватерлинии, позеленевшую от соли, сложнейшую систему блоков, позволяющую управлять этими гектарами парусины, офицеров на шканцах в синих мундирах с золотым шитьём, что стояли, заложив руки за спину, и смотрели на маяк не со страхом, а с уважением, и во мне бурлил восторг.

От борта отделилась маленькая шлюпка-диньги, два сидящих в ней матроса принялись шустро грести, направляясь в мою сторону.

Но говорили со мной не они.

На шканце (это середина корабля) появилась фигура капитана в треуголке, белом парике и красном камзоле, который стоил, наверное, как вся моя квартира. Он поднёс к губам большой медный рупор, и его голос, усиленный металлом, перекрыл шум прибоя и скрип мачт.

– ¡Gracias por su servicio, Guardián!

Слова долетели до меня через метры водной глади, но прозвучали так, будто он стоял рядом. Воздух вокруг маяка, вокруг моей головы загудел.

Испанский? Я ведь не понима… Смысл проник в сознание абсолютно чётким: ' Спасибо за службу, Смотритель!'

Или понимаю? Каким-то чудом я понимал всё, что говорил этот человек, но если бы меня попросили произнести хоть слово на испанском… Ну, тут я пас. Кроме того в этом «служба» прозвучало столько уважения, столько признания роли смотрителя, что у меня перехватило дыхание. Оказывается, я для них не просто мужик на скале.

Я поблагодарил капитана за тёплые слова поклоном, который он мог увидеть с корабля.

Тем временем диньги внизу уткнулся носом в небольшой каменный выступ, один из матросов, босой, в полосатой робе, выпрыгнул в воду. Подниматься он не стал, просто положил на плоский сухой валун увесистый холщовый мешок, махнул мне рукой, оттолкнул лодку и, запрыгнув обратно, тут же налёг на весла вместе со своим напарником.

– Счастливого пути! – выкрикнул я. Мой голос, подхваченный акустикой Маяка, отправился к кораблю, и я услышал, как этот крик достиг Фрегата раскатистым: – Buen viaje!

Капитан медленно, с достоинством снял треуголку и склонил голову в поклоне равного равному.

Я стоял и смотрел, как на «Индийце» снова закипела жизнь. Послышались свистки боцманов, паруса, с хлопком поймав ветер, наполнились силой, и огромный корпус, застонав всем своим деревянным нутром, начал медленно разворачиваться, уходя от опасных камней.

Громада дерева и железа, управляемая волей людей, уходила в закат, оставляя за собой пенный след и ощущение прикосновения к чему-то великому.

Он сказал «служба». Это слово зацепило меня сильнее, чем вид самого корабля, в нём объединялись и обязанность, и честь. Я находился на службе, при исполнении!

Когда корабль окончательно растворился за линией горизонта, солнце уже начало клониться к закату, входя в «золотой час». Свет стал мягким, окрашивая камни в тёплые медовые тона, жара спала, уступив место приятной вечерней свежести.

– Ну, пойдём посмотрим, чем платят за службу в этом секторе Галактики, – сказал я коту, который всё это время сидел подле меня. Казалось, что для него судно восемнадцатого века – вполне привычный пейзаж. – Зажрались вы, товарищ Боцман.

Мешок лежал на валуне, слегка влажный от брызг. На ткани выжжено клеймо: корона, какие-то вензеля, чуть ниже год, 1784.

Я подхватил его. Килограмм десять на вес, на ощупь вроде как фасоль, крупные твёрдые бусины под мешковиной. Ну, это прекрасно! Давно пора начать готовить что-то сносное вместо межгалактической тушёнки. Матушка бы оценила мои порывы к здоровому питанию.

В любом случае, чтобы приготовить то, что внутри, нужен огонь. Да и кристалл пора бы уже подкормить, но вчерашняя битва с туманом сожрала все запасы угля. Печь стояла холодная, а ночь обещала новые приключения.

– Сначала дело, – скомандовал я, отряхивая руки. – Идём, рыжий!

И мягкие когтистые лапки посеменили за мной.

Кинув мешок с фасолью на кухонный стол, взял пустой мешок из рогожи и пошёл вдоль линии прибоя. После вчерашнего разгона тумана и сегодняшнего прохода двух кораблей (волны от них тоже сделали своё дело), берег немного изменился. Прилив вынес много мусора, а с ним и порядочно деревянных обломков.

Я шёл, внимательно глядя себе под ноги. Солнце теперь светило сбоку, длинные тени помогали видеть рельеф каждого камешка. Вот кусок доски, выбеленный солью чуть ли не до цвета слоновой кости, лёгкий как пенопласт и, судя по волокнам, сосна. Мягкая, сгорит быстро, но даст хороший жар для растопки. В мешок.

– А вот это интереснее.

Я пнул носком ботинка напитанный водой тёмный обломок бруса, наполовину зарытый в гальку. Глухой и плотный звук выдавал дуб или тик, похоже на обломок шпангоута какого-то корабля, может, даже от того драккара отвалилось. Это уже серьёзное топливо, будет тлеть долго, держать тепло всю ночь, прогревая камень печи. Его в отдельную кучу, на просушку.

Попадался и явный хлам типа куска каната, толщиной с руку, окаменевшего от соленой воды, рваного башмака с крупной медной пряжкой или пустой бутылки из тёмного толстого стекла, но я брал всё. Канат пойдёт на паклю щели конопатить, их в башне полно, стекло тоже в хозяйстве не лишнее.

Я не мог нарадоваться своей выносливости, силе и ловкости, несмотря на то, что уже начал принимать новое тело как данность. Наклонялся, поднимал тяжёлые, пропитанные водой брёвна, перепрыгивал с камня на камень, держал баланс и видел острее орла. Провозившись часа три, не меньше, я натаскал целую гору плавника к южной стене, где камень хранил тепло дольше всего. Сухое сразу занёс в дом, мокрое сложил в штабель сушиться.

Когда закончил с заготовкой дров, солнце уже коснулось воды, окрашивая океан в багровые, фиолетовые и чернильные тона. Закат горел алым, а красное небо к ветру.

Я вернулся на кухню, волоча за собой последний мешок со щепками. Уже стемнело, и в башне сгустились тени, но зажигать свечу пока не стал, хватало отблесков заката из окна.

Плавник разгорался неохотно. Печь пару раз выплюнула облачка дыма, но сухая сосна сделала своё дело. Огонь затрещал, лизнул холодные чугунные стенки, и тепло потихоньку пошло по трубам вверх, к Кристаллу.

Теперь награда.

На столе ждал вскрытия важный пациент, и по этому поводу я зажёг пару свечей. Ткань мешка оказалось вощёной, не пропускающей ни влагу, ни запаха, и это я понял, едва надрезал горловину. Густой, маслянистый, горьковатый, с нотками шоколада, дыма и чего-то неуловимо пряного аромат ударил в нос так, что у меня закружилась голова. Неповторимый букет жареных зёрен мгновенно вытеснил запах сырости, рыбы, извести и дыма.

Кофе? Невероятно! Я запустил руку в разрез, пропуская гладкие, тёмные шуршащие зерна сквозь пальцы, словно драгоценные камни. Хорошая прожарка, настоящая итальянская! Среди зёрен что-то звякнуло, я пошарил глубже и вытащил предмет, завёрнутый в промасленную бумагу.

Внутри оказалась медная турка, массивная с длинной деревянной ручкой, потемневшая от времени, с выбитой на боку сценой охоты.

Я прижал это сокровище к груди, а в горле встал ком. В темноте кухни запах кофе казался особенно острым, он стал нитью к той части жизни, которую я не хотел бы утрачивать, пусть даже сама жизнь осталась в прошлом.

– Спасибо, – прошептал я в темноту. – Спасибо, капитан.

Боцман запрыгнул на стол, бесцеремонно сунул нос в мешок, чихнул три раза подряд и отвернулся с выражением глубочайшего разочарования. Ну да, рыбы там не было.

– Эх, ничего-то ты не понимаешь! – сказал я ему, улыбаясь сквозь выступившие слёзы. – Это даже лучше, чем валерьянка, это нормальность, Боцман.

Я провёл ладонью по мягкой рыжей спине и вернулся почесать за ухом, а это то, без чего кота нельзя отпускать.

Кофемолки не было, но на полке нашлась каменная ступка с пестиком. Сгодится!

Твёрдые, как галька, зёрна яростно сопротивлялись, приходилось наваливаться всем весом, вращая пестик, но этот звук, как и весь процесс, странно успокаивал. В конце концов мне удалось намолоть горсть крупного, неравномерного, но невероятно ароматного порошка.

Вода в турке быстро закипела, подняв долгожданную густую шапку пены цвета тёмной бронзы. Снял с огня, дал осесть и снова поставил на огонь, проделав священный ритуал три раза, а затем налил кофе в глиняную кружку. Сахара не было, да и нужен ли он?

Взяв в руки кружку и вдохнув пьянящий аромат, пошёл осматривать свои владения, пока печь прогревала воздух, а кофе остывал до приемлемой температуры. Ночь за окном повисла чёрным занавесом.

Осмотр фонарной комнаты успокоил.

Уровень энергии кристалла 47%.

Дальность луча 15 км.

Радар, завершая круг, показывал пустую сетку спокойного океана.

До рассвета 9 часов.

Температура +15.

Туман держался на расстоянии 40–50 метров.

– Вот там и сиди себе, – фыркнул я.

Сходя по ступенькам, обратил внимание на комнату третьего этажа, спальню. С самого появления здесь мне не удавалось её толком рассмотреть, и вот, кажется, настала пора восполнить этот пробел.

Свеча в руке отбрасывала пляшущие тени на стены маленькой комнаты, аскетичной, как келья монаха, с узким окном-бойницей Кровать-шкаф, встроенный в нишу стены – вот и вся обстановка. Я присел на край жёсткого матраса, набитого какой-то травой и сделал глоток. Горячая горькая жидкость обожгла горло, разгоняя кровь и оставив на языке крепкий с кислинкой вкус. Самый вкусный кофе в моей жизни! Хех, чем не ирония судьбы пить утренний напиток, глядя в ночное окно? Для человека с моей бессонницей это звучало как вызов, но я знал, что всё равно не усну до рассвета. Кофе – не причина, кофе – компаньон. Боцман, который ходил за мной хвостом, вдруг заинтересовался чем-то под кроватью, полез в пыльную темноту, чихнул и затих. Ох уж эти кошки, им бы всё потемнее да потеснее!

– Ты как там, нормально? – я поставил кружку на пол и наклонился, поднеся свечу.

Из темноты подкроватного пространства торчал кончик чего-то длинного и тонкого. Я потянул. Предмет за что-то зацепился, зашуршал по камню, но потом поддался, и на свет божий явилась удочка, старое благородное лакированное удилище из клееного бамбука цвета тёмной оливы. Кольца из витой проволоки примотаны шёлковой нитью, рукоять из пробки, потемневшей от рук предыдущего хозяина. Красивая вещь, инструмент, как говорится, с душой. Но… верхнее колено, самое тонкое и гибкое, оказалось сломано, грубо расщеплено вдоль, словно на него наступили сапогом или дёрнули со всей дури. Трещина тянулась сантиметров на десять, волокна бамбука торчали в стороны, как иголки.

– Обидно, хороший инструмент, мастер делал.

Кот вылез из-под кровати весь в пыли, мяукнул и направился на кухню, по пути дёргая задней лапой в попытках сбросить лохмотья паутины.

– Починим, – уверенно сказал я и сделал ещё глоток чудесного напитка. – Рыба сама себя на поймает, верно, Боцман?