Текст книги "Развод. Месяц на размышления (СИ)"

Автор книги: Ария Тес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

«Никто и ничто»

Даша

– …ну и короче я сбежала.

Закончив свой сбитый рассказ, я жму плечами, а потом поднимаю глаза на Алену. Если честно, мне это делать дико страшно, так как она договаривалась и просила за меня, и пусть это всего лишь «какие-то волосы», однако все же. Подставлять кого-то, особенно настолько близкого себе человека, мне не по себе. Мягко сказано.

Ощущение тяжести липкой пленкой облепляет все мое существо. Мне не нравится так; я люблю, когда все по полочкам.

– Господи… – раздается ее тихий смешок, который немного сбрасывает чувство стянутости в области груди, и заставляет меня неосознанно поднять глаза.

Аленка моя себе не изменяет – улыбается. На ней надет красивый костюм цвета красного вина, а в вечернем солнце поблескивает внушительный, золотой браслет – ее подарок себе-любимой из Франции на очередную удачно заключенную сделку.

– Ты когда звонила, напугала меня просто жутко! Даша!

Встряхнув руками притворно-строго, Алена делает шаг и становится рядом со мной, прижавшись задницей к капоту своей машине, где я, собственно, и «забила стрелку» – как у нас раньше в школе говорили, если случалось так, что вставала острая необходимость решить какой-нибудь супер-важный вопрос.

Я на таких стрелках ни разу не была, само собой. Мне важные вопросы решать было не с кем, да и темы тоже не находилось, поэтому куда себя деть я абсолютно не знаю. Заламываю пальцы совершенно по-детски, и в целом… ну, веду себя, как ребенок.

Мне хочется рыдать.

Одним движением большого пальца Алена раскрывает зажигалку, втягивает в себя воздух, чтобы раскурить сигарету, а потом выдыхает дым в красное от закатных лучей уходящего солнца небо. Мы недолго молчим. Наверно, она точно знает, что говорить, ведь у нее совсем другая жизнь до меня была… да и после тоже, поэтому именно она разбивает неуютную тишину с привкусом ее миндальных сигарет на кончике языка.

– Мне Сашка позвонил полчаса назад примерно.

– Правда? – резко перевожу на нее взгляд, подруга со слабой улыбкой кивает и делает еще одну затяжку.

– Он может показаться задницей. Ну и в целом… порой слишком много на себя берет – это факт, но… знаешь? – Алена переводит на меня глаза и кивает, – Он на самом деле добрый. Внутри. Очень-очень глубоко внутри своей пропахшей лаком для волос души. Он переживает за своих девочек.

– Ты… ему что-то…

– Это не нужно, родная. Когда женщина приходит с такими вводными, это всегда означает одно и то же.

– А.

Я снова смотрю на свои пальцы, которые теперь хотя бы не заламываю. Похоже, это одна маленькая победа. Вторая – я заехала домой, зашла в квартиру и смогла пробыть там целый час, прежде чем сорвалась вместе со шмотками и ринулась на работу к Аленке. Типа извиниться. Малодушно, конечно, ведь я легко могла бы сделать это и по телефону, но нет – я тут. Просто бежать, если честно, гораздо прикольнее, чем столкнуться с реальностью, которая совсем не выглядит ласковой и безмятежной.

– Расскажешь? – тихо спрашивает подруга, словно прочитав мои мысли.

С губ срывается горький смешок.

– Я решила, что когда-нибудь я сделаю другую прическу, но не хочу делать это ради кого-то. Ради...него. Только ради себя. Думаешь...я справлюсь?

– Уверена в этом.

– Правда?

– Хах, абсолютная, – мы с Аленой смотрим друг на друга, и она слабо жмет плечами, – Я знала, что так будет.

– Как именно? Что я сбегу из салона, будто меня за задницу оса укусила?

– Нет, – смеется тихо, – Думала, что возможно, ты это переживешь. В смысле...сделаешь и прическу ради него, и попытаешься вернуть своего конченного назад.

Вскидываю брови. Алена закатывает глаза и делает затяжку, роняя тихое:

– Прости.

– За что ты извиняешься?

– Пока рано его оскорблять, ты не готова.

Она права. При неприятном слове в одном предложении с мужем, которого я столько лет любила...мне действительно гадко на душе. Все сжимается и встает на дыбы, а еще просыпается что-то...что я не могу объяснить. Какое-то абсолютно безумное, заставляющее защищать свое целой жизни.

Алена делает пару колечек дымом, а потом грустно усмехается.

– Какие же мужики придурки, конечно...

– М?

– Ты же сто процентов убить меня хочешь за оскорбление в сторону Славы, а он...

– А он.

– Мда...

Повисает тишина, которую нарушаю уже я. Не хочу развивать разговор в этой плоскости и меняю тему. Точнее...не совсем, но уж лучше так, чем вот так!

– О чем ты говорила?

– Да о том, что знала: рано или поздно...ты все равно взорвешься.

– В смысле?

– Не знаю, Даш. По-моему мнению, ты не из тех женщин, кто будет хавать подобное отношение. Ты...мягкая, конечно, но до определенной черты, которую твой муж пересек, и ты ему этого никогда не простишь.

Я снова удивлена до предела, а Алена не видит. Может быть, и слава богу. Мне нравится, что хотя бы в ее глазах я...сильная.

– То есть ты знала, что...это конец, да?

– Ну да.

– Почему не сказала?

Ее губ касается горькая насмешка. Алена заглядывает мне в глаза и скептически приподняв свои брови, тихо спрашивает:

– А ты бы меня послушала? Только честно.

Я молчу. Потому что не послушала бы, и это очевидно. Влюбленные женщины － безумны в некотором роде, и это, увы, хорошо известный факт. Думаю, Алена тоже его вспомнила. Ну, если судить по кривой, слабой улыбке на ее губах и понимании на дне глаз.

– Я не знаю, что он должен сделать, чтобы ты приняла его обратно, малыш, но точно знаю, что ты ничего для этого делать не будешь.

– Только оказалось, что принять решение на словах － это просто, а на деле…

– Ты дошла до этого поразительно быстро. Я доходила пару месяцев, если ты вдруг забыла.

– Не забыла.

– Тогда хорошо.

Киваю пару раз.

Алена меня отлично понимает. Даже если стереть столько лет дружбы, хотя я себе это и не могу представить, но сейчас разговор идет не за то, что она в целом-то всегда была способна понять меня с одного взгляда.

Нет.

Просто Алена все это переживала на своей шкуре, и она знает… как это. Когда тебя меняют.

Снова становится дико больно, а сумку, в которой лежит молчаливый телефон, тянет к земле, словно она вдруг стала весить сто килограмм. Похоже, я стала одной из тех, кому, кроме оператора и МЧС, никто больше не будет слать ни одной смс-ки.

– Это пройдет… – тихо говорит Алена.

Я бросаю на нее рассеянный взгляд, но сразу же концентрирую внимание на той печали, что плотным пластом залегла на дне ее глаз с тех самых пор, как она узнала, что ее любимый человек тоже поступил нечестно.

Алена храбрится каждый день. Она даже пытается шутить, но я-то вижу. С тех пор как об измене ее «прынца» стало известно, моя добрая подруга изменилась. И дело тут не в том, что у нее вдруг проснулись ресурсы на движение вперед или открылась какая-то безумная жилка «юного предпринимателя» – нет. И даже не о злости сейчас, хотя злее и агрессивнее Алена точно стала. Ее взгляд изменился. Раньше он был открытым и взрывным, а сейчас фейерверков стало на порядок меньше это точно…

А у меня? Что со мной тогда? Я и представить боюсь. Мне всегда казалось, что Алена гораздо сильнее меня, и знаете? Я никогда не отличалась субъективными суждениями.

– Что именно? – спрашиваю тихо, она хмыкает.

– Многое.

Врать не стала – «все» никогда не пройдет. Что-то да останется…

– Сначала ты перестанешь ждать его сообщений, потом оставишь надежду и на встречи. Со временем тебе уже не будут интересны детали его жизни, ты перестанешь о них узнавать. И наступит момент, когда ты оглянешься назад и не вспомнишь, что такого замечательного было, способного связать вас вместе на столько лет. Вы перестанете быть родными людьми.

– И как долго этого ждать?

– Не знаю, Даш.

– Пока я не могу даже в своей квартире находиться…

Она поджимает губы и кивает, снова глядя на залитый кровью горизонт.

– Я свою продала, если ты помнишь. Хочешь… могу дать номер хорошего риелтора.

Усмехаюсь и тихонько толкаю ее локтем вбок. Мы снова замолкаем. Солнце медленно садится, а на парковке только мы. Ну и еще одна машина – черная и агрессивная. Стоит с другой стороны. Я не удивлена. В Питере летом солнце садится… или не садится вовсе. Пора Белых ночей периодически наталкивает на второе, но закат точно разрезает дни почти ночью, так что удивляться-то, да? Это Алена у нас бешеный трудоголик. Остальные по норкам и по семьям…

– Боже… что же теперь делать? – шепчу еле слышно.

Ведь совсем этого не знаю. Вообще. У меня больше нет норки: ее разрушили вероломно и жестоко чужие решения и чужое наплевательское отношение к моим чувствам. Баста. Ваня почти вырос и скоро уедет жить отдельно. У меня нет работы, нет накоплений: я знаю, что Слава не оставит меня с голой задницей, конечно, но… Алена-то тоже права. С его стороны процесс сепарации уже запущен, и совсем скоро настанет момент, когда я перестану быть для него родным человеком – у него это произойдет даже раньше. Возможно, происходит прямо сейчас…

Не думай! Я прошу тебя, не думай об этом, глупая-хорошая-девочка…

Прикрываю глаза. Алена снова делает затяжку, выдыхает, а потом говорит тихо:

– Мы посмотрим на закат, а потом пойдем и напьемся, как это делают все уважающие себя женщины в подобной ситуации.

– Это как-то поможет?

– Абсолютно точно нет.

– Замечательно.

Она обнимает меня, прижавшись виском к моей голове, вздыхает и кивает:

– Это не решение проблемы, Даха, но! Мы это сделаем! Потому что с проблемами будем разбираться завтра по заветам многоуважаемой Скарлетт О'Хара.

– О боже… только не Скарлетт…

– Именно она, дорогая! Именно она.

* * *

Я тоже считаю, что «напиться» – это не лекарство и даже не панацея. Черт возьми, это и не подорожник, прилепленный к сердцу на хлипкий пластырь, ну вот правда. Но! Я все равно не жалею, когда буквально вываливаюсь на улицу из такси, откуда орет Руки Вверх.

Возможно, соседи будут не в восторге – в нашем приличном доме такое редко практикуют. Мне было бы точно не по себе… но не по себе будет завтра. А сейчас плевать.

Мне действительно понравился этот вечер. И ночь. Сейчас ведь ночь? Я зачем-то смотрю на часы, и слава богу на них огромные, электронные стрелки, утверждающие, что сейчас уже…

– О господи… три часа ночи!..

Алена звонко хохочет, высовываясь из окна такси с розовыми щеками и немного размазанной помадой. Ну или нет – я точно не уверена: фокус зрения сейчас заставляет желать лучшего.

Я щурюсь, чтобы разглядеть ее лучше, а она продолжает хохотать:

– Да и плевать! Офигенный вечер! Сто лет так не смеялись, Даха! Сто лет!..

Она права. Мы – матери и жены… ну, кхм, вы поняли. Были ими. Поэтому таких вылазок у нас уже давно не было, при которых ты не чувствуешь груза на душе и давления ответственности тоже.

Одна.

Чистая.

Свобода…

Да… сколько лет я не чувствовала себя свободной?..

– Тебе завтра на работу, безумная… – усмехаюсь, но ей плевать.

Алена распустила свои волосы из стороны в сторону, указывая на подъезд:

– Тогда беги и не задерживай меня! Я слежу!

– У меня приличный двор, – говорю зачем-то, но Алена настаивает.

– Вперед! И позвони, как зайдешь в квартиру!..

Я оборачиваюсь на свой подъезд. Стою недолго, мне совсем туда не хочется, однако… что я? Бегать буду всю жизнь от пустых полок и постели? Бред какой!

Снова смотрю на Алену, а уйти не могу – делаю шаг и жарко шепчу ей в ухо:

– Я волнуюсь, Ален. Ты одна поедешь все-таки с этим…

– Хватит юлить! – она отталкивает меня и вновь тычет в сторону двери, – Иди! Я справлюсь с «этим».

Ну да.

Кошусь на водителя. Он не выглядит слишком приветливым, да и в целом… если честно, у меня от него пупырчатые мурашки. Здоровенный, опасный. Бровь рассечена, а взгляд такой, словно он тебя уже сейчас готов прикопать в ближайшем лесу.

– Ален…

– Так! – Алена сердито стучит по двери черного внедорожника, – Ты что мне в баре говорила?!

– Да это тут при чем вообще?!

– Ты! Говорила! Что! Сильная! – игнорирует мой вопрос, чеканя каждое слово, – И что ты не позволишь какому-то там члену себя переломить пополам! Вот и топай! Докажи! Я буду внизу, ждать твоего звонка.

– Но…

– Иди!

– О боже! Ты невыносима! Если этот козел тебя порежет по частям, я тебя воскрешу и снова убью! – рычу, рывком отхожу от машины, а потом почти бегом забегаю за нее и фоткаю номер.

Алена хохочет так громко, что, кажется, сейчас точно перебудит весь дом – у меня горят щеки, когда я думаю о том, как буду смотреть завтра в глаза своим соседям. Поэтому ускоряюсь, но стоит домофону начать пищать, как в спину летит мягкое. Почти нежное:

– Это всего лишь стены, малыш, – я оборачиваюсь.

Музыка стихла. Алена все еще высовывается из машины, но взгляд ее мягкий и добрый. От него исходит колоссальная поддержка:

– Помни об этом, хорошо? Это всего лишь стены, и они тебя не сожрут. Ничто и никто не сможет. Жду звонка.

Помахав рукой со смартфоном, Алена плюхается на сидение машины, а я вздыхаю и поворачиваюсь в сторону лифтов. Но на губах у меня горит улыбка – никто и ничто не сможет.

Ясно?

Никто и ничто.

«Вина и вино»

Даша

– …Когда ты не сумел меня понять, я думала – замрут все звуки во Вселенной… Но шли мои часы торжественно, печально…

Я тихо мурчу себе под нос, и со стороны, скорее всего, выгляжу достаточно просто: женщина, выпившая в гостях или ресторане достаточно много, чтобы позволить себе петь под нос в общественном месте. Но!

Это далеко не так…

Данному определению характерна расслабленность души и тела, а мое все стянуто тугой, жгучей лентой.

Я не могу дышать – не получается. Плечи напряжены до боли под кожей, душа еще в большем спазме. Уставившись на небольшое окошко с бегущими, красными цифрами, я только делаю вид, что у меня все хорошо. Но улыбка на губах – фальшива и натянута, а пальцы цепляются за ключи, оставляя на коже мелкие вмятинки.

Мне страшно.

Стоило зайти в замкнутое пространство, как стены начали давить, и дело тут не в клаустрофобии. У меня ее никогда не было и не будет: просто мне страшно, потому что хороший вечер растворился быстрее, чем я зашла в свой подъезд, и снова осталось лишь одно отчаянное осознание – одинока.

Сейчас я зайду в квартиру, откуда мне не хотелось раньше бежать, и стены снова начнут давить, напоминая одним фактом своего существования, что я теперь… одинока.

Прикрываю глаза.

С губ срывается хриплый смешок, а в носу начинает колоть и резать. Предвестники слез – это всегда острые лезвия.

– …Жизнь невозможно повернуть назад, и время ни на миг не остановишь. Пусть неоглядна ночь и одинок мой дом…

Продолжаю петь, как мантру читаю – лишь бы не струсить и не повернуть назад. Я то могу. Я ведь не жизнь, а всего лишь ее маленький гость.

Песню, смысл который раньше никогда не пыталась разгадать, прерывает тихий звоночек. Кабина плавно останавливается, створки раскрываются; передо мной бежевая стена моего этажа и гладкая, светло-коричневая плитка. Голос диктора называет мягким голосом номер этажа, намекая, что пассажиру пора бы выйти, а я стою. Уставилась на небольшой зазор между стеной и плиткой в углу и пошевелиться не могу – мне снова хочется сбежать. Еще сильнее, чем хотелось сбежать сегодня. Или тогда…

Лифт продолжает стоять, зависнув над пропастью. И я тоже. В голове вихрем пролетают мысли о том, как я зайду, а внутри никого не будет – и это разбивает мне сердце. Это пугает. Неотвратимостью какой-то, уродством конечной точки, куда я попаду так или иначе.

Створки, устав ждать, пока пассажир отыщет храбрости встретиться лицом к лицу с реальностью, все-таки начинают закрываться. Рука моя взметается к кнопкам раньше, чем я успеваю это осознать, но… я согласна с телом. Правда. Пальцы зажимают «отмену», створки дергаются и снова начинают расходиться. Я роняю еле слышное:

– Еще идут старинные часы…

И делаю шаг вперед, потому что не позволю себе бежать. Не хочу. Ненавижу, когда песок попадает в волосы, а если засунуть в него голову, то это неизбежно – нет.

Я не позволю. Я не трусиха! И не позволю…

Покрутив связку ключей, я поворачиваю голову в сторону серой двери с небольшим окошком посередине, а потом киваю.

Когда-то давно страх я вообще не знала в принципе. Я не испугалась поступать в мед и переехать в Петербург в одинокого. Не испугалась заселиться в общагу к незнакомым людям. Я не струсила на вскрытии, когда впервые увидела мертвое тело. Не испугалась когда-то назвать свое имя незнакомому парню, а потом не испугалась его алкогольной зависимости, которой, если и не было, но она точно начиналась. Я не испугалась родить ребенка в довольно-таки молодом возрасте, изменив всю свою жизнь! Не боялась всех проблем, которые шли за ручку с этим решением. Не боялась болезней, падений, неприятностей – я ничего не боялась! И если уж мне суждено к сорока годам остаться одинокой, то не испугаюсь и этого. Я встречу свой развод с гордо поднятой головой, а потом, сука, выстрою жизнь с нуля! Я это сделаю! Чего бы мне ни стоило, но пока… пока нужно сделать первый шаг. С него всегда все начинается – с первого шага к осознанию реальности, которая да, поначалу будет меня пугать и тяготить, но я привыкну. Я подстроюсь. Я выживу. Я всегда это делала…

Выпустив весь воздух из груди, я резво поворачиваюсь к двери, прижимаю таблетку сбоку и захожу в коридор. В нем тихо. Лишь лампа немного жужжит. Наверное, скоро ее придется менять.

Черт…

Прикрыв глаза, я издаю еще один горький смешок. Как это делать, я без понятия. Такими вещами всегда занимался Слава, но ничего.

– Ничего… – шепчу себе под нос, вставляя первый ключ в замочную скважину, – Я обязательно с этим разберусь. Все будет хорошо.

Мне нравится представлять себя сильной и смелой. Это помогает, когда очень страшно, потому что очень страшно мне было часто. И с медом, и с общежитием, и назвать свое имя мальчику, который мне очень, впервые понравился. Но мне нравится представлять себя смелой, способной преодолеть страхи – когда это действительно происходит, дышать становится легче. И я собой горжусь. Мне важно сейчас гордиться собой, чтобы не утонуть в пучине сожалений.

Дверь открывается тихо. Темная прихожая принимает свет, который ее буквально разрезает. В нос бьет знакомый аромат персиков и цветов – в моем воображении почему-то желтых. Похожих на маленькие комочки-вербочки. Не знаю почему так.

Я захожу, чуть пошатываюсь, но успеваю схватиться за дверной косяк и глупо хрюкаю от смеха. Алкоголь – это не выход и даже не панацея, но сейчас я рада, что не встречаю эту темноту в трезвом уме и памяти. Не хочу. Да и, может быть, не справилась бы. Нет, точно справилась бы! Просто не сейчас…

А я хочу сейчас!

Я себе должна сейчас!

Ведь убиваться по кому-то, кто тебя предал – жалкое зрелище… боюсь, я бы себя за это никогда не простила, а у меня уже и без того слишком много на шее висит тяжести.

Вздыхаю. Кидаю ключи на комод, закрываю дверь. Темнота и тишина поглощает мою хрупкую фигуру.

Я стараюсь не думать об этом. Решаю, что не стану заглядывать и в шкаф тоже, чтобы не плакать. Дозировать боль – как и дозировать лекарства… самый лучший и правильный выход. По-другому нельзя. Я-то знаю. Кто-то предпочитает сразу в пучину, все узнать и услышать, а я нет. Мне нужно дозировать, так для моего сердца будет правильнее.

Достаю телефон из сумочки. Экран оживает тут же, и тут же я хмурюсь. Куча пропущенных. Целых десять штук. Я замираю. Сердце в надежде ускоряет свой бег, начиная долбить где-то в шее – оно ведь еще не привыкло. Оно не понимает пока того, что разум уже распознал.

Руки начинает трясти. Я знаю имя, которое мечтаю увидеть в списке пропущенных, и ничего не могу с этим поделать. Правильно говорила Алена. Надеюсь, однажды это пройдет.

Наваливается страх. Иррациональный и густой. Не увидеть это имя сродни катастрофе, и я знаю, что буду плакать, когда его не увижу. Может быть, не открывать?..

Палец замирает над зеленной иконкой с белой трубкой внутри. Я прищуриваюсь. Все то, что говорила себе пять минут назад, помню. Поэтому знаю: надо! Но…

Вдруг из гостиной слышу какой-то шорох. Резко вскидываю взгляд и неосознанно отступаю к стене: там кто-то есть. Голова начинает сильнее кружиться от волнения.

Шаги.

Тихие.

Тапочки привычно шаркают по ламинату – слёзы выступают на глазах, застилая обзор. Через мгновение передо мной предстает высокая, но размытая фигура.

Я ее знаю.

Я слишком хорошо ее знаю! И сердце в ту же минуту начинает биться еще чаще, хотя секунду назад, словно не билось вообще…

Мне хочется сорваться с места. Ведь это он! Это он…

Я забываю обо всем. Так, наверное, бывает, если сердце еще не успело за реальностью, проиграв ей этот забег. Оно любит, и ему плевать на все обстоятельства…

– Мам?..

Тихий голос разбивает меня изнутри. Осознание догоняет следом.

Жалкое зрелище, конечно…

Я тихо всхлипываю, уронив голову на грудь. Слезы скатываются с глаз и падают на чистый пол прямо к носкам моих бежевых туфелек. Сегодня я была очень красивой, и мне нравилось, что на меня смотрели мужчины. Но в этой, вмиг ставшей узкой прихожей, сейчас будто бы выкачали весь кислород, и осталась одна только правда.

Это не он, потому что у него нет причин сюда приходить больше.

И мне не нравились взгляды мужчин, мне было на них плевать. Я хотела доказать себе… нет, снова ложь. Ему. Я хотела доказать ему, что он потерял гораздо больше меня.

А теперь? Теперь я чувствую себя проигравшей, ведь так оно и есть. Слава сейчас, скорее всего, развлекается со своей шлюхой, а я стою и рыдаю посреди своей прихожей перед сыном. Он поспешно подходит, обнимает меня и что-то говорит. Мой телефон звонит. Мне – плевать; я думаю только о пустых полках в своем шкафу, на которых больше никогда не появится его одежды. Потому что мой муж ушел от меня к другой женщине, ведь он больше меня не любит…

* * *

Я просыпаюсь с утра в гостиной, и в первое мгновение не совсем понимаю, что здесь делаю в принципе. Потом доходит. Ваня вчера пытался отвести меня в спальню, но алкоголь – это не лекарство и даже не панацея, помните? Он только создает проблемы, и в моем случае именно так было. Я словила истерику, которую видел мой ребенок. Я не могла успокоиться и наотрез отказалась спать в этой комнате, где все еще чувствовала запах его тела и его тепло, а с призраками наедине мне оставаться было страшно. Я всегда боялась призраков.

Кошмар.

Издав тихий стон, я накрываюсь с головой пледом. Пока я ехала домой со спортивного лагеря, да и потом наедине с Аленой, до меня, конечно же, дошло, что впутывать ребенка в ваши отношения – это был неправильный выбор. Жестокое решение. Я не думала о последствиях, ведомая обидой и болью. Страхом. Так и словила тет-а-тет с чувством вины.

Нельзя было ехать. Нельзя было на него все так вываливать…

А теперь что?..

Чувство вины, словно жирный кот, забралось мне на грудь и придавило. Я высовываю нос из-под пледа и прислушиваюсь. В окна бьет сильный ветер, нагоняя тучи, а с кухни доносится тихие стуки и шум воды. Ваня хозяйничает. Слышу чуть подгорелый запах теста – точно хозяйничает.

В первое мгновение я малодушно хочу остаться под этим пледом навечно, чтобы избежать необходимость смотреть сыну в глаза, но потом отбрасываю в сторону эти мысли. Во-первых, мне нужно узнать, что он здесь в принципе делает! Это важно! Как добрался?! Зачем?! Какого черта вообще происходит?!

Во-вторых, но, наверное, важнее… я должна исправить то, что наворотила. Это правильно. Родители обязаны беречь своих детей до последнего, а не вкатывать их во взрослую жизнь ударом с ноги в грудь. Так неправильно; хотя, возможно, кто-то и мыслит иначе – я давно решила для себя, что так неправильно. Примерно в тот момент, когда впервые взяла своего мальчика на руки.

Поэтому встаю.

Откинув плед в сторону, поднимаюсь. На мне до сих пор вчерашнее платье, и это удручает. Я не хочу появляеться перед ним в таком виде, поэтому неслышно забегаю в комнату, быстро переодеваюсь и стираю остатки косметики. Стараясь не ужасаться общему виду, само собой, но чувство вины все равно становится сильнее.

На кухню захожу еще через двадцать минут. Понурив голову. Ваня как раз домывает посуду, а, бросив на меня взгляд, улыбается.

– Проснулась? Алкашка...

Он улыбается, но мне не легче. Его взгляд остается слишком серьезным, по-взрослому цепким. Скандирующим меня с головы до ног. Подмечающим все детали, которые я бы мечтала скрыть, но знаю, что не смогу.

Опускаюсь на стул и отвожу глаза в сторону. Смотреть на него больше не могу – это слишком сложно.

– Ха-ха! – выдавливаю тихо.

Ваня цыкает.

– Моя крестная, судя по всему, умеет веселиться…

Я только улыбаюсь слабо в ответ. Он отвечал на звонок Алены вчера, потому что я на это не была способна: господи… докатилась.

Щеки начинают гореть. Я прикладываю ко лбу ладонь, прикрываю глаза, чтобы это как-то скрыть.

Ваня выключает воду.

На кухне повисает густая тишина. Мы оба понимаем, что поговорить придется, но оба не знаем, с чего начать. Я откашливаюсь и тихо спрашиваю:

– Что ты здесь делаешь?

– Приехал вот…

– Как?

– Андрей подкинул.

Хмурюсь. Его тренер? С чего вдруг?

Бросаю на сына растерянный взгляд, но сразу обжигаюсь и увожу его в сторону. Ваня больше не улыбается и не пытается притвориться, будто бы все хорошо, и вчерашней ночи никогда не было. Ведь она была. Не только отпечатком на моем помятом лице, но и воспоминанием, которое невозможно выжечь ничем на свете – увы и ах, даже если ты мечтаешь быть идеальной матерью и стараешься все делать правильно, чтобы этого добиться, жизнь вносит свои коррективы. Не все можно вывести идеально. Мы ведь не роботы, так?..

Снова повисает тишина. Я ковыряю ногтем стол, Ваня смотрит на меня. Воздух сгущается.

Наконец-то он тихо говорит:

– Я приехал, потому что волновался, ма. Не мог играть. Андрей… он видел это, ну и… собственно, слышал, наш разговор тогда в раздевалке…

Пиздец…

Я обычно не ругаюсь матом, конечно, но иного слова у меня нет. Будто бы все, что я с таким трудом строила в своей жизни, вмиг начало рушиться… почва из-под ног ушла.

Прикрываю глаза руками и мотаю головой.

– Твою мать…

Ваня делает шаг в мою сторону. Замирает. Думает о чем-то, похоже, но потом быстро подходит, отодвигает стул и садится рядом. Меня не трогает. Не смотрит. Говорит тихо…

– Я ничего не знал.

Опускаю руки. Ладони касаются холодного стола, а взгляд сына. Он хмурится, нервно колупая салфетку, а я думаю, что, скорее всего, чувство вины – это не только мой невидимый друг. Судя по всему, и его тоже.

Ваня облизывает пересохшие губы и еле заметно кивает, не поднимая глаз.

– Я не знал, что у него кто-то появился, но заметил, что он стал странным. Слишком… отчужденным, что ли. А однажды…

Он берет паузу, словно решаясь во внутреннем монологе, стоит ли мне говорить всю правду? Снова кивает через секунду: стоит.

Его голос становится тише.

– Однажды я приехал к нему в офис без предупреждения. Василиса попросила подождать, сказала, что он на переговорах. Я сидел в приемной, ждал. А потом… из кабинета вышел этот старых хер, с которым отцу не удавалось договориться. Но вышел не один. С ним была какая-то девка.

В голосе Вани появляется неприязнь. Пальцы соскальзывают. Салфетка дергается, чуть не скинув следом сахарницу.

С губ сына срывается горький смешок, смешанный со злостью.

– Он ничего не делал, конечно… хах… но улыбался ей. Не так, как обычно. Потом заметил меня и напрягся. Попрощался сухо с ними, они ушли. Мы зашли в его кабинет. Отец спросил, что я здесь делаю. Я спросил, что за шлюха была с этим старым гандоном. Он не оценил. Сделал мне замечание за речь. Потом сказал, что это не шлюха, а его дочь. Я спросил, а знает ли мама, что он ведет переговоры с малолетними шлюхами? Отец проигнорировал мои слова. Он молчал. Смотрел. Мне показалось, что это был… предупреждающий взгляд. Потом он сказал, что тебе не о чем знать. Он ведет переговоры со старым мудаком, а малолетняя шлюха «как ты выразился» всего лишь его дочь, которая молча учится работать. Мне этот ответ не понравился. Мы поссорились. Я сбежал. Хотел рассказать тебе, но не знал как и что. Вечером отец вернулся и зашел ко мне в комнату. Он снова смотрел странно и предупреждающе. Попросил себя не накручивать и сказал, что любит и всегда будет любить только тебя. А я… я знал, пожалуй, что что-то не так, но мне не хотелось в это верить. Поэтому я поверил ему. Это было просто – прости меня, ма.

Ваня наконец-то поднимает глаза. Они у него красные, отчего сердцу моему больнее стократно.

– Прости меня, ладно? – хрипло повторяет сын, – Я хотел поверить, что мне показалось, поэтому не счел нужным тебя предупредить. Возможно, если бы я тебя предупредил…

Я не даю ему договорить. Резко двигаю стул ближе и крепко-крепко обнимаю, прижав его голову к груди. Дыхание Вани становится глубоким и хриплым. Мое сердце разбивается вновь…

– Не извиняйся ни за что, – говорю тихо, борясь со слезами, чтобы не довести сына еще сильнее, – Это не твоя вина.

Ваня сжимает пальцы на моих предплечьях сильнее.

– Слышишь?..не твоя вина. Не ты принимал решения, так что не бери на себя слишком много ответственности.

– Прости…

– Ваня. Успокойся.

– Если бы…

Отстраняюсь и заглядываю в его глаза. Щеки моего сына влажные. Пожалуй, последний раз я видела его в таком состоянии, когда он разбил свой самокат. Упал. Ударился. Все коленки стесал! И плакал – ему было десять. Сейчас передо мной сидит молодой мужчина, и вот снова… но дело на этот раз не в самокате и не в физической боли, а в чувстве вины. И в ответственности за чужие – наши! – поступки, которую он не должен нести.

Я слабо, но нежно улыбаюсь ему, бережно вытирая соленые капли с щек большими пальцами.

– Сказать тебе правду, родной?

Ваня кивает.

– Даже если бы ты мне что-то сказал, это ничего не изменило бы. Я бы не ушла, и я бы не смогла подготовиться. Твой отец никогда мне не изменял… раньше. И мне тоже хотелось верить, что он все еще любит настолько сильно, насколько любил когда-то, поэтому и не изменит.

– Ты бы не послушала?..

– Я бы занервничала. Мы бы поссорились. Но нет, дорогой, я бы не послушала. Я не хотела слушать, а когда кто-то не хочет – он не станет. Ты это знаешь на собственном опыте. Спасение утопающих – это всегда дело рук самих утопающих, Вань. К сожалению, это так. Все, чего бы ты добился, расскажи мне эту историю… только приблизился бы момент краха.

– Почему?

– Потому что мы с твоим отцом… отдалились. А ссоры – это реактивное топливо для роста не мостов, а пропастей. Так что прекрати брать на себя то, за что ты не должен нести ответственность. Лучше давай...хах...

Бросаю взгляд на плиту. Там в квородке явно что-то лежит. Похоже, сырники?

– Позавтракаем?..

Ваня морщится.

– Лучше не стоит открывать крышку.

Отстранившись и быстро стерев остатки влаги с лица, он выдавливает смешок.