Текст книги "Небо за стёклами (сборник)"

Автор книги: Аркадий Минчковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 34 страниц)

Ни Ребриков, ни комдив не знали, что в этот ранний утренний час, без излишнего шума, хутор покинул командир корпуса. С собой в машину он взял упросившую как можно раньше увезти ее Нелли Ивановну.

3

Днем Латуница срочно вызвали в корпус.

– Не простой это вызов, друг. Голос у генерала не тот. Что-то будет, – сказал он, подмигнув Ребрикову. – Давай скорей машину. Один поеду. Ты тут побудь.

Вернулся полковник к вечеру, когда уже розовели клубы пыли на дороге. Пулей влетела машина в село. Взвизгнув тормозами – Садовников любил шикануть, – остановилась возле оперативного отдела. Матовый от пыли, выскочил из нее комдив, козырнул собравшимся У входа.

– Начальник штаба на месте? Прошу вызвать ко мне!

И метровыми шагами пошел в штабную хату. Прямой, стройный, с синими белками глаз на коричневом лице, предстал перед офицерами.

– Ну, начинаем, – сказал он. – Курорт окончен.

В этот день кончился отдых.

Дивизия получила приказ занять передовую линию и приготовиться к штурму вражеских укреплений.

Передний край насыщался войсками. Сжимался район обороны полков и дивизий. Там, где стояла одна часть, ныне должны были разместиться три. Намечался грозный удар.

Войска передвигались только ночью. По ночам приходили дивизионы "катюш" – этих вечных кочевников по фронтам. Занимали свои места, прятались в прибрежных зарослях. За скатами холмов располагалась тяжелая артиллерия. Штабелями ящиков со снарядами отгораживались бывалые расчеты. В узкие балки подтягивали вперед свое добро интенданты. Складывали бочонки с солеными помидорами, ящики с консервами, белые бумажные тюки с табаком. Хозяйственные солдаты тыловых частей старательно укрывали добро брезентами, закидывали свежесрубленными ветками орешника.

К утру все замирало. И снова становилось безлюдно на передовой.

Латуниц приказал сформировать передовую оперативную группу. Вошли в нее начальник штаба, офицеры-оперативники, некоторые начальники служб. Здесь была и группа разведчиков, в которой находился, теперь уже старший сержант, Клепалкин. Давно он был переведен в разведроту. На груди боевого, до сих пор счастливо не поцарапанного парня серебрились две медали "За отвагу". Был тут и Кретов с частью своих связистов.

Оперативная группа расположилась на краю брошенного жителями полуразбитого хутора. Не видно было здесь живого существа. Только по утрам как ни в чем не бывало распевали пичужки да одуревшие от голода исхудавшие кошки поедали капустные листья на зарастающих сорняком огородах.

Командный пункт расположился в подвале бывшего магазина. Свой КП комдив приказал вынести далеко вперед на высотку. Отсюда открывался широкий обзор. Днем на высотку никто не ходил. Ночью, вспотевшие, как в жаркий полдень, скинув гимнастерки, саперы готовили здесь блиндаж, рыли ход сообщения.

Никогда еще не видел Ребриков комдива в столь возбужденном состоянии. Минуты он не сидел на месте. Все бродил по маленькому помещению, глядел на часы, не мог дождаться ночи. Пил только крепкий чай, ел без всякого удовольствия и поминутно заглядывал в оперативную карту.

Нетерпеливым нервным блеском горели в эти дни его черные глаза. Словно чего-то особого ждал он в предстоящем наступлении, словно боялся, что чего-то не успеет сделать.

И вот он сказал Ребрикову:

– Помнишь наш разговор? Я тебе говорил, что есть про тебя думка. Ну так вот. Хватит, я думаю, тебе в адъютантах околачиваться. Парень ты боевой. Пойдешь батальоном командовать, а там и дальше. Времени еще до Берлина хватит. А? Что скажешь?

Давно собирался Ребриков попроситься у полковника в часть. Но сейчас он не выказал своей радости. Расстаться с комдивом вот так вдруг было не очень-то легким делом. И Ребриков только ответил:

– Как прикажете, товарищ полковник. Мне все равно, как вы.

Но комдив тоже хорошо знал своего адъютанта. Внимательно и молча, как впервые, оглядел он его с ног до головы и добродушно сказал:

– Врешь ты все. Хитришь, парень. Вижу, надоело тебе со мной таскаться, планшетку возить. Ладно, возьму себе какого-нибудь старикашку. – Он помолчал, потирая синеющий подбородок, и продолжал: – Тут у нас один из комбатов от Чижина учиться едет. Так тебя вместо него. Я уже приказал. Только тот упросил дать ему в ударе участвовать. Упрямый. Хочет, видно, человек еще раз судьбу испытать. Вот за какого пойдешь. Понял? – Он снова ненадолго умолк и закончил: – Так что уж не обессудь. Побудь со мной еще суток двое, а там и прощай.

4

Артиллерийская подготовка началась на рассвете.

Еще серело небо. Был час, когда трудно понять, чисто оно или подернуто облачной дымкой. Еще пряталось на востоке солнце, только готовящееся взойти, как дружно, словно молнией, вытянувшейся по земле, вспыхнул весь видимый с высотки горизонт, а затем донесся громоподобный залп. Это разом в указанный час ударили все стянутые к переднему краю орудия.

Больше часа продолжалась артиллерийская подготовка. Небо на западе было сперва раскаленно-красным, потом сделалось фиолетовым, а затем сплошная черная полоса заволокла вражеские позиции.

И сразу же пошли на штурм бомбардировщики. Один за другим, журавлиными треугольниками исчезали они за черной воздушной стеной. Гудело и выло в небе. Дрожала земля.

Был прорван фронт. В образовавшееся горло ринулась пехота, завязался ближний бой. Немцы, испугавшись окружения, оставляли одну за другой линии обороны, а потом, преследуемые переправившимися на правый берег танками, стали стремительно отступать.

Разбитые ящики, патронные коробки, пустые банки из-под консервов, бумажная рвань валялись над развороченными немецкими окопами. Пехота неудержимо рвалась вперед.

К вечеру оперативная группа уже покинула так старательно подготовленный саперами КП и двинулась по отвоеванной земле вслед за полками, которые без отдыха гнали врага.

Был освобожден Таганрог. После яростного сопротивления по всему фронту дрогнули и побежали немцы. Едва успевали догонять их части дивизии Латуница. А там, где удавалось настигнуть, окружали, создавали панику и безжалостно уничтожали.

Бесстрашно носился на своем "виллисе" комдив по полкам. С ним были Ребриков и вызванный из разведроты Клепалкин.

Полковника видели везде. И на командных пунктах полка, и среди передовых частей и у поспевающих за пехотой артиллеристов. Он появлялся внезапно, хвалил, иногда нещадно ругал, иногда подбадривал встречавшихся по пути солдат.

Порой они оказывались впереди полков. Под свист снарядов влетали в села и хутора, где еще не было наших, но откуда бежали немцы.

Так они въехали в большое, обсаженное тенистыми тополями село. Ни души не осталось в нем, только, пугливо кудахтая перед машиной, в стороны разбегались куры.

Комдив велел остановиться. Вынул карту.

В этот самый момент из-за тополей, низко стелясь над землей, один за другим вынырнули два "юнкерса" с чер-ными крестами на крыльях. Заметив офицерскую машину среди села, они выпустили пулеметную очередь и пошли на разворот.

До укрытия добежать не успели. Над головой завыли пикирующие "юнкерсы".

– Ложись! – крикнул комдив и сам упал на землю.

Ребриков сразу же навалился на него, закрывая собою тело полковника. Но комдив с силой отшвырнул его в сторону.

– Ты что, очумел, парень?

Ребриков отлетел в выбоину, сделанную колесами тяжелых немецких грузовиков и теперь уже затвердевшую. Послышался тоскливый стон летящей над головой бомбы, затем совсем близко раздался оглушительный взрыв. Вздрогнула и ахнула земля. На спину Ребрикова посыпались тяжелые комки. Затем еще один взрыв где-то поодаль, потом опять, и "юнкерсы" улетели.

Все стихло. Ребриков поднял голову. Горячая пыль и дым застилали ему глаза. Но вот он заметил бегущих в их сторону Клепалкина и шофера. И тогда, оглянувшись, Ребриков увидел полковника. Он лежал чуть поодаль.

Вскочив на ноги, Ребриков кинулся к комдиву.

– Зацепило, – сказал тот. – Пустяки. Давайте скорей машину.

Втроем они усадили его в "виллис". Клепалкин сорвал с себя рубаху, сделал из нее подушку и сунул под гимнастерку полковнику. Прижимая скомканную рубашку к телу комдива, он как мог сдерживал кровь. С другой стороны сел Ребриков. Полковник обнял его правой рукой.

– В медсанбат! – скомандовал Латуниц.

Садовников выжимал из машины все, что мог. "Виллис" летел с бешеной скоростью. Их здорово подбрасывало. Ребриков чувствовал, как все больше слабеет тело полковника.

С полного хода остановились возле сортировочной палатки. Выбежали санитары, уложили комдива на носилки, бегом потащили в операционную.

Ребрикова и ребят туда не пустили. Они ждали, не глядя в глаза друг другу, словно кто-то из них был виноват в случившемся. Клепалкин так и не сходил вымыть руки. Кровь уже забурела на его рукаве.

Через полчаса к ним вышла женщина – майор медицинской службы. На ее руке висел только что снятый халат.

Все трое поднялись ей навстречу.

– Мы сделали здесь все, что могли, – сказала она. – Положение серьезное. Задета брюшная полость. Нужна сложная операция. Я связалась с Новочеркасском. Там замечательный хирург, подполковник Роговин. Обещали самолет. – Она помолчала и добавила: – Полковник в сознании, но, пожалуй, ходить к нему вам сейчас не надо.

В тот же день Латуница на самолете отправили в Новочеркасск. Его уложили в один из санитарных футляров, приспособленных на крыльях. Для равновесия кому-то следовало лечь во второй. Ребриков хотел сопровождать комдива, но тот отказался.

– Оставляю тебя здесь с начальником штаба. Через два дня приедешь, доложишь, как движемся. Ну! – и он кивнул головой, приподняв ее с подушки.

Во второй футляр лёг Клепалкин.

И только когда печально трещавший самолет с отяжелевшими крыльями поднялся над землей и взял курс на Новочеркасск, Ребриков снял фуражку и помахал удалявшейся машине. Неужели же, подумалось ему, сейчас он в последний раз видел комдива. Затем он надел фуражку и без всякого стеснения, как в детстве, вытер рукавом навернувшиеся слезы.

5

Затишье кончилось.

В госпиталь стали прибывать раненые, и Нина оставила рояль, возле которого проводила все свободное время в летние месяцы.

Занятия шли успешно. Ее часто слушал доктор Роговин. Находил, что она не теряет попусту времени. Нина и сама чувствовала, как крепнут ее пальцы, как все легче и легче дается ей то, что вначале не получалось.

Но теперь было не до рояля. Четвертый день крышка его пылилась в закрытом на замок клубе. Настали горячие дни, и Нина без устали работала наравне с другими.

Нужно было принимать, мыть, перевязывать раненых, распределять по палатам.

В один из этих дней, вскоре после обеда, когда Нина с санитарками хлопотала возле очередной партии раненых, ее вызвал начальник. Нина направилась к нему в кабинет. Она была уверена, что Семен Яковлевич собирается выговаривать ей за молчавший рояль.

"Какой же неугомонный человек! – думалось Нине. – И теперь…" Но по пути ей сказали, что начальник ждет ее возле операционной. Впрочем, Нину и это не удивило. Подполковник медицинской службы Роговин был начальником, который меньше всего сидел у себя в кабинете.

Роговина она застала старательно моющим руки. Он был в халате и, видимо, готовился к операции, за которые брался только в особо серьезных случаях.

Нина доложила. Подполковник обернулся не сразу, а когда взглянул на нее, Нина поняла по его лицу, что случилось что-то очень серьезное, и сердце ее замерло.

– Садись, – начальник молча указал глазами на белую табуретку. – И спокойно… Только что к нам привезли твоего отца. Положение весьма тяжелое. Я сделаю все, что умею. Но я тоже только смертный… Он знает, что ты здесь, и находится в полном сознании. Я хочу, чтобы вы увиделись до операции. Две минуты, не больше. Понимаешь меня? – Он умолк, оглядывая намытые руки. – М-да. Обещал я тебе встречу, но не думал, что она будет такой. Идем.

Когда они вошли в операционную, лежащий на столе полковник приподнял голову навстречу дочери, и улыбка мелькнула на его смертельно бледном лице. Только знакомым черным блеском горели глаза.

– Ну, вот мы и встретились, – сказал он. – Не послушала, значит, меня.

– Я не могла иначе, – сказала Нина.

– Знаю. Молодец. – Он помолчал и продолжал, превозмогая боль: – Мать не обижай больше. Она теперь одна.

Нина жадно глядела в глаза отцу. Она отлично держалась. Слез не было.

– Я музыкой занимаюсь, – почему-то сказала вдруг она.

– И правильно, – полковник кивнул.

– Ты поправишься, тогда будем вместе…

– Как врачи. Если починят. Может, еще и повоюем. – Он повернул лицо к начальнику госпиталя, который стоял с поднятыми перед собой руками. – А ты чудодей, Роговин. Мне легче. Правда, легче… Да, вот еще, – продолжал он, опять уже обращаясь к дочери. – Хотел тебе сказать… У меня там адьютант был. Я вас все познакомить хотел. Боевой парень, Ребриков Владимир. Тоже из Ленинграда. Так вы уж, если что, сами…

Роговин взглянул на Нину. Пора было уходить.

Но полковник сделал усилие, чтобы приподняться.

– Жаль, начальника штаба нет, – проговорил он. – Ну, да ведь там вперед идут. Ты ему передай, доктор. Скажи, дивизию нужно беречь, очень беречь. Людей, главное… Скажи, чтобы Володьку-адъютанта наградили. Молодец он, заслужил!

Лицо его вдруг исказилось от боли. Он широко раскрыл глаза:

– Делайте что хотите, но спасите мне жизнь! – и в бессилии уронил голову.

– Маску! – приказал Роговин.

Нину вывели из операционной. Ее не оставили и в комнате рядом.

Когда в коридоре появился Семен Яковлевич, было трудно что-либо прочесть на его лице.

– Мы сделали все, что могли, – сказал он Нине. – Может быть, даже больше, чем могли.

Полковник Латуниц умер, не приходя в сознание. Рана оказалась смертельной.

Он умер, так и не побывав больше в родной дивизии, не дождавшись переданного на следующий день приказа Верховного командования, где говорилось, что в боях за прорыв обороны на Миусе отличились войска полковника Латуница, и Родина благодарила его.

6

В ту же ночь весть о смерти Латуница достигла штаба дивизии.

Оперативная группа снова передвигалась вперед. Ребрикова вызвал начальник штаба, теперь заменявший комдива. Сумрачный, ссутулившись, сидел он в машине. Был небрит и сер от бессонных ночей.

– Поедешь хоронить вместе со "стариком", – сказал он Ребрикову. – Сборный взвод из частей я велел собрать. Клепалкина возьми. Когда вернешься – решим, что дальше с тобой делать. Может, в академию держать поедешь? Есть возможность.

– Я воевать буду, – ответил Ребриков.

– Твое дело. Тогда на батальон. Приказ завтра отдам. Вернешься и пойдешь в часть.

Он тронул за плечо Садовникова. "Виллис" вздрогнул и сразу набрал скорость. Ребриков смотрел ему вслед: непривычно было видеть на месте полковника другого.

С утра стали сходиться в штаб дивизии делегаты от частей на похороны комдива. Это были солдаты, помнившие дни, когда впервые появился он в дивизии. Иных Латуниц знал в лицо, кое-кому вручал медали. Другим приходилось нередко бывать с ним рядом. Подтянутые, в старательно выстиранных гимнастерках, в надраенных кирзовых сапогах, молчаливые и сумрачные, приходили они к Ребрикову, вытянувшись докладывали о том, что прибыли на проводы полковника.

В полдень подошел тяжелый "студебеккер". В кузове краснела свежевыкрашенная пирамида с латунной звездой на верхушке.

В машину погрузились солдаты и лейтенант. Ребриков сел в кабину. Заместитель комдива уехал в Новочеркасск еще с вечера.

Ехали той самой дорогой, по которой еще так недавно Ребриков с комдивом неслись вперед. Каким же тогда счастливым казался этот путь мимо шахт с серыми пирамидами терриконов, мимо бурно зеленевших хуторов! Каким же печальным он был теперь!

В Новочеркасск въезжали через территорию разбитого завода. Молчали безлюдные почерневшие кирпичные громады. Словно скелеты гигантских чудовищ провожали машину обгорелые каркасы заводских цехов.

Солнце уже клонилось за горизонт, когда въехали в город. Не без труда отыскали госпиталь.

Их уже ждали. Времени до темноты оставалось мало. На дворе собрались военные местного гарнизона, ходячие раненые, госпитальный народ. Среди защитных гимнастерок белели медицинские халаты.

Комдива Ребриков так и не увидел. Длинный, уже заколоченный гроб вынесли из дверей госпиталя, поставили на дно кузова за пирамидой. Сверху на обтянутый кумачом гроб положили знакомую фуражку с маленьким козырьком.

Лейтенант, командир комендантского взвода, дал команду. Оркестр грянул "Павшие братья…". Качнулся, медленно двинулся вверх по узкой пыльной улице фронтовой грузовик, за ним тронулась печальная процессия.

Ребриков затерялся в группе военных. Трубные звуки похоронной музыки будили живые воспоминания. Одна за другой памятные картины вставали перед Ребриковым. Вот ветреным осенним днем они переплывают Волгу на стареньком пароходике. Латуниц стоит на носу. Пристально вглядывается в очертания разбитого города. Вот – зима, маленькая хатенка, что попалась по пути. Они проголодались. Втроем с шофером едят печеную картошку. Соль кучкой насыпана прямо на доски шаткого деревенского стола. То и дело к ней подступают тараканы, которых в хате множество, и Митька Садовников смахивает их рукой на пол. Комдив смеется и говорит: "Это еще ничего, парни. Бывает и хуже".

…Хоронили комдива в саду, в центре города. Догорал августовский день. В последний раз, как бы прощаясь с полковником, багряным пламенем вспыхнуло солнце в латунной звезде пирамиды, когда ее снимали с грузовика, а затем уже закраснелось на кронах тополей, окружавших свежевырытую могилу. Собралось много горожан. Сняв фуражки и кепки, прощались они с командиром дивизии, освободившей город, вытирали глаза. Городские мальчишки облепили деревья и фонари и замерли в неудобных позах.

Речи были короткие, неумелые. Только "старик", заместитель комдива, в своем прощальном слове попытался сказать что-то возвышенное, прочувствованное, но под конец не выдержал и, вынув платок, вытер глаза.

Впрочем, Ребриков и не слушал речей. Он смотрел на красный гроб, который стоял на краю вырытой ямы.

– Какой большой, – сказал кто-то сзади.

Гроб стали медленно опускать.

Лейтенант скомандовал:

– Залп!

Послышался сухой треск автоматов. В небо полетели трассирующие пули. Холостых патронов в частях не имелось.

– Залп!.. Залп!..

И снова в небо летели искры.

Ребриков оторвал взгляд от опускаемого на веревках гроба и поднял глаза. И в этот момент, по ту сторону могилы, он увидел Нину Долинину. Он узнал ее сразу, хотя она стояла опустив голову. Нина прижимала к груди фуражку отца. Темные волнистые волосы закрывали ей щеки. На ней была гимнастерка, крепко перехваченная в талии, синяя облегающая юбка и высокие сапоги. Губы Нины были плотно сжаты.

В этот момент она подняла голову, и взгляды их встретились. В ее глазах Ребриков увидел такую печаль, которая бывает сильнее всяких рыданий. Нина тоже, видно, узнала его, потому что кивнула.

По обычаю на гроб стали бросать землю. Высохшие за день на солнце, комки гулко ударялись о крышку и рассыпались. Ребриков тоже бросил горсть земли и сразу же отошел в сторону. Издалека смотрел он, как ровняли холм, а потом устанавливали пирамиду и укладывали венки. С комдивом Ребриков хотел попрощаться один.

Трогаться собирались с восходом солнца, но, как всегда это бывает, когда приходится прощаться с местом, которое не очень-то хочется покидать, несколько замешкались.

С утра Ребриков решил навестить могилу комдива, потом заехать в госпиталь и повидать Нину.

Высыхали последние капли росы, когда машина остановилась возле решетки городского сада. Прохладное утреннее солнце освещало возвышавшийся среди свежих цветов красный обелиск. Звонко блистала латунная звездочка на его верхушке. Временный памятник казался сейчас совсем не таким грустным, как вчера. Торжественным покоем веяло от цветов и зелени.

Ребриков вышел из кабины и велел себя ждать. Быст-рым шагом человека, которому есть куда спешить, он уже приближался к могиле, когда увидел возле неё Нину. Склонив голову, она стояла у свежего холма. Когда Ребриков подошел и снял фуражку, Нина подняла голову.

– Здравствуй, Нина, – сказал он.

Нина кивнула:

– Здравствуй, Владимир.

– Я искал тебя, Нина, – сказал Ребриков. – Там, в Канске, в госпитале, это ведь была ты? И тогда в саду, когда я должен был выписываться, тоже?

– Я тогда узнала тебя.

– Видишь. – он пожал плечами, – а встретились вот как.

– Мне тоже хотелось встретить тебя, а полупилось так, что мы только расставались.

Нина смотрела на Ребрикова. Мало осталось от того насмешливого парня, с которым она поссорилась на выпускном вечере. Ладный старший лейтенант, с дотемна загорелым лицом и выцветшими на солнце волосами, стоял перед ней.

– Я, наверное, была несправедлива к тебе, – сказала она.

– Не будем про то. Чепуха это все. Мы теперь не дети.

– Верно.

– А ты молодец, что не плачешь, – сказал Ребриков. – Он не любил этого. И вообще ты на него похожа.

– Скоро я распрощаюсь с госпиталем. Поеду сдавать в консерваторию. Отец так хотел этого.

– Ну и правильно.

– А ты? Как киноинститут, твоя мечта?

– Не до кино сейчас. Мне батальон дают. Папаша велел до Берлина дойти.

– Какой папаша?

– Комдива у нас так называли, отца твоего. А ведь про то, что ты Латуниц, я только недавно узнал.

Не сговариваясь, они присели на скамейку.

– Тебе не встречались наши? – спросил Ребриков.

– Нет. После Ленинграда никто, а тебе?

– Только Чернец. Он стал, артиллеристом, командиром батареи. А Левка погиб, слышала?

Им нужно было столько сказать друг другу, что они все равно всего бы не могли сказать сейчас. Уже дал два осторожных сигнала водитель машины.

– Ну, мне пора. Нам далеко своих догонять.

Они поднялись и пошли к машине. Ребриков сказал солдатам, с любопытством поглядывавшим на них из кузова:

– Это, хлопцы, дочка нашего комдива.

Но кажется, ему не очень-то поверили. Автоматчики смотрели с молчаливым сомнением.

И, уже подражая полковнику, Ребрнков басовито скомандовал:

– Давай действуй, заводи!

Могуче взревел мотор "студебеккера".

– Ты полевую почту знаешь?

– Знаю, – кивнула Нина.

Я тебе на всякий случай еще раз запишу. – Он быстро набросал на клочке бумаги пять цифр.

Ребриков сел в кабину. Шофер включил скорость. Плавно взяв с места, машина стала подниматься вверх по улице. Ребриков приоткрыл дверцу. Нина все еще стояла возле решетки сада и смотрела им вслед.

Ребриков захлопнул дверцу, откинулся на кожаную спинку сиденья и закрыл глаза.

"Вот и встретились, – подумал он, – как же все странно вышло".

Придется ли им увидеться опять? Где, когда?.. Может быть, уже после войны, в счастливые дни победы. Он вдруг ярко представил себе эту встречу. Где-нибудь в залитом огнями зале консерватории. Нина выступает на отчетном концерте. Он обязательно приедет без предупреждения и появится неожиданно.

В кузове пели. До него доносились только отдельные слова песни.

Ты теперь далеко, далеко… —

тянули ребята.

Когда он открыл глаза, машина уже вышла из города. Уплывали последние домики окраины, палисадники, свежезеленеющие огороды.

Пой, гармоника, вьюге назло… —

рвалась песня из кузова.

Вдруг Ребриков подумал о том, что за сутки дивизия, вероятно, уже изрядно ушла вперед, и сказал шоферу:

– Давай поднажми. Мне батальон принимать. Впереди вдали виднелись горы. Высились бледными очертаниями и пропадали в туманной дымке.

Там, за горами, опять начинались нескончаемые просторы степей.

1942–1945

НЕБО ЗА СТЕКЛАМИ

Памяти моей жены Гали

Уж не помню, зачем мне понадобилось побывать в этом прежде столь знакомом квартале. Несколько лет не сходил я на остановке на углу около вокзальной площади, где когда-то бывал ежедневно. Я доехал до нее на сияющем зеркальностью стекол новеньком троллейбусе.

Залитая солнцем левая сторона Невского, несмотря на рабочий час, была заполнена так, что казалось – по ней в двух направлениях двигалась колонна демонстрантов. В троллейбусе же на редкость свободно.

Я прошел к выходу и встал, глядя вперед через кабину водителя. Там спиной ко мне сидела молоденькая девушка с длинными, прямыми, почти до пояса, лимонными волосами. Девушка вела троллейбус с такой завидной легкостью, что казалось – делать это ей не труднее, чем музыканту пробегать пальцами по клавишам пианино. На ней была надета куртка под замшу, шея повязана легким шарфиком. Стройные мальчишеские ноги обтягивали охристые брюки, из-под которых выглядывали тупоносые сапожки. Ногами она нажимала на педали тормоза и хода, и это прибавляло сходства с пианисткой. Она могла бы быть кем угодно, эта водительница: киноактрисой, продавщицей из парфюмерного магазина, гидом "Интуриста" или студенткой филологического факультета.

Троллейбус плавно подкатил к широкому тротуару и остановился. Девушка отворила двери для меня одного. При этом, встряхнув желтой гривой, она повернула голову в мою сторону.

– Всего хорошего, – указал я, выходя из троллейбуса и воспользовавшись тем, что дверца в кабину была до конца раздвинута. Хозяйка вагона ответила легким кивком, однако без ожидаемой ответной улыбки, а просто и непринужденно. Двери вагона вздохнули и затворились за моей спиной.

И вот я попал на улицу, по которой ходил еще в шинели с дырочками для крепления погон на плечах и в шапке с темными очертаниями снятой звездочки. Это было в первый послевоенный год. В тот год, когда фанера в окнах чернела привычнее стекол, а на рынках из-под полы продавали ворованных кошек. Кошки в Ленинграде были редки, как нынче борзые псы.

Подсыхавший асфальт, от которого на солнце маревом поднимался пар, чуть горбатясь, уходил вдоль улицы. Бурела земля на газонах. Вверх, к солнцу, густо тянулись белесые ветви тополей. Как же они выросли, эти тополя, высаженные в те послевоенные годы и никак не хотевшие приниматься на теневой стороне. Отчаянно чирикали воробьи, радовавшиеся весне, солнцу, теплу, счастливые тем, что удалось пережить морозную зиму. Кое-где на этажах бесстрашные хозяйки, стоя на подоконниках, мыли закопченные с прошлого года окна. Я пошел вдоль улицы к маленькому, зажатому в ее центре скверику. В скверике, как и прежде, сидели на скамьях мамы. Только мамы словно очень помолодели с тех пор и выглядели совсем девчонками; как мало были похожи их добротные пальто и яркие косынки на то, в чем ходили молодые матери после войны. Да и коляски, в которых спали розовые младенцы, были не схожи с неказистым транспортом новорожденных того времени.

Вокруг памятника носились упитанные малыши и расстреливали из пластмассовых автоматов всякого, кто попадался на пути.

С мраморного постамента в сторону Невского печально вглядывался великий поэт. Патина зеленела на курчавых волосах и плечах скромного монумента.

Обогнув скверик, я пошел дальше по улице. Дома на ней имели опрятный вид. На углу Кузнечного переулка десятком овальных витрин светился продовольственный магазин "без продавца". Ходили женщины в белых халатах, у стендов с продуктами с задумчивым видом стояли редкие покупатели. Земля, где росли деревья, у входа в магазин была выложена плитами – предусмотрительно. Ведь все равно люди будут сокращать путь по газону. Припомнился булыжник, которым была замощена покатая к середине улица. Сколько бед доставляла она в дни гололеда.

Я свернул по Кузнечому и пошел в сторону рынка. В переулке прятался давно выдворенный с Невского проспекта трамвай. Он был таким же оживленным, Кузнечный переулок, только куда более чистым, чем я его помнил. Вот и внушительное здание рынка, немного по доходя до него, в полуподвале, находилась пивнушка. Выли они тогда на каждом углу. Нынче бесследно исчезли, замененные чистенькими "Воды – мороженое". В тот год стоило только приблизиться к пивнушке – отворится дверь, и слышна в любой час игра залихватского баяна, звуки которого тонули в шуме пьяного говора.

Вернулся я тем же путем. Остановился возле дома № 13. Дом мало изменился. Конечно, фасад с тех пор приводили в порядок. Тогда он был облуплен и закончен. Но что имело совсем иной вид, так это двор. Прежде заброшенный, мрачный, с дровяниками, напоминавшими курятники, он теперь был залит асфальтом и свободен от всяких построек. Стены двора-колодца гладко оштукатурены и выкрашены в теплый желтый цвет. Справа и слева насквозь светились прилепленные к стенам прозрачные колодцы лифтов, о которых в тот год никто, разумеется, и думать не думал. Все было иным, малопохожим и незнакомым. Но нет, не все. Вот оно, памятное!.. Над когда-то, в незапамятные времена, каретником с конюшней, а позже перестроенными в жилье помещениями, сохранилась лошадиная голова. Она выглядывала из каменного кольца в стене. Как это ни странно, никому не нужная голова была восстановлена с такой трогательностью, будто скульптура была художественной ценностью. Норовистый конь с раздутыми ноздрями рвался на волю.

Лошадиная голова находилась как раз против комнаты в квартире во втором этаже, в которой… Впрочем, это довольно длинная история с продолжением.

В тот год по-зимнему лютовала поздняя осень. Шквальные ветры дули на город. Они словно сорвали погоны с шинелей мужчин, еще не собравшихся сменить военную одежду на издавна привычную штатскую.

Подняв холодные воротники, сдвинув на лоб серые шапки, в армейских сапогах или сохранившихся довоенных ботинках с калошами, торопились они, обгоняя друг друга по пути к трамваю, потом дрогли в неотапливаемых старых вагонах, спешили на заводы и в учреждения заново начинать мирную жизнь.

Злой, студеный ветер поднимал с земли пыль, набившуюся меж булыжников, гнал ее вдоль прямых узких улиц. Кое-где каменные коридоры обрывались черными щербинами в несколько этажей – памятью блокадных пожаров.

Война угрюмо напоминала о себе на каждом шагу. Виделась в полустертой надписи "Бомбоубежище" над подвалами, фанерой в окнах с маленькими прорезями для света, гортанным криком серо-зеленых немцев, волокущих вдоль мостовой трубы газопровода, газетой, наклеенной с утра на щите, в которой объявлялось об очередном продуктовом "отоваривании".

Дом на улице, упиравшейся в Невский, был таким же потемневшим, промерзшим за блокадные годы, но все же сохранившимся в целости, как и те схожие с ним пятиэтажные каменные бастионы, что примыкали к нему вплотную или слепо глядели с другой стороны.

И квартиры в них были схожими. Когда-то барские, на одну семью, а потом долгие годы "коммунальные", где иногда дружно, а порой и не очень, жила немало народа.

Квартира, о которой пойдет речь, была обыкновенной, похожей на все те, какие располагались сверху донизу по лестницам, раньше называвшимся парадными. Правда, эта квартира была попроще, а прежде подешевле, потому что находилась над аркой, ведущей во двор, а стало быть, считалась холодной.