Текст книги "Смотритель маяка (СИ)"

Автор книги: Артем Град

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Меня не будили ни гул в ушах, ни фантомные боли в спине, просто выспавшийся и полный сил организм сказал «пора». Я лежал, глядя в каменный потолок, и слушал тишину. Конечно, тишина на маяке – понятие особое, мерное шипение волн, крики заблудившихся альбатросов, бьющий по стенам, по ставням и гуляющий по щелям ветер не в счёт. Какое же это забытое чувство проснуться и знать, что день принадлежит только тебе!

Я спустил ноги на холодный пол, поёжился и встал, лениво потянувшись.

– Доброе утро, страна!

Боцман приоткрыл один глаз и коротко мяукнул, мол, кому доброе, а кому и поесть не помешает.

На кухне всё осталось на своих местах. Мешок с зёрнами, главный трофей вчерашнего дня, ожидал в углу. Я зачерпнул горсть гладких зёрен и прикрыл глаза, перебирать их в пальцах было отдельным удовольствием.

Пока кофе медленно заваривался, я успел посетить фонарную и заступить на утреннюю вахту: пройтись ветошью по стёклам галереи, смахнуть пыль с кожуха линзы и проверить Кристалл. Он дремал, едва мерцая тёплым светом. На табло под куполом светящиеся линии и цифры замерли на стабильных отметках, а туман держал дистанцию. Полный порядок! Из кухни донёсся манящий шоколадно-ореховый аромат.

Поставив на стол кружку, я принялся разглядывать вчерашнюю находку.

– Ну что, рыжий, – я посмотрел на кота, который уже сидел на столе, гипнотизируя снасть. – Рыбы хочешь?

Боцман недвусмысленно облизнулся.

– Не горюй, починим.

Разложил на столе старый, но острый нож, моток тонкой медной проволоки, который выудил из ящика с хламом в кладовке, не хватало только клея.

В старой жизни с этим всё просто: пошёл и купил, но здесь магазинов не наблюдалось, хотя, может, я ещё не всё проверил? Сомневаюсь, что есть на планете места, где можно укрыться от ПВЗ Маркетплейса.

Я подошёл к поленнице у печи, куда несколько дней назад, перебирая дрова, отложил несколько смолистых сосновых чурок, они оказались слишком сырыми для топки. Ага, вот они. М-м-м, пахнут хвоей и летом! Теперь им нашлась работа поважнее, как и двум пустым банкам из-под тушёнки. Одну я оставил как есть, а в дне второй проделал ножом небольшое отверстие. Затем наколол сосновые чурки на мелкую пахучую щепу, плотно набил ею банку с дыркой и поставил её на нижнюю, пустую. Сухая перегонка – дедовский метод, видел однажды в «Юном натуралисте», но пробовать не доводилось. Не хухры-мухры, настоящая магия! Вся эта нехитрая пирамида отправилась в самое сердце печи, оставалось только ждать.

Пока занимался очисткой ножа, из печи потянуло густым терпким ароматом. Сначала просто дымом, потом к нему примешался запах горячей хвои и чего-то древнего. Сквозь треск углей пробился долгожданный звук, тихое шипение, словно дерево «плакало» внутри раскалённой банки. Процесс пошёл, это добрый знак. Минут через двадцать, вооружившись щипцами и толстой тряпкой, я осторожно извлёк свою конструкцию из топки. Верхняя банка раскалилась докрасна, а на дне нижней собралась густая и тёмная, как дёготь, смола. Её оказалось немного, с наперсток, но она источала такой мощный, концентрированный запах соснового бора, что на секунду показалось, будто я не на скале посреди океана, а в лесу под Псковом. Этого было более чем достаточно.

– Во-от, – пробормотал я, – теперь полный комплект.

Работа руками – это то, чего мне так не хватало, мелкой моторики. Осторожно зачистил место разлома на удочке, убрав заусенцы. Бамбук был старым, сухим, но довольно крепким, и если сделать всё правильно, ещё послужит. Пока я возился, смола успела перейти из состояния «жидкого золота» к состоянию «тягучей карамели», и стремительно твердела. – Не-ет, подруга, вернись.

Разогрев её над свечой до вязкого состояния, промазал трещину и плотно прижал половинки друг к другу. Теперь самое главное, бандаж. Медная проволока легла на дерево первым витком. Я тянул сильно, чувствуя, как металл слегка врезается в лак, виток к витку, плотно и без зазоров. Пальцы двигались уверенно, скручивая, подтягивая, фиксируя. Конечно, ремонт не заводской, но надёжный, как советский танк.

Боцман наблюдал за процессом, со строгостью ОТК. Пару раз он пытался внести свой вклад и даже тронул лапой кончик проволоки, но я мягко отвёл её в сторону.

– Брысь, не мешай технологическому процессу.

Последний виток, узел и капля смолы сверху, чтобы закрепить. Я поднял удилище, слегка согнул его, проверяя работу. Место ремонта держало нагрузку, потеряв былую гибкость в этой точке, но сломаться снова не должно.

– Готово, – я удовлетворённо выдохнул, отирая липкие от смолы пальцы тряпкой. – Можно тестировать.

Кот спрыгнул со стола и направился к двери, всем своим видом показывая, что знает отличные рыбные места.

– Иду, иду, – усмехнулся я, беря удочку и банку с остатками тушёнки для наживки. – Тоже мне командир нашёлся! Жди пока здесь.

Поднявшись на третий этаж, захватил из шкафа добротные сапоги из телячьей кожи с высоким голенищем, видимо, одного из бывших смотрителей. Они оказались размера на три больше, но топать босыми ногами по острым камням берега мне что-то не хотелось.

Спуск к воде дался легко, хотя камни, омытые ночным приливом, всё ещё оставались влажными. Я выбирал дорогу тщательно, соблюдая главное правило: сухая площадка и никаких скользких валунов под ногами. Плавать я не умел, и проверять глубину у берега желания не возникало.

Боцман деловито семенил следом, смешно подёргивая хвостом при каждом порыве ветра.

Место нашлось идеальное: плоский выступ, нависающий над водой на полметра. Достаточно низко, чтобы подхватить рыбу, и достаточно высоко, чтобы случайная волна не смыла сапоги и меня.

– Ну, с богом! – я открыл банку.

Насадить волокнистый кусочек тушёнки на крючок оказалось той еще задачкой. Скользкое от жира мясо разваливалось в пальцах и пахло лавровым листом. Не знаю, что подумает местная фауна о советском ГОСТе, но выбора у неё нет. Добро пожаловать к столу!

Заброс. Грузило тихо плюхнулось в воду, увлекая за собой поплавок, кусок пробки, выкрашенный белой краской. Круги на воде разошлись и затихли.

Три глаза, два моих и один кошачий, пристально уставились на белую точку, центр мира.

Океан дышал, каждым вздохом омывая лицевой утёс маяка, донося до нашей заводи лишь осторожные всполохи, тёмная вода скрывала всё, что происходило в глубине. Я сидел на камне, чувствуя шершавую рукоять удочки, нагревающуюся от ладони. Место ремонта, стянутое медью, ощущалось крепким, что несомненно вселяло надежду на ужин.

Боцман сидел у самого края, превратившись в изваяние, подрагивали только белые усы.

Резко дёрнуло, поплавок нырнул под воду. Я сразу же подсёк, рефлекс сработал быстрее мысли, удилище спружинило, передавая в руку живую упругую дрожь. Есть! Е-е-е-есть!

– Тяни! – скомандовал я сам себе.

Рыба не спешила сдаваться, водила из стороны в сторону, но снасть держала. Я медленно двигал удилищем, стараясь не сорвать зацеп. Та-а-к, сейчас внимательно… Осторожно… Закусила! Через минуту на камнях забилось серебристое тело размером с ладонь, что-то вроде морского окуня, только чешуя мелкая и жёсткая, как наждак.

Боцман тут же оказался рядом, лапа с выпущенными когтями прижала добычу к камню.

– Э нет, брат, – я перехватил рыбу, осторожно вынимая крючок. – Сначала контроль качества.

Кот возмущённо мяукнул, требуя свою законную долю, оказалось, законы здесь устанавливал не я.

– Держи, живоглот, твоя взяла.

Я бросил рыбу ему под нос, и тут же раздался хруст. Боцман не стал тратить время на этикет, он ел с жадностью, урча так, что вибрировали камни.

– Напарник сыт, – констатировал я, вытирая руки о штаны. – Теперь моя очередь.

Второй заброс вышел увереннее, охотничий азарт, древний и простой, проснулся в крови. Я больше не думал о тумане, о кораблях или сигналах купола, сейчас всё внимание поглотили только леска, уходящая к воде, и ожидание рывка. И он последовал.

На этот раз поплавок не утонул, а лёг на бок и пополз в сторону. Подсечка, и рука ощутила приятную тяжесть.

А вот это уже не мелочь!

Удилище согнулось в дугу, но медный бандаж держал мёртво. Я вываживал аккуратно, гася рывки, давая рыбе устать.

Когда вытащил добычу на берег, солнце блеснуло на тёмно-синей спине. Крупная, килограмма на полтора! Это не только ужин, ещё и на завтра останется.

– В ведро, – сказал я коту, который уже нацелился на добавку. – Совесть имей.

Оглушив рыбу, переставил ведро в углубление скалы, подальше от воды и от кота.

Дело пошло.

– Ещё одну про запас, и пойдём домой, – решил я, насаживая последний кусочек тушёнки и забрасывая в третий раз.

Поплавок замер, ждём-с.

Прошла минута, две, гладь успокоилась. Боцман, доев свою порцию, снова занял наблюдательный пост у самой кромки, свесив голову вниз.

Эта поклёвка оказалась странной: не сделав рывка, поплавок медленно, словно нехотя, пошёл вниз, будто к нему привязали кирпич. Я подсёк и едва не выронил удочку.

Леска натянулась струной, издав высокий звенящий звук, удилище согнулось так, что почти коснулось воды. Меня потащило вперёд, и подошвы сапог с противным скрежетом поехали по влажному камню. Зацеп? Нет! Зацеп не тянет тебя в океан.

– Да что там такое⁈ – прохрипел я, упираясь ногами изо всех сил и перехватывая удилище второй рукой.

Тяжесть на том конце была неимоверной, но она поддавалась, медленно, дюйм за дюймом, что-то поднималось из глубины. Сквозь толщу воды проступило бледное длинное пятно, разрезав поверхность едва показавшимся плавником.

Я прищурился, пытаясь понять, что вижу. Кальмар? Акула?

Пятно приблизилось к поверхности, и время словно споткнулось. Я увидел… руку!

Бледную, тонкую, абсолютно человеческую руку с длинными пальцами. Я отпрянул.

Холод ударил в позвоночник, мгновенно убив весь азарт. Утопленник? Тело?

– Мр-р-а-ау! – Боцман, увидев «добычу» так близко, потерял остатки осторожности.

Шерсть на загривке кота встала дыбом, хвост распушился. Вместо того, чтобы бежать, он готовился броситься на огромную, по его ожиданиям, рыбину.

В этот момент бледная рука под водой дёрнулась.

– Нет!

Мысль о том, что акула играет с чьим-то телом пронеслась и исчезла, оставив панику. Она схватит Боцмана или стянет в воду меня! Я оторвал одну руку от удилища, рискуя потерять равновесие, рванулся к выемке в скале и, схватив холодную рыбину, зашвырнул её метров на двадцать от берега

– Жри! – крикнул вдогонку.

Тень под водой среагировала мгновенно. С шумным всплеском пятно метнулось в сторону упавшей приманки, увлекая за собой тощую руку. Леска ослабла, крючок, видимо, или вырвался, или тварь его перекусила.

Я бросил удочку на камни, подбежал к Боцману, схватил его за шкирку и попятился, спотыкаясь о валуны.

Назад! Наверх!

Вода успокоилась. Круги от брошенной рыбы расходились, стихая, бледное пятно исчезло; к шелесту волн примешивались только звук моего тяжёлого дыхания и недовольное шипение кота.

Я смотрел на зеркало океана, сжимая кулаки. Удилище валялось у кромки, оборванная леска плавала на поверхности.

– Уходим, – хрипло выдавил из себя. – удочку заберём завтра, не к спеху.

Обратно пришлось карабкаться почти ползком, упираясь одной рукой и придерживая в охапке возмущённого Боцмана.

– Да, старик, знаю, что ты бы ей показал, но давай в другой раз, а?

Тяжёлая, обитая железом дверь маяка захлопнулась за моей спиной с глухим стуком, отрезая от шума прибоя и того, что в нём обитало. Я привалился спиной к холодному дереву, хватая ртом воздух, сердце колотилось где-то в горле.

– Всё, – выдохнул я, пытаясь унять дрожь в руках. – Дома.

Здесь, за метрами камня, страх начал отступать, уступая место злости и холодку рационализма. Что я видел? Мозг, привыкший искать логику в чертежах и механизмах, лихорадочно подсовывал варианты. Рука? Да нет, бред! Человеческая рука в открытом океане, за сотни миль от земли? Невозможно! Тогда что?

– Утопленник, – произнёс я вслух. Слово упало в тишину прихожей тяжело, как камень. – С одного из тех кораблей. Тело зацепилось за корягу или водоросли, а потом его подхватила акула или касатка и…

Дальше воображение рисовало жуткую, но вполне объяснимую картину: хищник дёргал тело, пытаясь сожрать, волосы колыхались в воде, создавая иллюзию движения… А я, дурак старый, запаниковал, испугался мертвеца и рыбы!

– Стыдоба, усатый! Сты-до-ба!

Кот фыркнул, но от двери не отошёл.

Ладно, пора подниматься на башню.

– Идём, – скомандовал я коту, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Война войной, а обед…

Осёкся. Обед я собственноручно скормил неведомой твари. Тушёнка закончилась ещё днём, а рыба моей мечты, мой ужин, уже давно съедена и переварена не мной. В животе предательски заурчало.

Я допивал холодный горький кофе, глядя в темнеющее окно. Океан за стеклом всё также мерно и спокойно лизал берег, никаких следов борьбы, никаких рук и бледных пятен, но теперь я смотрел на него иначе, уже не воспринимая как «кладовую ресурсов». От него тянуло враждебностью, и линия фронта проходила по кромке прибоя.

Туман двинулся к берегу, пора заправлять печь и делать вечерний обход перед ночной сменой. Злость оказалась хорошим топливом, подменяя собой страх. Я строил страшные планы мести акуле, представляя, как насажу её на крюк, как…

Стук-стук!

Звук был тихим, но в каменном колодце маяка он прозвучал как выстрел. Я замер, не донеся кружку до рта.

– Ветер?

Стук-стук!

Глухие короткие постукивания доносились снизу, от двери, ведущей в грот.

Боцман, уже успевший задремать у печи, подскочил на месте. Его шерсть мгновенно встопорщилась, превратив кота в колючий шар, рыжий зашипел, уставясь в сторону лестницы.

Холодок пробежал по спине, заставляя волоски на руках встать дыбом.

Там никого не могло быть! Туман ещё далеко, только недавно проверял, вода в гроте спокойная. Я медленно поставил кружку на стол.

– Сиди здесь, – шепнул коту.

Подняв с пола тяжёлый плотницкий топор и взяв свечной фонарь, медленно направился в грот. Спуск на первый этаж показался бесконечным. Дверь в кладовую была закрыта, сам её запирал, в этом не сомневался.

Около двери грота внутри меня всё сжалось в тугой узел. Приложил ухо к дереву… Тишина. Может, показалось? Может, волна ударила о камень с таким звуком?

Я потянул ручку на себя и рывком открыл дверь. Петли противно взвизгнули, но отпугивать было некого, лестница оказалась пуста. Морской воздух ударил в лицо. Я поднял лампу выше, разгоняя тени.

Ступенька, ещё одна… Чёрная, как нефть, вода в бассейне грота лениво лизала каменные бортики. Свет лампы скользнул по плоскому камню у самой кромки воды, хриплый вскрик застрял в горле. На сухом сером камне в жёлтом круге света лежала рыба. Та самая, которую я швырнул в океан.

Глава 5

Фонарь дрожал в моей руке, выхватывая из темноты серебристый блеск чешуи. Я поставил его на ступеньку и, не выпуская топора, присел на корточки. Это без всяких сомнений моя рыба, вот характерный прокол от крючка и надорванный плавник, результат моих неуклюжих действий, но больше на ней не наблюдалось никаких других повреждений. Её аккуратно принесли и положили на камень, словно на витрину.

Страх – штука иррациональная, любит темноту и неопределённость, но стоит включить голову, как он превращается в рабочую задачу.

– Ну-ка, посмотрим… – прошептал я.

Я тщательно со всех сторон осмотрел камень. На влажной поверхности не осталось ни когтистых отпечатков, ни следов ласт, только пара капель воды, которые могли упасть с самой рыбы. Океан любезно вернул мне улов, причём прямо с доставкой на дом за закрытую дверь. Боцман, который до этого держался в паре метров позади, осторожно подошёл и с присущей ему портовой наглостью, вытянув шею, обнюхал рыбий хвост раз, другой. Потом посмотрел на меня своим единственным глазом, явно побуждая к каким-то действиям, мол, «ну, и чего стоим?»

Я поднял рыбу за хвост.

– Ладно, принято, всё равно шанс получить конверт сибирской язвы в открытом океане крайне мала.

На кухне Боцман лихо запрыгнул на стол и уставился на меня в ожидании. Его хвост мерно ходил из стороны в сторону, выражая крайнее любопытство, но никак не страх. Коты вообще чувствуют опасность за версту, а он вел себя так, будто я принес паёк со склада.

– Знаешь, рыжий, – сказал я, доставая нож. – В блокаду люди ели столярный клей, а это свежая рыба, и мы с тобой чертовски голодны.

Чешуя отлетала с сухим треском, внутренности выглядели чистыми, запах нормальный, морской, без гнили или химии. Я разделал рыбу на несколько крупных кусков. Часть отложил на завтра, но один, самый лучший, самый мясистый кусок с брюшка оставил для Боцмана. Тот следил за каждым моим движением, изредка облизываясь, он свой вклад в принятие решения внёс, заслужил. Огонь в печи, уже прогретой дневными трудами, занялся сразу, на сковороде зашипел жир. Я использовал немного того самого жёлтого жира из банки с тушенкой.

Скоро кухня наполнилась запахом жареной рыбы, уютным и домашним, а мой рот слюной. Я сел за стол и честно разделил наш ужин: кусок себе, кусок коту. Рыжий тут же впился в него с довольным урчанием, а я в свой. Зубы прокусили хрустящую корочку, добравшись до нежной мякоти.

– Эх, сюда бы лимончик! – подумалось мне.

Рыба получилась очень вкусная, но еда, за которую не пришлось бороться, ощущалась совершенно иначе. Она была… подарком, а не наградой за труд или результатом удачи на рыбалке. С другой стороны, это всё же дружеский жест, какой-то дар или попытка контакта.

Доев, тщательно вымыл тарелку и нож, порядок помогал думать.

Вечерний обход прошёл как обычно. Я подкинул в печь собранного днем мусора, сухих веток и обломков досок. Пламя взметнулось, отбрасывая на побеленную стену пляшущие тени. На контрольной панели под куполом все показатели не вызывали тревоги, туман держался на расстоянии, маяк работал, но на душе было неспокойно.

Нужно чем-то ответить. Но что я мог дать? Остатки еды? Моток лески? Глупо. Инструменты? Они нужны мне самому.

Оглядел кухню. Взгляд скользнул по полкам и остановился на куске дерева, который я принёс с берега пару дней назад, выброшенной морем доске, гладко обточенной волнами без единого сучка или расщепа. Я подобрал её просто так, потому что она показалась мне приятной на ощупь.

Нож, который только сегодня хорошенько наточил о камень и привёл в порядок, блеснул лезвием в свете лампы, опустившись на деревяшку передо мной. Руки как-то сами задавали контуры, снимая лишнее, придавали нужную форму. Я не думал о том, что делаю, просто пальцы помнили. Когда-то, в прошлой жизни, в юности, я также вырезал из дерева модели кораблей, мечта о мореходке, которой так и не суждено было сбыться, оживала в этих неуклюжих, но сделанных с любовью фигурках. Нож легко снимал тонкую стружку, та завивалась кольцами и падала на стол, разнося запах старого дерева. Я вырезал корпус, простой, вытянутый, с заострённым носом, затем принялся за крохотную палубу, выравнивая поверхность.

Заниматься этим снова было приятно. Несколько раз в бытность консьержем я пытался вернуться к детскому увлечению, но не вышло, теперь же возвращение к себе, тому мальчишке, который ещё не знал, что его жизнь пройдёт в запахе машинного масла, а не морского ветра, вызывало ком в горле и скупую мужскую слезу. Я вырезал крошечную мачту и реи, отшлифовал их мелким песком, пока дерево не стало гладким, как кожа. Под моими пальцами постепенно появлялась не копия какого-то конкретного судна, а образ, простая лодка, незамысловатая, как мечта ребёнка.

Я работал часа три, полностью погрузившись в процесс. Боцман, доев свою порцию, спрыгнул на пол и, свернувшись клубком возле горячей печи, уснул под мерное шуршание ножа. Когда я закончил, на столе стояла маленькая, сантиметров семь в длину, деревянная лодочка. Несовершенная, грубоватая, но в ней жила моя история, и это для меня много значило.

Грот был по-прежнему пуст, безмолвен и пробирал холодом до костей. Я подошёл к камню и положил деревянный кораблик на то самое место, где лежала рыба.

– Это тебе, – сказал негромко. – За ужин.

Сидеть и подкарауливать незнакомца бессмысленно и бестактно, поэтому я решил отвлечься, да и работа на этот случай у меня имелась. Через минуту я уже тащил с улицы ведро с известью на второй этаж. Густую белую массу, получившуюся точь-в-точь как деда, стоило лишь разбавить водой и перемешать. Отодвинув стол от стены, накрыл инструменты старой мешковиной. Боцман ошарашенно смотрел на меня, а громыхающий ножками по каменному полу стол заставил его панически взбежать на третий этаж и, выставив в щель половину единственного глаза, напряжённо следить за разгромом. Кистей найти не удалось, но на это я и не рассчитывал. Срезав небольшую часть найденного накануне швартового, распушил его, намотал на какую-то палку, и вуа ля, швабра! Пойдёт, в данном случае функционал важнее эстетики. Раствор получился жидким, как молоко, и пах резко и чисто.

– Ну, что, поехали?

Первый мазок лёг на тёмный влажный камень стены, покрытый пятнами плесени, белая полоса казалась ослепительной в свете лампы. Я начинал беспощадную войну с сыростью и запустением этого места. Импровизированная кисть ходила вверх-вниз, монотонная работа успокаивала; пока руки работали, голова могла думать, но я гонял по кругу одни и те же мысли. Кто оно? Зачем вернуло рыбу? Когда появится снова? Через час работы начало ныть плечо, пришлось остановиться, размять спину и пройтись по комнате.

Боцман, немного осмелев, спустился, подошёл к ведру и, видимо, решив, что это какая-то новая похлёбка, сунул туда свой любопытный нос.

– Эй! – я едва успел его оттащить. – Куда лезешь, инспектор?

Кот фыркнул, тряхнул головой, оставив на полу белые брызги, смерил меня обиженным взглядом, потом пошёл к стене и, кажется, намеренно, мазнул хвостом о свежую побелку.

– Ах ты паршивец!

Я поймал его, взял тряпку и принялся вытирать белый кончик хвоста. Рыжий бандит вырывался, ворчал, но в итоге смирился. Чистый и оскорблённый, он ушёл в самый дальний угол и принялся демонстративно вылизываться.

Закончив с котом, я вернулся к работе, двигаясь методично, сверху вниз, накладывал слои внахлёст. Резкий запах извести вытеснил из башни и вонь жжёной сосны, и морскую соль, и запах рыбы, и застарелую пыль веков. Маяк начинал пахнуть как операционная, к тому же белый цвет обладал удивительным свойством: он не просто скрывал грязь, а менял акустику. Звуки в побеленной комнате становились короче, суше, исчезло вязкое эхо, которое обычно преследует жителей каменных мешков. Стены словно раздвигались, множа скудный свет свечей. Я тщательно промазал все трещины, не жалея раствора, и щели в кладке, где десятилетиями копилась сырость, теперь забились густой белой пастой. Все пятна плесени оказалась повержены, щёлочь выжгла их, вытравливая саму возможность гниения.

– Порядок, Боцман, начинается с грунтовки, – назидательно сказал я коту, который теперь предпочитал держаться на безопасном расстоянии, подозрительно принюхиваясь к едким испарениям.

Закончив, перешёл к лестничному пролёту. Здесь высокие своды требовали длинных взмахов, и руки быстро занемели, а известь окропляла сапоги мелкими белыми каплями, превращая их в подобие звёздного неба. В какой-то момент я поймал себя на том, что работаю с той же дотошностью, с какой когда-то выверял допуски на токарном станке. Маяк перестал мне казаться загадочным артефактом или чужой тюрьмой, теперь он стал моим цехом, моей территорией, чистой, выбеленной, понятной до последнего камня, как я тогда думал.

На белом фоне всё становилось честным, любая тень теперь сразу заметна, любая пылинка видна. Я создавал пространство, где не удалось бы спрятаться ни одной тайне, ни одному вражине, даже рыжему, по крайней мере мне так хотелось верить, пока вколачивал волокна кисти в очередную выбоину на стене.

– Вот теперь здесь можно жить, – я стянул рукавицу и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. – Теперь это дом.

Кот тем временем уже сидел у двери в грот, напряжённый, как сжатая пружина. Мягко поставив на дверь пушистую лапу, он начал осторожно скрести её когтями.

– Что там, Боцман? – я отставил ведро.

Он обернулся, глаз сверкнул огненно-жёлтым, и снова поскрёб дверь, словно требуя, чтобы её открыли.

Я вытер руки о фартук, взял фонарь, подошёл и потянул дверь на себя. В гроте хлюпнула вода, по ней расходилась рябь, ударяясь о стенки бассейна.

– Побудь здесь, усатый – отодвинул я кота, прикрыв дверь перед его мордой, но оставив щель.

Камень был пуст, деревянный кораблик исчез. Поставив фонарь у ног на ступеньку, я сел рядом и стал ждать. Если это существо забрало поделку, значит, оно понимает ценность не только еды, акуле не нужна деревянная игрушка. Прошло минут пять, тишина в гроте стала почти осязаемой, только капли воды срывались со свода.

Наконец вода в центре бассейна начала вспучиваться пузырями кислорода. Сначала толща вытолкнула мой кораблик, преодолевая разницу в плотности, он закачался на волнах, а следом за ним медленно поднималось бледное пятно. На секунду я испугался, хоть и был, казалось, уже готов ко всему. Из воды показалась голова, сначала мокрые тёмные волосы, облепившие плечи, затем лицо. Совсем юная девушка очень походила на обычного человека, но поражала какой-то странной, пугающей красотой. Я сразу обратил внимание на слишком большие глаза почти без белков, мерцающие в свете лампы, как чёрные жемчужины, и бледную кожу с лёгким синеватым отливом.

Она подняла руку с лодочкой, протягивая её мне. А когда тело чуть приподнялось из воды, я увидел то, что окончательно сломало мою картину мира: ниже пояса изгибался мощный рыбий хвост, покрытый чешуёй цвета грозового неба. Он медленно шевельнулся под водой, поддерживая равновесие, и от него разошлись мягкие круги. Рационализация умерла, инженер сдался. Передо мной предстала сама русалка.

Она смотрел на меня с недоверием, вероятно, людей она видела не раз, а я разглядывал незнакомку как экспонат, как фантазию из детской сказки.

Девушка что-то сказала. Звук был странным, мелодичным, будто высокий женский голос что-то произнёс на выдуманном языке, а слова пропустили через воду. Прошло мгновение, и я уже понимал всё, что она сказала. Не знаю, как маяк это проделывал, наверное, не перестану удивляться каждый раз.

– Ты… не боишься? – прозвучала в моей голове чистая, хоть и тихая, речь.

Я медленно встал, стараясь не делать резких движений.

– Бояться поздно, – голос прозвучал слегка хрипло, но твёрдо. – Кто ты?

Она слегка наклонила голову, рассматривая меня.
– Я Мирель. А это, – она кивнула на кораблик, – твоё? Оно красивое.

– Моё. А рыба? – спросил я прямо. – Зачем ты её вернула?

– Почему ты её бросил? – ответила она вопросом на вопрос. – Это же твоя добыча.

Я вспомнил вчерашнюю ситуацию, которая теперь выглядела довольно нелепо.

– Да, вроде, кота от тебя спасал.

Мирель тихо засмеялась, но эта фраза, кажется, произвела на неё впечатление. Она опустила взгляд, снова посмотрела на лодочку в своих руках.

– Люди, которых я встречала раньше, так не делали, – она коснулась шеи, и я заметил затянувшийся, но всё ещё заметный шрам, похожий на след от гарпуна.

Мирель кратко и отрывочно рассказала про охоту на неё моряков, про стаю, которая бросила её, потому что раненая – «осквернённая» людьми. Про то, как три месяца пряталась здесь, в этом гроте, восстанавливая силы. Она была такой же одинокой душой на этом маяке, как и я.

Внезапно за моей спиной раздалось низкое утробное шипение. Боцман, прокравшись, стоял на верхней ступеньке. Шерсть дыбом, спина выгнута дугой, янтарный глаз горел недобрым огнём. Он шипел на Мирель, на это странное, мокрое, пахнущее рыбой существо, которое вторглось на его территорию.

Русалка вздрогнула всем телом, в её глазах, только что спокойных и любопытных, мелькнул настоящий животный ужас. Она мгновенно оттолкнулась от ступеньки и без всплеска, словно тень, ушла под воду, лишь деревянная лодочка осталась одиноко качаться на волнах, поднятых её хвостом. Я поднял влажную игрушку и повернулся к коту.

– Ну и чего ты расшипелся? – вздохнул я. – Гостей так не встречают, она нам ужин принесла. Неблагодарный ты, Боцман.

Кот фыркнул, словно говоря, что это ещё ничего не значит, развернулся и, задрав хвост, гордо удалился на кухню.

Я постоял ещё с минуту, глядя на тёмную воду, потом поднялся и прикрыл дверь в подвал, но запирать не стал. Хотя как русалка с хвостом могла в неё войти?

Едва передвигая уставшие гудящие ноги, поднялся в спальню на третий этаж, после всего пережитого хотелось только лечь и закрыть глаза. Луна светила в окно, и комнату заливал холодный серебристый свет. Я упал на кровать прямо в одежде, закинув руки за голову. Сна не было ни в одном глазу, это уже не бессонница, а новый ритм жизни. Три часа ночи – моё обычное время для мыслей о прошлом, но сегодня они молчали. Их место заняли новые думы, новые образы: юная девушка с хвостом цвета грозового неба, её серьёзные тёмные глаза. Она годилась мне в дочери, и, кажется, ей тоже нужен отец. На этом камне посреди бесконечного океана я теперь не один, но это знание, вопреки ожиданиям, принесло не облегчение, а осознание ответственности. Раньше передо мной стояли простые понятные задачи: найти еду, согреться, приглядеть, починить то, что сломано. А теперь? Теперь в списке дел появился новый, совершенно непонятный пункт: не оттолкнуть одинокую жизнь. Зачем мне это? Да не за чем, в сущности. Но она ведь пряталась здесь ещё до меня, а значит, ей некуда пойти. Выгнать? Отвернуться? Не так меня воспитали. Тут и думать нечего, надо принимать новую реальность, как она есть.

Пролежав ещё с полчаса, сварил себе кофе и поднялся на галерею. Свет маяка разрезал тьму километров на двадцать пять, делая радиальный поворот раз в несколько минут.

Чёрт, как же не хватает сахара!

Да что там сахар, мне не хватало огромной части жизни, к которой привык.

Звёзды усыпали собой чёрное зеркало океанской глади. Я уставился на туман, державшийся на некотором расстоянии от маяка.

– Что ты такое? Почему тебя так боялись смотрители, и что в тебе скрывается?

Туман, словно чувствуя мой пристальный взгляд, перекатился электрическим разрядом внутри своих серых сгустков, сообщая: «Я жив и дождусь».