Текст книги "Небо за стёклами (сборник)"

Автор книги: Аркадий Минчковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 34 страниц)

Всякий раз, сидя в регуляторской во время спектакля, он волновался не меньше любого исполнителя, и, хотя пальцы его механически передвигали рычажки реостатов ровно на столько, на сколько это предписывалось строгим порядком постановки, Петру Васильевичу каждый раз казалось, что он по-своему освещает сцену и что именно от него зависит, насколько удачно пройдет спектакль.

Тоня уже заметила, что стоило ему повести рычажки вниз – и все на сцене становилось красным, а солнце заходило за горы. Стоило поднять их вверх – и откуда-то возникал лунный свет. Нажимал он кнопку – и зажигались звезды, а большая круглая луна загоралась ярче и ярче.

На сцене все было так интересно. Но и за руками Петра Васильевича было интересно следить, а потом смотреть, что стало на сцене.

Но вот последний раз ударили и задрожали могучие барабаны, и золотой занавес опустился. Петр Васильевич вырубил сцену и стал включать зал. Актеры выбегали кланяться. Тоня видела только их ноги. Наконец занавес потух и сделался тусклым и скучным.

– Вот и все, – сказал Рябиков. – Ну, понравилось?

Тоня была разочарована тем, что все так быстро кончилось. Она сказала:

– А я бы Тараканища не испугалась. Я бы ему как дала!..

– О, я знаю, ты смелая. Видел.

Петр Васильевич затянул чехлом реостаты.

Узкими лесенками пошли к выходу. Пахло чем-то сладким, как на кухне, когда готовят пирожные. Чтобы сократить путь, Рябиков повел Тоню главным актерским коридором. В открытые двери маленьких комнат без окошек было видно, как перед ярко освещенными зеркалами артисты стаскивали с себя волосатые шкуры. В одной из комнаток на диване валялась зеленая лягушечья оболочка, в другой лежала голова льва.

Тоня во все глаза глядела на эти удивительные вещи. Так и тянуло что-нибудь потрогать. Но Рябиков вел ее по коридору как мог быстрее.

Внизу, возле служебного гардероба, к Тоне, уже одетой, подошел толстенький лысый человек со скрипкой в черном футляре. Музыкант тоже собирался домой. Остановившись возле Тони, он приподнял за подбородок ее голову и громко сказал:

– Ах, какие у нас глаза! Доченька! Маслины алжирские… – И, обернувшись к Петру Васильевичу, добавил: – Ваша такая?

– Моя, – буркнул Рябиков, не желая давать объяснений.

Вышли на улицу. Моросил мелкий, как мокрая пыль, дождик. Лишь только захлопнулись за ними двери с тугой пружиной, Тоня сразу же вырвала свою руку:

– Зачем вы сказали, что я ваша? Я не ваша! Я детдомовская.

Петр Васильевич опешил. Он не нашелся, не знал, что ответить. Но как раз в этот момент перед ними возникла Нина Анисимовна. Значит, она сама решила встретить девочку.

– Ну, вот и вы! И вовремя, как говорили. Ну как, Тоня, тебе понравилось?

– Понравилось, – насупясь, ответила та.

Нина Анисимовна сразу заметила неладное:

– Ты сказала спасибо Петру Васильевичу?

– Спасибо, – коротко кивнула девочка.

– Ну, хорошо. Подожди меня. Сейчас пойдем.

Тоня отошла в сторону и молчаливо, покорно стала ждать.

– В чем дело? Почему такая суровость? – спросила Нина Анисимовна, тревожно вглядываясь в лицо Рябикова.

Он смущенно рассказал о том, что произошло у вешалки.

– Да, – сделавшись задумчивой, кивнула воспитательница. – Я вам говорила. Девочка с характером.

Помолчали. Нина Анисимовна протянула руку.

– Спасибо вам, – сказала она.

– Да за что же! Ничего не стоит. Вы бы видели, как она смотрела… Если позволите, я еще приду. Я думаю, мы помиримся.

– Прежде обдумайте хорошенько. Мне кажется, вы Тоне понравились.

– Да? Вы думаете? – растерянно переспросил Рябиков.

– Мне так кажется.

– Ну, прощайте. Всего хорошего. Она ждет, – закивал Петр Васильевич. – Я думаю, я… Мы скоро придем.

Нина Анисимовна подошла к Тоне и взяла ее за руку. Петр Васильевич стал хлопать себя по карманам, отыскивая сигареты и спички. Уже закурив, он посмотрел им вслед. Ему показалось, что Тоня обернулась и помахала ему куклой.

Глава 6

НЕМНОГО ЖИТЕЙСКОГО

В семействе Наливайко произошел небольшой разлад.

Ольга Эрастовна вернулась с работы несколько позже обычного.

Наливайко сидел за столом, отщипывал кусочки с утра нарезанного серого кирпичика и, смиренно пережевывая черствый хлеб, читал журнал "Международная жизнь".

Он был голоден и раздражен долгим отсутствием жены. Это состояние выразилось в том, что по-детски надувший губы кандидат наук не проявил должного внимания к супруге в тот момент, когда она наконец вошла в комнату.

Из многолетнего опыта совместной жизни Ольга Эрастовна знала, что сердитое настроение мужа улетучивается немедленно, как только он съедает тарелку супа. Но на этот раз она не спешила на кухню. Больше того. Именно сегодня решила она кое-что высказать Евгению Павловичу, и его молчаливый вызов лишь придал ей боевого духа.

– Все получают квартиры. Только мы, наверно, так и умрем в этом общежитии, – бросила Ольга Эрастовна с явным расчетом неожиданной атакой застать мужа врасплох.

Наливайко оторвался от статьи о движении буддистов на Среднем Востоке и сквозь очки обалдело посмотрел на раскрытую дверцу гардероба, за которой переодевалась жена. Подумав, он решил не реагировать на ее неожиданный выпад.

В следующую минуту Ольга Эрастовна в домашнем халатике уже стояла возле стола.

– Пожалуйста, не притворяйся, что ты не слышал, – продолжала она, отодвигая от него плетенку с хлебом.

Кандидат стойко молчал, делая вид, что чрезвычайно увлечен событиями религиозной распри.

– Как ты думаешь, почему я задержалась?

Евгений Павлович пожал плечами, но, поняв, что дальнейшее невнимание к словам жены может дорого обойтись, закрыл журнал.

– Нам утвердили список на десять квартир. Нужно было дождаться, пока его привезут из жилуправления, и позвонить всем счастливчикам. Да еще поздравить их жен, – продолжала она.

– Ну и что же, хорошо, я ведь ничего не говорю…

– Конечно, хорошо, кто в этом сомневается… Кое для кого даже слишком хорошо. Мальчишки, давно ли кончившие аспирантуру, получают по две комнаты.

Наливайко отлично понимал, куда клонит Ольга Эрастовна, но делал вид, что к нему это не имеет отношения.

– Ну, значит, люди были не устроены… Пришло время, – скороговоркой откликнулся он, собираясь снопа окунуться в международную жизнь.

Но это ему не удалось.

– Вот именно, пришло время, – в голосе Ольги Эрастовны появились драматические потки. – Пришло для всех, кроме тебя. Тебе время не пришло… Конечно, с твоим характером…

– Но, Ольга! Это же справедливо…

– Справедливо! – Она с сожалением посмотрела на мужа. – У тебя все справедливо. У нас тоже есть праведники вроде тебя, готовые ждать и ждать…

– Но позволь. – По профессиональной привычке Наливайко готов был ринуться в спор. – В конце концов, у нас с тобой две комнаты. Соседи – мирные, хорошие люди. Тихо… Детей в квартире нет.

– Но могу же я, в конце концов, хоть умереть в отдельной квартире?! – с пафосом воскликнула Ольга Эрастовна, вовсе не собиравшаяся умирать в ближайшее время.

– Конечно, можешь. И я убежден – придет время. У нас организуется кооператив. Потерпи немного, – Евгений Павлович снова потянулся за корочкой.

– Перестань кусочничать! Не будешь обедать!

Ольга Эрастовна окончательно забрала плетенку с хлебом и, чуть шаркая каблучками домашних туфель, покинула комнату.

Нужно сказать, что вообще-то супруги Наливайко вовсе не тяготились пребыванием в коммунальной квартире. Прежде Ольге Эрастовне и в голову не приходила мысль о необходимости каких-либо перемен. Но теперь, когда повсюду только и слышалось: "Мы получили в новом доме…" – "Далеко?" – "Что вы, метро десять минут…" – теперь Ольге Эрастовне непреодолимо захотелось обзавестись собственной квартирой, пусть небольшой, но отдельной, в которой не какой-то там кухонный утолок, а все – с коридорчиком и балконом – можно будет убрать по-своему.

Когда Ольга Эрастовна появилась на кухне, там собрались все женщины.

– Евгению Павловичу предложили вступить в кооператив, – объявила она. – Будет прекрасный дом со всеми новшествами. Только боюсь… Я так привыкла к центру. Не представляю, как жить где-нибудь у Средней Рогатки!

– Поздравляю, весьма рада за вас, – певуче откликнулась Августа Яковлевна, которая разогревала два сырника на полуметровой в диаметре сковороде. – Это же прелестно, что у нас теперь строят новые кварталы среди зелени, на открытом воздухе.

– В конце концов все будут жить в отдельных квартирах, – сказала Ольга Эрастовна.

– Ну, голубушка, – продолжала Августа, – мне отдельной квартиры уже не надо. Что мне в ней делать? Разговаривать сама с собой?

– И верно, – включилась в беседу Мария Гавриловна, вытиравшая клеенку на своем столе, – без людей – тоска. Какое житье без людей?

– Захотите поговорить с соседями, пойдете в сад. Теперь строят микрорайоны со специальными садами для пенсионеров. Просто мы привыкли жить как в купейном вагоне. Пора уже от этого уходить, – заявила Наливайко.

В этот момент со щеткой и платьем в руках на кухне появилась Рита.

– Вот спросим молодежь, – обрадовалась случаю Ольга Эрастовна. – Скажите, Рита, вы бы хотели получить отдельную квартиру?

– А куда она мне, – пожав плечами, бросила девушка.

– То есть как – куда? Выйдете замуж. Вы же, естественно, захотите жить в своей квартире.

– Ну, тогда конечно. – Рита о чем-то задумалась.

– Вот видите! – торжествовала супруга Наливайко, нарезая тончайшими дольками очищенный огурец.

– Понятное дело, когда семья, дети, – продолжала Мария Гавриловна. – Ну, а вот хоть взять Аню с Петром Васильевичем. Оба работают. Какая им надобность в квартире?

Анна Андреевна участия в разговоре не принимала. Молча слушала, что говорили другие. Она стояла у плиты и дожидалась, пока вскипит чайник.

– Отдельная квартира нужна человеку для осознания личной полноценности!

Это произнес Кукс. До этой минуты на него никто не обращал внимания, и он молчаливо, как всегда, что-то закладывал в свой индивидуальный кухонный шкафчик.

– Семейным нужно наперво давать, у которых дети, – стояла на своем Мария Гавриловна.

– Да, сегодня, – холодно продолжал Олег Оскарович. – Но что мы скажем завтра, если, предположим, население квартиры увеличится? – И он почему-то покосился в сторону Риты.

Хотя сырники Августы давно зарумянились и огонь был выключен, она не покидала кухню. Но Кукс больше не высказывался. Полный достоинства, он отправился в свою комнату. Послышался звук запираемой двери. Все знали – сейчас застучит машинка.

Аня – незаметно для других – тихо рассмеялась. Ее развеселила эта досужая женская болтовня, в которую включился Олег Оскарович. Аня сняла с плиты закипевший чайник и ушла к себе, чтобы, как это делала всегда, в лицах передать мужу забавный разговор.

Глава 7

ЗДРАВСТВУЙТЕ, МЫ ПРИШЛИ

Этот обычный кухонный обмен мнениями, конечно, никому не запомнился. Да такие ли дискуссии возникают тут, когда собираются женщины! Бывает, поднимаются вопросы немалого жизненного накала, а ответы и выводы следуют – только слушай и набирайся мудрости. Но, как ни странно, именно этой обычной беседе суждено было стать преддверием событий, которые вскоре развернулись в квартире № 77.

Прошла неделя с тех пор, как Петр Васильевич так неладно расстался с Тоней-Жульеттой. Дни в театре шли хлопотливые, беспокойные. По горло занятый Рябиков старался не вспоминать о девочке – не потому ли, что сознавал: сложностей на пути к осуществлению его мечтаний было бы чересчур много. Постепенно он все тверже приходил к выводу, что Ане, а в особенности ему, поздно менять жизнь.

Убеждал он себя в этом и по ночам, когда докуривал перед сном сигарету, глядя на спокойно прикрывшую глаза, такую милую и близкую ему жену. Думал, гнал всякие навязчивые мысли и решал, что жить должен по-прежнему.

В следующее воскресенье на утреннике опять шел "Тараканище". В этот день многое не ладилось. Внезапно перегорели лампы в одном из верхних соффитов. Еще утром Рябикову по телефону домой сообщили, что его помощник внезапно заболел, на работу не выйдет. Пришлось заменить его молодым, недостаточно опытным осветителем.

Кое-как справившись со всеми бедами, Петр Васильевич уже снимал чехлы с реостатов, когда ему позвонили и сказали, что его срочно требуют на вахту.

Рябиков никого не ждал и ни с кем не уславливался. Однако подумал, что мог и позабыть. До начала спектакля оставалось двадцать минут, и он торопливо направился к служебному выходу.

В освещенной слабым верхним светом вахтерской, у двери, жалась группа девочек разного роста, но чем-то схожих, а впереди них – это Рябиков сразу разглядел – стояла Тоня. Увидев Петра Васильевича, она виновато и счастливо заулыбалась, а темные зрачки засияли тревожно и просительно.

– Здравствуйте, это мы пришли, – еще издали закивала она. – Это мои подруги, я им рассказала про Тараканищу, и они тоже очень хотят посмотреть. Пустите нас к себе.

– Всех?! – Петр Васильевич был сражен.

– Да, – заторопилась Тоня. – Это все мои подруги.

Мы из разных классов. Нас отпустили гулять до обеда, а я их привела. Вы пустите?

– Тоня, но ведь… Нужно было хотя бы раньше договориться.

– Это верно, – вздохнула она. – Я рассказала, и им так захотелось… А потом мы узнали по радио, что сегодня "Тараканище", вот и пришли… Вы не думайте, мы будем тихо-тихо… Нельзя, да?

Четыре девочки, которых притащила с собой Тоня, с такой мольбой и надеждой смотрели на Рябикова, что казалось, от того, попадут они сейчас на балет или не попадут, зависит – жить ли им дальше на свете.

И Петр Васильевич не выдержал.

– Ждите тут, – скомандовал он и, оставив девчонок, кинулся внутрь театральных лабиринтов.

Что было делать?

Рябиков побежал к администратору. Тот сидел в своей крохотной, обвешанной афишами каморке возле кассы и, как нельзя некстати, говорил по телефону. Администратор кому-то очень мягко и очень обстоятельно в чем-то отказывал. По-видимому, человек, с которым он говорил, был тоже не из тех, что легко отступают, разговор грозил затянуться надолго.

Некоторое время понаблюдав за Рябиновым, который в нетерпении переминался с ноги на ногу у его стола, администратор сказал в трубку: "Подожди одну минуту" – и, прикрыв рукой мембрану, спросил:

– Что тебе, Петр Васильевич?

– Илья Маркович, – Рябиков молитвенно сложил свои жесткие ладони, – Христом-богом умоляю: устрой куда-нибудь детей! Пришли, понимаешь… Через десять минут начинаем.

– Минуточку, – повторил Илья Маркович в трубку и положил ее на стол. – Твои, что ли? – Он взял вечное перо и потянулся к маленькому блокнотику.

– Пятеро их, – выпалил Петр Васильевич.

– Что?!

Администратор положил перо.

– Все детдомовские, – поторопился разъяснить Рябиков.

– Детдомовские?! Откуда у тебя пятеро детдомовских? Ничего себе… Что вы хотите от меня, товарищи?!

У Ильи Марковича была такая привычка. Когда он отказывал в контрамарке кому-нибудь из сотрудников, он обращался к нему, как к осаждающей толпе.

– Вы что, смеетесь, товарищи? – Администратор опять поднял трубку.

– Илья Маркович, прошу тебя! – хрипло проговорил Рябиков. – Девять минут осталось… Свои бы, не просил… Детдомовские!

– Детдомовские ходят организованно!

Петр Васильевич оперся руками о стол Ильи Марковича и навис над ним всем своим худощавым телом:

– Я тебя прошу. Слышишь, один раз так прошу… И не уйду. Не могу уйти… Нельзя мне их прогнать назад. Понимаешь, нельзя!..

Администратор снова прикрыл рукой мембрану и поднял голову. Никогда он еще не видел таким покладистого Рябикова. Илья Маркович понял – это уже не просьба. И Илья Маркович сдался.

– Под суд вы меня отдадите, товарищи! Пять штук, – плачущим тоном произнес он и снова взялся за перо. Лысина администратора почти уперлась в грудь Петра Васильевича. – В ложу дирекции… Скажешь, я велел посадить. Выговор я за вас всех схлопочу, товарищи.

Но Рябиков уже не слышал привычных причитаний. Схватив спасительную бумажку, он спешил к служебному выходу. Пять пар девчоночьих глаз встретили его единым молчаливым и тревожным вопросом.

– Бегите скорей кругом, раздевайтесь! – Он сунул бумажку Тоне. – Покажете контролеру. Она вас посадит.

– Я вам говорила! – вырвалось у Тони. – Побежали!

– Тоня! – Рябиков на секунду задержал девочку. – Когда окончится, подождите меня у входа.

– Хорошо! – крикнула она и исчезла в дверях вслед за своими подругами.

В регуляторскую он влетел за три минуты до начала. Отчаянно мигал сигнал вызова.

– Все в порядке, я на месте, – сообщил Рябиков в микрофон ведущему спектакль.

– Фу ты. – Слышно было, как помреж шумно вздохнул. – Где тебя носит? Тут уже не знаю что и делать… Предупреждать надо.

– Срочно был вызван начальством, – засмеялся Рябиков, устраиваясь на своей треноге. Он заглянул в глазок с правой стороны будки.

В полумраке директорской ложи у барьера появилось пять детских головок, и одна из них на тоненькой шее очень знакомая.

В антракте он купил апельсин, чтобы отдать его после спектакля Тоне.

Девочки ждали его на улице у служебного входа.

– Спасибо, спасибо!.. Вот так спасибо!. – заплясав, стали визжать они на разные голоса, как только Рябиков, застегивая на ходу пальто, показался в дверях.

Пошли всей толпой, шумно обмениваясь впечатлениями.

Тоня была ближе других. Она все время поднимала голову и смотрела в глаза Петру Васильевичу.

– А почему, – вдруг спросила Тоня, – лягушка, когда испугалась, прыгала, прыгала, а потом взяла и пошла, как все люди?

Петр Васильевич рассмеялся.

– Так ведь это уже за сценой. Там артисты всегда так.

– Значит, они все по-нарочному? – обидчиво протянула одна из девочек. – А мы думали, она и правда боится Тараканищу.

Свернули на улицу, где находился детский дом. Стало совсем пасмурно, начался мелкий дождь.

– Побежали, девчонки! – предложила Тоня.

Петр Васильевич решил, что и ему придется бежать вместе с ними, но Тоня хитрила. Только девочки бросились наперегонки к дому, она сжала ему руку.

– А мы пойдем тихо.

Это уже было похоже на маленький заговор. Вдруг она спросила:

– А почему вы за мной не приходили? Не было детских спектаклей, да?

– Я был очень занят, Тоня, – не очень-то находчиво ответил Петр Васильевич.

"Почему не приходили?" Значит, она ждала его. Нет, не простой была его затея. Вот и теперь… С той минуты, когда он увидел ее сегодня в вахтерской, его опять упрямо потянуло к ней.

Подошли к дверям, за которыми уже скрылись Тонины подруги. Следовало прощаться, но Тоня, кажется, не спешила. Не торопился и Петр Васильевич.

– Вы теперь домой? – спросила она.

– Теперь домой. Пора.

– А что будете делать? У вас есть дети?

– Нет.

– А почему? У других есть.

Он не знал, что ответить, а Тоня продолжала допрашивать:

– Вы живете один?

– Нет, вдвоем.

– С мамой?

– Что ты, я уже старый.

Тоня о чем-то задумалась, и тогда он спросил:

– А ты бы хотела жить с мамой?

– Да, когда она приедет и заберет меня к себе. – Она помолчала и добавила: – И папа, наверно, приедет.

Дождь пошел сильнее, но они не обращали на него внимания, как влюбленные, которым трудно расстаться, хотя уже пришло время.

– Тоня, – спросил Рябиков, – а тебе нравится со мной?

Она кивнула.

– Ты бы хотела бывать со мной часто?

Девочка подняла голову и в свою очередь вопросительно посмотрела в лицо Рябикову.

– Я пойду. – Тоня внезапно сорвалась с места и, взбежав по ступенькам, приоткрыла дверь. Потом она крикнула: – А больше детских спектаклей нет! Я знаю, – и исчезла за дверью.

Дождь пошел ровно и длинно, как идут осенью в Ленинграде. Не было никакой надежды на то, что он приостановится хотя бы на несколько минут. Рябиков поднял воротник и двинулся к дому.

Об ногу его бил апельсин, который он забыл отдать Тоне.

Глава 8

ЕЩЕ ОДНО ОБЪЯСНЕНИЕ

– Ой, до чего же вымок! – воскликнула Аня, когда он вошел в комнату. – И куда спешил, обождал бы.

– Да разве переждешь! Льет без остановки.

Петр Васильевич снял промокшие пальто и кепку и повесил их на крючок.

Стол был накрыт по-праздничному. В вазе лежали яблоки. Аня его ждала.

Рябиков скинул пиджак, повесил его на спинку стула и отправился в ванную. Он мылся с удовольствием. Весело насвистывал мотивчик польки из "Тараканища".

Аня сходила на кухню и принесла кастрюлю с супом. Суп перегрелся. Петр Васильевич опоздал к обеду. Аня посмотрела на мокрое ссутулившееся на вешалке пальто и решила растянуть его на двух крючках. Так пальто скорее высохнет. При этом что-то в кармане его мягко ударилось о стену. Аня сунула руку в пальто и вынула большой бугристый апельсин. "Зачем он принес его? Есть яблоки". Аня положила апельсин на стол и снова пошла на кухню.

Петр Васильевич вернулся в комнату с полотенцем в руках. Посредине стола, рядом с яблоками, рыжел апельсин. Пальто висело, старательно распятое на двух крючках вешалки. Сомнений не было – это тот апельсин, который он купил для Тони.

Вернулась Аня. Петр Васильевич, избегая ее взгляда, надел домашнюю куртку и сел к столу.

– Хорошо прошел утренник? – спросила Аня.

– Нормально. Как всегда.

Съели суп. Апельсин лежал на столе, и Рябиков будто не обращал на него внимания. Конечно, ничего не стоило сказать: "В театре были хорошие апельсины. Вот и взял тебе один". Но нет, он не мог лгать. Это было бы подло по отношению к Ане. Он молчал. Аня заметила внезапную перемену в настроении мужа. Она ни о чем его не расспрашивала, но Рябиков почувствовал – чего-то от него ждала.

И вдруг он даже обрадовался этому нелепому случаю. Когда бы еще он решился признаться? Так бы все и тянулось. А тут… Сейчас он ей все расскажет. А она… Она его жена. Ей думать, как быть.

– Дня, – произнес он, стараясь придать голосу как можно больше спокойствия. – Я давно хотел с тобой поговорить.

Она невольно вздрогнула.

– Ты не бойся, – деланно рассмеялся Петр Васильевич. – Ничего такого… Пустяки. – И тут же поправился: – Не совсем пустяки, конечно.

Аня молчала, наклонив голову. Она понимала, что сейчас услышит что-то очень серьезное, от чего будет зависеть многое в их жизни.

– Я давно тебе хотел рассказать, Аня…

– Я ждала… – тихо проговорила она.

И тут он неожиданно рассмеялся. Рассмеялся весело и непринужденно, как редко ему доводилось смеяться, но уж если случалось, то от чистой души. И Аня знала это.

Она подняла голову и с надеждой в глазах взглянула на мужа.

– Слушай, – начал он, коснувшись ее руки и сразу оборвав смех. – Помнишь, когда меня облила машина на площади?.. Тогда я тебе не все рассказал.

Там, на кухне, наверное, давно вскипел чайник, а они все сидели за столом. Аня слушала опустив голову, а он негромко и не очень-то складно рассказывал обо всем, чем жил последние дни.

– Ну, вот и все. И апельсин был ей. Забыл отдать сегодня… Теперь суди.

Аня по-прежнему еще не проронила ни звука. Может быть, в душе ее и шевельнулась скрытая обида. Если бы не случай, когда бы еще сказал… Но ведь это он, ее Петя. Она всегда хотела, чтобы ему было хорошо.

Рябиков ждал.

Как раз в этот момент раздался стук в дверь.

– Аня, я чайник твой выключила. Как есть весь выкипел! – кричала Мария Гавриловна.

– Ой, что же это я? Спасибо!

Аня вскочила. Рябикову показалось, что она обрадовалась тому, что ее окликнули. Так ничего и не сказав, она кинулась на кухню. Но уже в дверях обернулась и улыбнулась знакомой доброй улыбкой.

Будто тяжелое обвинение свалилось с Петра Васильевича. Поспешно закурив, он взволнованно заходил по комнате.

Аня вернулась. Она деловито отыскала подставку и опустила на неё ещё булькающий чайник.

– Вот что, Петя, – сказала она, переставляя на столе чашки. – Возьмем ее, раз ты решил. Неужели мы вдвоем-то одну не прокормим не хуже других? Тесно, правда, у нас, – она как бы впервые окинула взглядом комнату. – Да хватит и на троих места.

Он был сражен внезапным согласием.

– Да как же так, сразу… – растерянно проговорил Петр Васильевич. – Ты же и не видела ее.

– Так тебе же нравится… Смешная, говоришь…

– Но все-таки, а ты?

– И мне понравится, раз уж так по-твоему, – она вздохнула и снова ему улыбнулась.

Рябиков понял. Теперь она сделает так, как захочет он. Так бывало всегда. Порой даже если ей и не очень хотелось. И ему будет никогда не дознаться – произошло это по зову сердца или против Аниной воли. И все же в этой покорной ее готовности, в быстрых согласных словах он не увидел, а скорее почувствовал плохо скрытую ревность.

– Нет, – уже совсем спокойно сказал Рябиков. – Решать мы будем вместе. И решать не так, что мне в голову взбрело… И ты поглядишь, подумаешь… Пораскинем, как быть, и вообще все… Назад потом некуда.

Глава 9

БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ?

Нет, не из тех была Аня, кто забывает однажды доверенное близким человеком. С того вечера у Ани не выходило из головы признание Петра Васильевича, и она все время поторапливала мужа.

И началось.

Читал раньше Рябиков в газетах – там-то нашла родителей девушка, обездоленная войной, кто-то вырастил и воспитал четверых чужих детей, другие забрали ребенка у недостойной матери, – и думалось ему: все просто. Захотели люди, сказали, что согласны взять ребенка, – и новый член семьи в доме.

Никогда не мог он себе представить, что дело, такое доброе и человечное, вдруг окажется столь хлопотливым.

Петр Васильевич ходил к Тоне. Однажды принес ей подарок. Подарок был скромный, но добротный – вышивальный набор. Выбирала его Аня. Тоня за подарок поблагодарила, а потом сказала, что вышивальный набор хороший, но еще больше ей нравится набор для выпиливания.

Ходили они с женой в детский дом на праздник. Аня сидела отдельно от Рябикова. Жульетта Антонова читала на празднике стихи, а потом танцевала обезьянку в паре с другой девочкой. Аня смотрела на нее, и ей казалось – все видят, как она краснеет.

После праздника, как только остались вдвоем, Рябиков не без волнения спросил жену, понравилась ли ей девочка.

– Маленькая очень. Меньше своих лет, – сказала Аня.

– Ничего. Подрастет. Она крепкая, – заторопился Петр Васильевич.

Но по тому, как Аня произнесла эти слова – задумчиво и чуть-чуть беспокойно, он понял, что Тоня ей понравилась.

Потом уже Аня узнавала, что следует делать дальше. Вместе ходили по детским учреждениям и различным исполкомовским комиссиям. Формальностей было так много и казались они такими ненужными, что порой даже спокойный Петр Васильевич выходил из себя.

Брали справки из поликлиники о здоровье его и жены. Брали справку в домовом хозяйстве. В театре, конечно, уже все знали о его затее и все поздравляли. Кто искренне радуясь, а кто и с некоторым сочувствием, как бы подбодряя перед рискованным делом.

Потом к ним приходила Нина Анисимовна. Пили втроем чай. Рябиков при Нине Анисимовне не курил и пепельницы все спрятал. Разговор был отвлеченный, но Петр Васильевич все больше молчал и только изредка поддакивал женщинам.

И вдруг Аня сказала:

– Кроватку вот сюда поставим. Я уже приглядела. Есть такие аккуратные – до четырнадцати лет считаются. Как раз встанет, а шкафчик уберем в коридор.

Показывала она все это с какой-то опаской, словно боялась, что Нина Анисимовна не согласится. Но та только кивнула головой и рассказала о том, как одну девочку взяли к себе какой-то генерал с женой и была для девочки отдельная комната и все будто куда как хорошо, а генеральша потом приходила и жаловалась что девочка потихоньку плачет и скучает по детскому дому. Генеральша тоже расстраивалась и спрашивала, что тут делать, и Нина Анисимовна не могла им дать никакого совета.

Она умолкла. Молчала и Аня. Петр Васильевич решил, что директорша рассказала эту историю неспроста. Он с опаской посмотрел на Аню, и она сказала:

– Не поняли, значит, они друг друга.

Подумав, Нина Анисимовна кивнула.

– Наверное. Но так бывает не часто. Дети тянутся к семье.

И от этих слов всем сделалось легче.

Кажется, все было решено. Оставалось главное: согласие Тони.

И вот настал день.

Петр Васильевич и Аня пришли в детский дом и, притихшие, уселись рядышком на старом клеенчатом диване в знакомом кабинете.

Позвали Тоню. Она вошла настороженная, немного испуганная. Увидев на диване Рябикова, Тоня улыбнулась ему и сразу же почему-то застеснялась.

– Садись, – сказала Нина Анисимовна и показала девочке на кресло.

Та не без труда забралась в него, свесив ноги в чулках резиночкой.

Немного помолчали, и первой заговорила Нина Анисимовна.

– Тоня, – произнесла она, – знаешь ли ты, что это твои папа и мама?

Нет, это был не вопрос, скорее утверждение. И Тоня, наверное, поняла. Она внезапно вспыхнула. Быстрый взгляд скользнул с директорши на Аню и остановился на Рябикове.

– Не знаю, – тихо сказала девочка.

– Да, – кивнула Нина Анисимовна. – И они этого раньше не знали. Ты потерялась, а теперь тебя нашли. И фамилия твоя, оказывается, не Антонова, а Рябикова.

– А зовут Жульетта? – быстро спросила Тоня.

– Зовут, правильно, Жульеттой.

Тоня молчала. Ее маленькие ладони, выдавая волнение, ерзали по краю сиденья.

– А почему меня нашли только сейчас?

– Так случилось. Ты потерялась крошкой, и никто не знал, где ты. А Петр Васильевич тебя узнал.

– А почему сразу не сказал?

– Он не знал, ты ли это, а потом все стало известно.

– Мне не говорили, что я потерялась.

– Знали, что тебя найдут. Теперь ты будешь жить с папой и мамой, как все дети. Ты пойдешь к ним.

– Сейчас? Сразу?

– Да.

– Ну, Тоня, милая, пойдем домой, – Анна Андреевна поднялась с дивана и погладила девочку по волосам.

– А вы правда моя мама? – спросила Тоня.

– Ну конечно же, – кивнула Анна Андреевна.

Девочка задумалась.

– Значит, я здесь больше не буду жить?

– Да.

Тоня соскользнула с высокого кресла.

– Можно, я побегу расскажу девочкам, что я нашлась?!

Глава 10

ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я ЖУЛЬЕТТА!

Ее привели во второй половине дня. То, что она тут появится, знали уже все обитатели семьдесят седьмой квартиры, и каждый к этому относился по-своему.

– Абсолютно правильный поступок, – сказала Августа Яковлевна. – Я всю жизнь прожила одна, а посмотришь – глупая, никому не нужная жизнь.

Мария Гавриловна повздыхала, заметила, что с ребенком хлопот хватает, но все же сделала философский вывод:

– А она, жизнь, – вся в заботах. Без них-то что и делать?

Рита сказала просто:

– Вот и хорошо, пошумней будет, а то скука в квартире.

Ольга Эрастовна расспросила Аню, что за девочка, и обещала принести книгу "Питание детей", которая продавалась у них в институте в киоске.

Наливайко тоже отнесся положительно, сказал Петру Васильевичу, что он и сам давно подумывал, но дело в том, что Ольга Эрастовна и он – люди не очень здоровые, и пойти на такой шаг рискованно.

Что касается Олега Оскаровича, то он не сказал ничего. Отношение Кукса к надвигающемуся событию осталось загадкой.

Первой, с кем познакомилась Тоня, была Августа Яковлевна. Ее догнали на площадке возле дверей квартиры. Августа Яковлевна неторопливо поднималась домой.