Текст книги "Небо за стёклами (сборник)"

Автор книги: Аркадий Минчковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 34 страниц)

Но ждать поезда, да еще до завтра, оказалось скучно. Тоня подумала о том, что дома ее, наверно, уже хватились. Ахает и удивляется, куда она делась, Мария Гавриловна. Василиса ходит по квартире, мяукает и зовет Тоню. Стало весело при мысли о том, что ее, наверное, ищут во дворе и на улице. И никому не догадаться, что она здесь и едет к Рите. Потом она подумала, что, когда вернется, ей попадет за то, что она поехала к Рите без спроса, да еще в нечищенных ботинках. Но Тоне так не хотелось к тете Панкине!

Она слезла со скамейки и вышла из зала. К поездам спешили люди с чемоданами. На Тоню никто не смотрел. Она была одна. И вдруг Тоня решила, что, если она сейчас пойдет к папе Петру Васильевичу и скажет, что не хочет к тете Панюше, он поймет ее. Да, вот сейчас она пойдет к нему и театр, заберется в будочку с цветными глазками и расскажет все, все… Где театр, Тоня знала. Нужно пойти по Невскому, потом по улице. Потом будет сад с Пушкиным. Там и театр. А к Риге?! К Риге она по едет в другой раз, с утра.

Через несколько минут она уже шагала в толпе прохожих по ярко освещенной людной стороне проспекта. Две женщины тащили елку, похожую на колючего разлапистого зверя. Тоня сейчас же пошла рядом и даже взялась за одну из веток, так что другим казалось, будто елку несут втроем.

Но не успела Тоня дойти до нужной ей улицы, как елка неожиданно повернула и поползла в подворотню. Тоня опять пошла одна. Но тут она увидела знакомую улицу и в конце ее сад. Тоня побежала по ней и оказалась на площади. Еще издали она увидела большие, до самого неба, буквы:

К

И

Н

О

Откуда они здесь взялись? Раньше она их тут не видела.

Тоня подошла ближе. За чистыми стеклами были выставлены картинки. Скакали на конях гусары в больших шапках, такие, каких лепил Толик. Танцевали девушки в длинных белых платьях. Тоня нащупала в кармане смятый рубль, на который собиралась ехать в Мурманск. Ей так захотелось в кино. В театр она еще успеет. Ведь спектакль идет целый вечер.

Тоня сбежала вниз к кассам. Там толпилась группа старших школьниц. А что, если для маленьких уже поздно? Тоня подошла к школьницам, протянула рубль:

– Девочки, возьмите мне билетик!

– А тебе что, не дают?

Тоня невразумительно пожала плечами.

– Мы скажем, что она с нами, – сказала высокая девочка во взрослой шляпе. – Ты близко живешь?

– Близко, – кивнула Тоня.

Вместе с большими школьницами она прошла через контроль. Уже были отворены двери в зал, и люди спешили через фойе. Школьницы пошли в девятый ряд, на который были куплены места. А Тоня побежала в первый. Она всегда любила сидеть в первом ряду. Тут не заслоняла ничья голова. Ряд оказался почти целиком свободен, и Тоня трижды меняла кресло, выбирая самое лучшее место.

И вот теперь Тоня, позабыв все, наслаждалась тем, что происходило перед ее глазами. Картина заканчивалась. Побитые французские солдаты убегали из России. Переодетая мальчиком смелая Шура прыгала с веток прямо в седло и стреляла по врагам. Кругом все палили. Было и смешно и не страшно. Потом французов победили. Гусары поехали верхом и запели. Дали свет в зале. Вместе со всеми Тоня вышла из кино, но не на улицу с садиком, а куда-то во двор, а потом на набережную.

Опять пошел мокрый снег, и на тротуарах было липко. Сколько же сейчас времени? Тоня даже побоялась спрашивать у взрослых. Может быть, уже ночь и дома ее ищут. Может быть, Аня уже плачет и думает, что она умерла. Скорей к папе, в театр! Теперь только он может за нее заступиться. Но где же площадь? Тоня незаметно пошла сзади девочек, с которыми проходила в кино. Они свернули за угол. И Тоня вслед за ними, к своей радости, очутилась на той же площади. Вдали, за густой сеткой деревьев, сиял огнями ярко освещенный вход. Конечно, это был театр! Тоня побежала вокруг площади. Она знала, что переходить прямо нельзя. Бежать было далеко. Но вот она оказалась перед огромными дверьми. Что-то незнакомое было в этих дверях, в которые, наверно, мог пройти поезд.

Возле дверей стоял высокий молодой человек без шапки. Он читал двухметровую афишу:

Б

А

С

К

Е

Т

Б

О

Л

– Скажите, пожалуйста, это театр? – вежливо спросила Тоня.

– Нет, это Зимний стадион.

Откуда тут взялся стадион?

– Спасибо.

Тоня отошла в сторону. Непонятно, куда же делся театр. Он всегда был тут, на площади. Она увидела, что с другой стороны тоже был какой-то вход. Наверно, это и был театр. Просто она пошла не туда. Тоня побежала вокруг площади. Но и здесь ничего похожего на театр не оказалось.

Оттого, что набегалась, Тоне сделалось жарко. Она расстегнула две пуговицы пальто и задумалась. Куда же все-таки мог подеваться театр, где сейчас в своей будочке сидит Тонин папа и не знает, что она его ищет.

Захотелось немного отдохнуть. Тоня перешла дорогу и направилась в сад. Там она сядет на скамейку и подумает о том, куда, словно в сказке, мог пропасть театр.

Тоня вошла в садик. Мокрый каменистый песок заскрипел под ногами. В саду было пусто, только очень молоденький папа гулял со своим маленьким сыном.

Как раз когда Тоня входила, молоденький папа громко сказал:

– Ну, сынуля, все. Потопали, а то, наверное, мама нас потеряла.

Тоня забеспокоилась еще больше. Если теряются папы с детьми, так о ней, наверно, уже и думать перестали. Нужно все-таки куда-то идти. Она хорошо помнила: театр находился напротив садика, где стоял Пушкин. Сколько раз ходила мимо. Пушкин рукой показывал на театр. Но тут, к своему ужасу, Тоня увидела, что посреди садика не было никакого Пушкина, а на его месте темнел большой камень.

Тоню охватил страх. Исчез не только театр, но и такой красивый каменный Пушкин. Тоня бросилась вдогонку за молодым папой с мальчиком. Они еще шагали через площадь.

– Скажите пожалуйста, – поравнявшись, торопливо спросила Тоня, – вы не знаете, куда делся Пушкин?

– Какой Пушкин? – молодой папа удивленно остановился.

– Вот такой, – Тоня подняла руку и изобразила, какой был Пушкин. – Он стоял там, в садике.

– Ах, такой! Памятник… Он никогда тут не стоял, девочка, – сказал молодой папа.

Глава 27

БЛИЗИТСЯ ЗАВЕРШЕНИЕ СОБЫТИЙ

Олег Оскарович прошелся по всему Невскому, раскланялся с двумя знакомыми, посмотрел витрину "ТАСС" за стеклом гастронома № 1, достиг Дворцовой площади, но Тонн так и не встретил. Пошел снег. Кукс не сдавался. Дойдя до конца проспекта, Олег Оскарович снова позвонил домой и опять не узнал ничего нового.

Вероятно, единственное, на кого теперь следовало надеяться, была милиция. Она должна была разыскать Тоню, которую не могли найти столько взрослых людей.

Олег Оскарович печалился о том, что ему не удалось отыскать Тоню и показать квартире, на что он, Кукс, способен. Кроме того, он чувствовал себя виноватым в том, что так опрометчиво не остановил Тоню и не спросил, куда она идет. Вот если бы он ее нашел!

Склонный к самоанализу, Олег Оскарович задумался над тем, почему он принимает столь деятельное участие в судьбе приемной дочери Рябиновых. Но ответить на свой вопрос Кукс не мог. Странно, но сейчас совершенно забылись сердившие его выходки беспокойной соседки, а вот Тонин веселый смех и любопытные глаза, которыми она следила за его пальцами, когда он печатал на машинке, – помнились и не давали покоя не склонному к сентиментальности сметчику.

Подумав, Кукс решил, что именно он должен сейчас отправиться в театр к Рябикову, по-мужски сообщить все, что ему, Куксу, известно, и предложить свою помощь.

Созрев для такого решения, Олег Оскарович свернул на площадь, прошел под известной кинозрителям всего мира аркой Главного штаба и, обгоняя праздные пары, форсированным шагом двинулся по проспекту в обратную сторону.

Когда это бывало нужно, Олег Оскарович умел быстро ходить. Не прошло и четверти часа, как он уже приближался к служебным дверям театра.

Взвизгнула пружина, и Кукс оказался в маленьком, тускло освещенном помещении перед окошечком, за которым скучала вахтерша. Рядом была дверь. Над ней скромная стеклянная табличка:

ПРЕДЪЯВЛЯЙТЕ ПРОПУСК

Олег Оскарович просунул голову в окошечко, пробитое в такой толстой стене, что оно могло служить амбразурой для пушки.

– Не откажите в любезности. Как вызвать: электрика Петра Васильевича Рябикова?

– Нельзя их вызвать сейчас. Спектакль. Вот кончится скоро, и придут.

Откуда-то сверху из чрева старого здания и в самом деле доносились напевные звуки оркестра:

– Виноват, а долго еще ждать?

– Теперь скоро. Миниатюры сегодня. Недолго… – Через амбразуру вахтерша не без интереса взглянула на Кукса. – Что это их все сегодня? Только что дочка спрашивала. Или ушла?

– Какая дочка?

Олег Оскарович невольно обернулся. У стены, против окошечка, стояла жесткая скамья-диван, а на ней, подперев щеку ладонью, прижатой к подлокотнику, спала девочка в красной вязаной шапочке с белым помпоном.

– Тоня…

Олег Оскарович произнес это так тихо, словно боялся, что звук его голоса может спугнуть девочку. Но Тоня даже не пошевелилась.

В первый момент Кукс растерялся. Нужно было немедленно принимать какие-то меры. Но главное… Главное – сообщить домой, что Тоня нашлась. Он опять протиснулся в амбразуру, за которой сидела невозмутимая вахтерша.

– Слушайте, нельзя ли от вас позвонить? Срочно.

– Во время спектакля с регулятором не соединяем.

– Да нет. С городом. Совершенно необходимо.

– С городом не соединяется.

– Тогда, пожалуйста! Будьте любезны, я вас очень прошу! Посмотрите, чтобы она никуда не делась. Вот здесь. Эта девочка, дочка…

Вахтерша удивленно взглянула на Олега Оскаровича. Потом поднялась и в свою очередь посмотрела на спящую девочку.

– Заснула, пригретая-то. А мне и ни к чему.

Кукс бросился на улицу. Забежал за угол. Дверца прозрачной, как стакан, будки автомата была гостеприимно раскрыта. Двухкопеечные монеты Олег Оскарович на всякий случай всегда носил с собой. Два раза он путал, набирая номер. Через стекло будки было видно – к театру съезжались такси с зелеными огоньками. Сейчас кончится спектакль. Наконец номер был набран правильно. Трубку в квартире сняли сразу.

– Евгений Павлович, – стараясь придать своему голосу обычную строгость, произнес Кукс, – Тоню я нашел. Она сейчас у отца в театре.

– Это факт? Это точно? – спросил Наливайко.

– Это совершенно точно. Говорю я. Мы скоро будем!

Через десять минут Петр Васильевич Рябиков, наскоро задраив регулятор, спешил на вахтерский пост.

Спектакль сегодня был из тех, которые кончались рано. Петр Васильевич с удовольствием предвкушал, как придет домой, может быть выкупается в ванне, почитает книгу – воспоминания прожившего много лет генерала. Эти книги Рябиков любил. Завтра предстояла поездка с Тоней к тетке.

Как только отзвучал последний оркестровый аккорд и золотистый занавес опустился к рампе, в регуляторской зазвонил телефон. Рябикова срочно требовали на вахту.

– Кто там? В чем дело? – спросил он.

– Не знаю. Домашние ваши, наверно. И дочка тут, – вахтерша положила трубку.

Дочка! Конечно, с Аней. Что это им вздумалось?

Зал еще гудел аплодисментами. Обгоняя покидавших оркестровую яму музыкантов, Петр Васильевич торопливо шел лабиринтами театра. Нет, ничего не могло случиться. Просто, наверное, гуляли.

За дверьми вахтерского поста его встретил Кукс.

– Ничего не произошло, – начал он, увидев взволнованного Рябикова. – Она здесь и спит… Там нас ждет такси…

Глава 28

ПОРА И РАССТАВАТЬСЯ

В двенадцатом часу ночи в квартире № 77 обыкновенно наступал покой. Редко кто зашлепает на кухню или зажжет свет в ванной. Только задумчивое чиканье машинки Кукса нарушало тишину.

А сегодня в позднее время бодрствовала вся квартира. На прибранной кухне, этом отмирающем форуме, которых все меньше и меньше остается в городе, не утихала беседа. И только Тоня – причина взволновавших квартиру событий – спала в своей постели.

Час назад её, спящую, доставили домой. Аня встретила их на улице. Несмотря на то что роль Кукса во всей этой истории не была такой уж значительной, ему казалось – не включись он вовремя, дело могло обернуться плохо.

Олег Оскарович с достоинством прошел мимо высыпавших в коридор соседей. Дома к нему вернулась привычная аскетичность.

Вскоре Петр Васильевич курил на кухне свою традиционную, последнюю за день, сигарету. Здесь же, против обычного, находился Наливайко. Он работал над лекцией и попросил жену сварить кофе, а затем явился и сам. Пришла и Мария Гавриловна. Хотя дела у нее не нашлось, старухе захотелось побыть с другими.

Из своей комнаты со смятой открыткой в руках вышла Аня.

– Смотрите, – растерянно улыбаясь и ища в соседях сочувствия, сказала она, – в кармане пальто нашла. Уж не к Рите ли она собиралась, на вокзале-то была?

– Бог ты мой, к Рите! Вот придумала, – ахнула Мария Гавриловна.

– К Рите! Любопытно… – задумчиво произнес Наливайко.

– С Ритой они были большими друзьями, – сказала Ольга Эрастовна.

Аня все еще смотрела на открытку, будто хотела там вычитать больше, чем написано. Потом она вздохнула и вернулась к себе.

– Вот ведь Рита… – продолжала думать вслух Мария Гавриловна. – Веселые они обе… Моя-то теперь там учиться пошла. Школу, пишет, кончить хочу. В вечернюю поступила… Вот, выходит, они и понимают друг друга – школьницы.

Все промолчали, и вдруг Петр Васильевич сказал:

– У нас сегодня постановили: мне квартиру в новом доме дают. К весне, может, и переедем.

Ольга Эрастовна слегка вздохнула.

– Отдельная квартира – это, конечно, хорошо. Но мы, знаете, не очень и стремимся. Привычка… Все-таки – район и люди…

Наливайко пришла удачная мысль для лекции, и он отправился ее записать. Разошлись и остальные.

Успокоившись, улеглась в своей гигантской постели Августа Яковлевна. С утра ей предстояло немало дел. Она ведь так долго не была в Ленинграде.

Отодвинув надоевшие ему сметы, Кукс задумчиво сидел над машинкой. В голове его зарождалось нечто куда более значительное, чем рассказ для вечерней газеты.

Вернувшись в комнату, Аня расправила открытку с чайками и повесила ее над головой дочки на прежнее место. Пусть все будет, как раньше.

Она еще почистила Тонино пальтишко, потом прибрала в комнате. Смертельно усталая, только теперь окончательно обретшая покой, уже раздеваясь, она сказала мужу:

– Знаешь, что она тут, как засыпала, бормотала? "Я, говорит, Жульетта Петровна…" Да. Не знаю и с чего.

– Так и сказала?

– Ясно так сказала. – Аня чуть помолчала и продолжала: – А может, не повезем ее к Панюше? У меня отгульные дни есть. Да и попрошусь, потом отдежурю. Как думаешь?

– И я так думаю, – кивнул Петр Васильевич.

Аня погасила свет.

Откуда-то с Литейного слышалось, как гудел компрессор. Там шли ночные работы. Вскрывали старый асфальт. Меняли рельсы.

Ленинград – Варна – Мерево. 1964

ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ

1

– Ну вот и все! Все, все. Теперь все, – повторяла она, беззвучно шевеля губами.

То, чего так страшилась последние месяцы, что неотвратимо надвигалось с каждым днем, от чего просыпалась по ночам и, лежа на боку, холодела: скоро, уже совсем скоро. Никуда от этого не уйти, никуда… Как она этого боялась. Готова была молиться: только бы подольше, еще, недельку, хоть несколько дней!.. Бывало и наоборот, думала: скорей бы уж, скорее!.. Все равно это случится. Ничего теперь не сделаешь, ничего. Поздно. Сама виновата. Так тебе и надо!.. Никому не жалко, нисколько не жалко… Твердила себе, пугаясь этого неизбежного часа, плача и жался свою загубленную молодость. Да и не молодость, молодости-то еще никакой не было. Едва из девчонок вышла…

Выслушивали ее доктора, прикладывали холодный стетоскоп ниже груди, щупали живот, говорили, что все протекает нормально. В кабинете молчаливо стояла мать. Замерев, следила за доктором, боялась упустить его слова. В руках всегда сжимала кошелек и аккуратно сложенный платочек. Почему-то запомнился этот сжатый в правой руке кошелечек. Доктор благодушно шутил: "Будет мальчик". Мать слушала без улыбки. Главное для нее, наверное, было то, что "все протекает нормально". Это для матери, а ей было все равно. Что бы там ни говорили врачи, как бы ни уговаривали не бояться, она боялась и знала, если выживет – никого ей не надо. Одна останется. Напрасно мать на что-то надеется, напрасно переживает, ничего ей не будет. Хоть из дому потом пусть выгоняет – на своем настоит. Мать все равно не дождется, потому что ей самой никто не нужен. Совершенно теперь никто…

Говорили ей, как услышишь, что под сердцем шевельнется, будто застучится, на волю попросится, так и обомлеешь, будешь ждать, только бы на свет появился…

Она все слушала женщин, молчала, а про себя думала: только бы отмучиться, а там… Нет, нет! Решено бесповоротно.

И ничего она не слышала, не шевелилось под сердцем, была только тяжесть, и голова болела и кружилась.

Теперь все осталось позади: нестерпимые боли, какие-то лица в марлевых тюрбанах. Ее куда-то катили вдоль длинного коридора с желтыми, как луна, фонарями на потолке, слышались приглушенные разговоры. Кто-то сказал: "Какая молоденькая!.." Ничего больше не вспоминалось… Нет, все-таки что-то помнилось. Будто еще кто-то сказал: "Мальчик…" Или нет, ничего этого не было. Ей просто думается сейчас. Да какая разница? Что ей, она все равно не собирается…

Лежала на койке с пружинной сеткой. В палате было шесть таких коек, и не все заняты. Лежала, закрывшись с головой простыней, не желая никого видеть. Не зная, утро сейчас или день. Не все ли равно…

Теперь ничего не болело. В теле ощущалась слабость и еще необыкновенная легкость. Будто исхудала в одну, ночь: и руки, и ноги – все сделалось легким. Она гладила свой внезапно провалившийся живот и удивлялась, куда он делся. Если бы могла, она бы сейчас же ушла из больницы, ушла не оглядываясь, не задумываясь о том, что оставляет здесь что-то родное, частицу себя. Главное то, что она была свободна, опять свободна… Никогда больше с ней такого не повторится. Кончено. Все! Все. Теперь – только одна.

Но уйти было нельзя. Надо было лежать. Лежать и приходить в себя еще несколько дней, и это было хуже всего.

Она сейчас ненавидела все вокруг. Эти крашенные масляной краской бледно-палевые стены, и этот потолок с такими же, как в коридоре, матовыми шарами-светильниками, и чисто протертое решетчатое окно, за которым виделось белесо-голубое небо.

Утром она отказалась кормить новорожденного. Когда их, сложенных в ряд, как белые полешки, привезли на никелированной каталке, когда разносили по койкам к матерям и те с робостью и страхом принимали младенцев в свои еще порой совсем неумелые руки и приближали беззубые беспомощные рты к набухшим соскам, мечтали только об одном: «Только бы взял грудь» – и счастливо улыбались, если новорожденный принимался чмокать, втягивая в себя материнское молоко. Вот тогда, на раздавшийся над ней голос сестры: «Мамочка, кормить!» – она, не снимая с головы простыни, сказала:

– Не буду.

Она знала, что сестра стоит над ней с протянутым на руках ребенком. Пусть стоит. Она не станет смотреть на младенца. Он был ей не нужен.

– Мамаша, кормить надо, – спокойно повторила сестра, наверно уже повидавшая здесь всякое.

Ответом было молчание.

– Ну, мамочка, хватит капризничать, – продолжала сестра, стараясь обернуть дело по-своему. – Есть же хочет. Вон какой парень. Три кило семьсот… Глянь-ка!

Но она не хотела смотреть на новорожденного. Он ей был безразличен, как и те другие, которых старательно кормили по соседству молодые матери.

– Сказала вам, не стану. Уносите.

Палата затихла. Лежа под простыней, она чувствовала, что на нее сейчас обратились взгляды всех. К койке – она это услышала – подошла другая сестра. Голос был усталый, немолодой.

– Что? – спросила она.

– Не кормит, – пояснила тихо другая, по всему видно, помоложе.

– Как это так? А ну, мама-ша-а! – настойчиво проговорила подошедшая и потянула простыню.

Изо всех сил она ухватилась за простыню.

– Отстаньте. Все равно не стану.

– Новое дело, а кто будет за тебя? – будто бы удивилась молодая сестра.

– Не знаю.

В палате тихо зашептались.

– Как это не знаешь, а помрет он?

– Не помрет. Кормите искусственно.

– Смотри, все изучила. Твой ребенок-то, не чужой.

– Все равно, – сдавленно послышалось из-под простыни. – Куда хотите девайте. Не буду кормить.

Женщины в палате зашептались громче. Шепот переходил в возмущение. Ну и пусть. Ей было совершенно все равно.

– Ну, бессовестная, – вздохнула пожилая сестра. – И откуда только они берутся.

– Довольно, мамаша, берите ребенка и кормите. Нечего!

Молодая решила подействовать строгостью. Но и из этого ничего не вышло. Она откинула простыню и зло бросила:

– Не приставайте, что пристали?! Не буду, не буду, не буду!..И в руки брать не стану. Уносите. Кормите сами, у вас все есть.

Молоденькая мать снова плотно укрыла голову простыней, дав понять, что больше разговаривать не намерена.

– Пойти Вере Акимовне сказать? Вот еще несчастье, – с горечью проговорила сестра. Та, что была постарше.

– Ну, нет на тебя…

Это сказала другая. Сказала уже как-то устало и безнадежно и отошла от койки.

Вскоре каталка с накормленными и спящими новорожденными удалилась. Голодного унесли на руках. В палате сделалось так тихо, что было слышно, как за больничными окнами в садике бойко чирикают воробьи.

Еще недавно она ничем не отличалась от тех, кто вместе с ней поступил в больницу. Все они страшились родов, вспоминали близких и робко надеялись, что все кончится хорошо. Они были объединены, как объединяются люди в общей тревоге.

А теперь она была одна. Между ней и теми, кто лежал рядом в палате, образовалась пропасть. Ее не понимали. Её не могли понять. Ее презирали.

Усталые молодые матери, впервые накормив новорожденных, каждый из которых, конечно же, был самым удивительным, должны были бы отдыхать, позабывшись в тихой полудреме. Но они не спали. Они смотрели в ее сторону.

Теперь они, эти счастливые, все были едины против нее. Для этого им не требовалось ни сговариваться, ни даже говорить друг с другом. Они все вместе – она одна. Разве могли они ее понять!

Но ей и не надо, чтобы они ее понимали. Разве они сумели бы!.. У них все было как надо, по-нормальному, по-человечески… У нее наоборот. И пусть кто хочет осуждает ее. Пожалуйста, сколько вздумается. Как хотите! Она все равно поступит так, как решила.

По палате распространился приторный запах очищенных апельсинов. Их ели чуть ли не на всех койках. Город в эти дни был завален апельсинами. Апельсины продавали в магазинах и фруктовых ларьках на улице. И, конечно, роженицам приносили самые лучшие.

Апельсиновый запах проник и к ней под простыню. Он был ей сейчас ненавистен, как и те, кто их ел, с удовольствием причмокивая. И у нее в тумбочке рядом с бутылкой кефира и сдобными булочками лежали красные корольки, которые она так любила. Мать это хорошо знала и тоже постаралась. Передачу принесли с утра, как и другим. Но она равнодушно взглянула на то, что ей принесла мать, и попросила убрать все в тумбочку. И теперь ей ничего не хотелось. Ничего не надо, ничего… Лишь бы ее не трогали. Оставили в покое.

Все-таки она решилась. Им не удалось заставить ее взять ребенка. Как они ни требовали, она устояла. И пусть те, кто рядом, считают ее последней… Не их это дело. Так она решила давно. Так только и могла сделать. Ну и ладно. Хотят – пусть презирают ее. Ей безразлично. Она будет жить для себя.

Закрыв глаза, видела взгляд матери. Последний ее взгляд, когда попрощались в приемном покое. Умоляющий взгляд ее глаз, полный напрасной надежды. Ее лицо, будто стянутое на скулах, сжатые без улыбки губы. Непривычные для нее слова:

– Иди, иди, доченька… Дай бог…

Она ничего не обещала матери, но и не говорила о своем бесповоротном решении. Было ни к чему. В последние дни владело ею безразличие. Не хотела видеть никого. Двигалась по квартире словно в каком-то забытьи. И даже присутствие матери, когда та приходила с работы, переносила с трудом. И мать, видимо, это понимала. Старалась держаться так, будто ее тут и не было. Говорила мало и тихим голосом. И телевизор включала так, что едва было слышно.

Она отлично понимала – мать боится начинать с ней разговор. Может быть, она и догадывалась о намерении дочери, по тем более не решалась обмолвиться и словом. Она же молчала, потому что знала – в том, на что решилась, никогда не получит поддержки матери.

Ни сто думалось, что, может быть, она умрет, и тогда все было бы таким простым. Ничем не надо терзать себя. Иногда приходила мысль, что умрет обязательно, и думать об этом было жалостно и сладко. А то совсем напротив, брал ужас. Неужели так может быть?.. Ведь она же такая молодая. Совсем почти ничего, не видела, не жила, ничего не сделала… За что же, за что?

И вот все было позади. Она поступила, как задумала. Мать ничего – смирится. Что попишешь. Не выпроводит же ее, в самом деле, из дому. А здесь? А ну их всех! Не знает она никого и не хочет знать. Никогда больше ее и не увидят. Пусть радуются тому, что у самих все хорошо. Ее это не касается.

И больничные. Ну поругают ее, поругают. А что сделают?! Ничего не могут. Есть такой закон – ее право. Не первая она и не последняя. Сами вскормят и отдадут куда надо. Слышала она, узнавала, были такие случаи, и не один раз.

Ну, а она сама? Забудет. Уже, кажется, забыла. Не видала его, и как не было у нее, не было.

Вон и кончилось, что началось в прошлом году и казалось никогда не поправимым. Теперь и думать больше не надо. Ни о ком не надо. Снова сама для себя. Все! Все!

Под простыней становилось душно. Попробовала сдвинуть ее с лица и посмотреть, что делается, рядом. Думала, что все на нее смотрят. Лежала на всякий случай с прищуренными глазами.

Но оказалось – на нее никто вовсе не смотрел. Женщины не то спали, не то дремали на своих койках.

С левой стороны тихо переговаривались две матери. Одна молодая, круглолицая и розовая, – казалось, не только что отмучилась, а словно вернулась с лыжной прогулки. На полных ее губах мелькала довольная улыбка; другая была много старше. Рядом с розовой казалась старухой, хотя и было ей, наверно, куда меньше сорока. Прибранные назад волосы открывали худощавое лицо, впалые щеки и лоб с наметившимися морщинами. А глаза у женщины были большие, серые и словно напуганные.

– Я Глебке своему и говорю, а что, если двойня? – торопливо шептала молодая. – Живот у меня во какой был, не видели? Ну чего будем делать? А он незадумчивый, Глебка-то. А что, говорит, выкормишь и двоих. Ты здоровая, вон какая. Хоть на выставку… – Она хихикнула и продолжала: – Ему-то конечно… Не понимает. А я все думала, ну в самом деле… Сестра одна, старушка, успокоила. Парень, сказала, у тебя, молодуха, будет. Здоровенный парень, геройский. Вот погляди, и надо же – по ней и вышло. Четыре кило сто! – Молодая мать помолчала, но, видно, не терпелось ей поделиться своими прошлыми опасениями. – А ну бы вдруг, – опять начала она. – Ну бы вдруг и двойняшки. Куда деться?.. Повезли бы домой двоих. Глебка бы ничего. Может, кто его знает, и рад бы был. Он все про меня беспокоился. Видели, чего наприсылал! А дома я на открытки детские глядела, чтобы красивый родился. А Глеб мне: "Чего глядишь, на меня похожий будет, и все тут". И скажите пожалуйста! Глянула я – голова с яблоко, а чисто Глебов портрет. Сейчас, может, тут за решеткой ходит, меня в окно поглядеть надеется. Нельзя вставать, а то бы а ему показалась. Все в порядке, и сын у нас во какой!..

О господи, господи!.. Она готова была зажать уши. До чего нестерпима была эта чужая радость, так неприкрыто высказанная. Сколько ей лет, этой толстухе? Может, немногим больше, чем ей… Смотрите, не унимается. Да заткнись ты со своим Глебкой! Мне-то какое дело? Мне зачем слушать?

– А что же, бывает, – негромко отозвалась другая. – И три бывает, ничего, живут. Если молодая да здоровая, сил хватит. У меня-то третья. Первый парень. Шестнадцатый уже, а это опять девчонка… Муж-то ничего. "Пусть, говорит, и девчонка, мне – одно". А и спокойнее с девчонкой. Старшая станет помогать растить. Теперь что – квартира у нас. Первого-то я в общежитии выкармливала. В комнатке нас три матери. Так получалось… Муж у меня на другом этаже в мужском, а я тут мыкаюсь, кашку на общей плитке подогреваю… И болел, и все было… Сколько я наплакалась. А ничего – вырос парень. Ростом-то уже с отца. Вот как вместе придут, увидишь.

Нет, не выдержала она. Повернулась на другой бок, снова натянула простыню на голову.

Не слушать этого. Ничего не слышать!

Зажмурила глаза. Уснуть бы сейчас. Уснуть и снов никаких не видеть. Но не шел сон.

Когда это было? Кажется, уже давно.

Высокий и узкий цех № 4, куда ее определили сразу после училища. За окнами еще не задается весна, а солнце уже вовсю шпарит в окна и заливает цех золотистым светом. Стрекочут машины. Много их. Длинный ряд женщин и девушек – склонились над столиками, шьют. Когда Валя отрывается от своей работы, видит перед собой тех, что сидят впереди. Видит вытянутые, как по нитке, ряды столов с машинами и сливающиеся в одну цветастую линию лоскуты материи, из которых шьются платья.

Стрекот машин соединяется в общий единый гул. Но все привыкли к нему, и шум машин не беспокоит, даже наоборот, когда приходит перерыв и машины одна за другой обрывают свой ход, наступившая тишина в цехе кажется странной. Словно чего-то не хватает. И вот удивительно – музыка по радио становится будто лишней и мешающей говорить, а в часы, пока работаешь, она, кажется, даже помогает.

Впереди Вали за машиной сидит Людка Разумная. Надо же, чтобы человеку досталась такая фамилия! Сколько еще в училище было на этот счет шуток. Вот уж не подходила к Людке ее фамилия. Была она простой и необидчивой. С подругами ладила. Старательная была девчонка. Но насчет ума, тут не отличалась. По общим предметам соображала слабо. Встанет к доске и молчит, молчит, только уши пламенеют, но по практике шла хорошо. Шить научилась раньше других, и Людку хвалили. Училище окончила подходяще. Вместе их с Валей определили в четвертый цех, где работа была тонкая, – шили легкие платья и халатики.

Людка старалась. Валя оторвется от машины и видит не по-девичьи широкую Людкину спину. Людка склонилась над шитьем. На ней блузка с короткими рукавчиками – в цехе тепло, а весной от солнца и жарко, – правой, чуть ли не до плеча обнаженной рукой Людка прижимает материал. Умело ведет его. Руки у нее могучие. Не швеей ей бы быть, а машину грузовую водить. Но нет, Людка Разумная любит свою работу. Очень ей хочется научиться шить красиво. Когда платье готово и получилось ничего, Людка поднимает его на плечиках выше себя и любуется, будто не верит, что сама сшила.

Бывает так, они сдают готовые платья вместе с Людкой. Приемщица придирчиво оглядывает швы и все остальное, и оба платья проверку проходят. Оба соответствуют и идут в готовую продукцию. Но мастер цеха Юлия Федоровна увидит, что они обе сдают платья, подойдет, оглядит работу и найдет местечки где-нибудь на стыке, возьмет и покажет Людке.