Текст книги "Развод. Месяц на размышления (СИ)"

Автор книги: Ария Тес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

«Сердечко»

Даша

Сегодня ночью я так и не смогла заснуть. Ворочаясь из стороны в сторону, я терла глаза, дышала до десяти, считала овец и даже попыталась включить документалку про физику, на которой раньше всегда засыпала – ноль. Никакой реакции. Я будто бы не могла найти себе места, встала с постели, смотрела в окно, глядя на затянутый тучами горизонт над Финским заливом – и дышать становилось еще сложнее. Внутри меня ворочалась и шипела непонятная субстанция, с которой раньше я никогда не была лично знакома. Мне даже определение ей подобрать сложно, но если кому-то интересно – это похоже на чувство абсолютного полета. В плохом смысле. Это так, будто ты падаешь, цепляясь за воздух, но проваливаешься лишь глубже. Собственно, потому, что цепляешься за воздух.

Из головы не шел последний разговор с мужем. Я анализировала, перекручивала его слова. Странная просьба резонировала: я хочу, чтобы ты приехала. Слава никогда раньше не просил меня приехать. Так. Он просил сопровождать на какой-нибудь вечер, просил быть вежливой, улыбчивой и приветливой. Обаятельной. Просил шутить, если того потребует ситуация, но в основном просил смягчить деловой ужин. Да, такое было! И не раз. Он выстраивал бизнес с нуля, вложив деньги от дедушкиной квартиры, и естественно, на этом пути было многое. Включая и выделяя прогиб во всех возможных местах – но это нормально. Быть стальным может себе позволить исключительно тот, кто родился с платиновой ложкой во рту и подгузниках от Шанель на заднице. Мы – мимо. Я из относительно бедной семьи, у Славы родителей вообще не было. Нет, они у него, разумеется, были. Когда-то. Но отец однажды «вышел за сигаретами» и не вернулся, а мать… ну что ж. Мать сначала много плакала, закатывая бабушке Славы истерики, ну а дальше собралась и умотала в Польшу. Там вышла замуж за мелкого предпринимателя, владельца трех небольших магазинов цветов. Кажется, родила дочку – но это не точно. История о ее судьбе умалчивает. Слава рассказывал, что она звонила поначалу, а потом тоже пропала. У него остались только бабушка и дед. Потом не стало и их. Дедушка ушел первым, я его даже не застала. Бабушка умерла через десять лет – мы со Славой тогда только начали встречаться. Наши отношения с самого начала пережили серьезный удар, когда через месяц после нашей первой ночевки в его квартире, она умерла. Было очень тяжело, и я много плакала. Терялась. Не знала, как помочь – Славу как подменили. У него в целом не совсем простой характер, до чего я дошла почти сразу же. За красивой улыбкой и ямочками скрывались серьезные провалы и приступы агрессии. Когда он привел меня к себе, его бабушка наутро предложила мне приготовить блинчики и очень удивилась, осознав, что я умею делать и первое, и второе, и компот. Я помню, как она ласково сжала мои руки, посадила за стол и тихо прошептала:

– Ты не бросай его, Даш, хорошо? Он… может быть Маугли у меня, но душа у него большая. И она вся твоя.

Я и не бросала. Та клятва не связала меня по рукам и ногам, конечно – бред. Я сама хотела быть рядом с ним, вытаскивать, помогать. Он в меня проник еще в кинотеатре, закрепился в душе, словно меня молнией шарахнуло, так что я всего этого сама хотела. Быть рядом с ним… все, что мне было нужно.

И какого черта тогда?!..

Такая простая мысль посетила меня, когда небо над Питером уже достаточно посветлело. Оно, разумеется, и не темнело вовсе – Белые ночи все-таки, – но все-таки сумку я собирала уже при первых лучах солнца.

Что. Я. Творю.

По голосу понятно, что дело серьезное. Я могу себя легко оправдать, конечно, бросив что-то небрежное вроде «он должен был вернуться сегодня! Что могло пойти не так?!»…однако Слава никогда не попросил бы меня о помощи, будь все «так». Тогда какая на хрен работа?! Я еду! Я должна быть рядом с ним.

Наверное, что-то пошло не так…

Я закусываю губу и бросаю взгляд на чехол, в котором храню одно из вечерних платьев. Не понимаю, может ли оно мне понадобится? Ладно, не буду брать. Или взять?.. ай, плевать! Возьму. Все равно еду на машине. Если что, всегда можно оставить его в салоне.

Собрав сумку, я ставлю ее рядом с тумбой под телевизор, а сама иду в сторону кухни. Из комнаты Вани раздаются копошения: проснулся, это хорошо. Быстренько грею кашу, сваренную с вечера, раскладываю ее по тарелкам. Как раз в этот момент из комнаты вываливается сын, шаркая ногами, идет в прихожую. Что-то тяжелое опускается на пол: наверно, его сумка.

– Ма, а можно я возьму вот эту пасту? – Ваня останавливается в дверях кухни с тюбиком пасты со вкусом апельсина.

Бросаю на него взгляд, тихо усмехаюсь и снова отворачиваюсь.

– Нет, нельзя. Вань! Что за глупые вопросы? Бери, что хочешь.

Ваня возвращает смешок, отходит, а когда возвращается, тяжело опускается на стул и в расстроенных чувствах смотрит на свою порцию геркулеса.

– Ох, боже…

Вздыхает. Я стараюсь не подавать виду, но улыбку сдержать не могу. Мой маленький актер…

– ОХ, БОЖЕ.

Повторяет уже громче. Я не сдерживаюсь: усмехаюсь и поднимаю на него глаза.

– Хватит кривляться. Ешь.

– В ближайшее время… это все, что будет видеть мой бедный, юный растущий организм! Почему ты ко мне так жестока?..

Закатываю глаза.

У Вани очень строгий тренер. Он ввел жесткую диету для своих «парней», и с этого дня все – никаких бургеров и конфет в три утра. Тем более, никаких пельменей. Вот так…

– Ты забыл, что сказал Андрей Михайлович?

– Даже у смертников есть последний, очень вкусный ужин.

– И он у тебя был.

– Ну ма-а-ам…

– Ничего не знаю. Ешь, мы опаздываем на автобус.

– Фу, какая ты грубая. Что с настроением?

– Все нормально.

– Ну да. А то я не вижу...

Ваня хмурится, но берется за ложку, отправляя ее в рот. Едим в тишине: он насупился, а я стараюсь не улыбаться. И когда он успел таким стать, да? Вон какой взрослый, вы только посмотрите на него: высоченный, успешный, а еще слишком уж остроумный и колкий на язык. А для меня все еще такой ребенок…

* * *

Плавно остановившись на парковке, я смотрю на большой, синий автобус, у которого уже трутся мальчишки – лучшие друзья моего Ваньки. Пашка, Антон и Марк. Последний внезапно хватает первого за шею и наклоняет вниз, нещадно натирая кулаком его бедную макушку. Я морщусь, даже смотреть на это больно, а вот Ванька тихо усмехается.

Бросаю на него взгляд:

– Бедный Пашка.

– Да брось. Не нуди.

– А ты давай не борзей, Вань. Разошелся с утра пораньше.

Ваня не сопротивляется, хотя для вида закатывает глаза и щелкает языком. Отстегнув ремень безопасности, он откидывается на спинку сидения – и мне хорошо. Правда. Приятно, что твой ребенок не бежит, сверкая пятками, от тебя подальше, а напротив, готов задержаться с тобой подольше.

Я улыбаюсь мягко, а потом провожу рукой по его волосам. Сегодня можно. Он не ерепенится, а позволяет, отвечая на мою улыбку своей:

– Ну что?

– Ты слишком быстро вырос.

– В последние дни тебя потянуло на драму, ма.

– Прости.

Он слегка мотает головой, я убираю руку. Тянусь на заднее сидение, подхватываю контейнер и отдаю сыну:

– Это тебе.

– Что… ПЕЧЕНЬЕ?!

Широко распахнув глаза, Ваня вырывает его из моих рук, как свое главное сокровище.

– Ого!..постой-ка, – хитро прищуривается, – А как же диета?

Я жму плечами.

– Если тебя с ними поймают, ссылайся на материнское, сердобольное сердце.

– Боюсь, это не прокатит.

Против воли вскидываю взгляд, которым сразу же нахожу агрессивный, черный спорткар. Не могу сдержаться – фыркаю, смахнув волосы назад. Эта машина принадлежит отцу-основателю нашей футбольной школы, и он мне… если честно, вообще не нравится. Хотя я, (опять же, если честно), скорее всего, единственная из всех мам так думаю.

Совсем откровенно: я действительно единственная, кто не питает к нему восторженных чувств. То есть, вообще.

С губ срывается смешок. Я шарюсь глазами по парковке и наконец-то вижу его, а потом вскидываю брови.

– Что это ваш Халк стоит в одиночестве? Где же толпа его безумных фанаток?

Проследив за моим взглядом, Ваня тоже смотрит в широкую спину своего тренера. Меряя шагами парковку, он расхаживает из стороны в сторону и говорит с кем-то по телефону. Если бы не очки, я бы сказала: молнии глазами пуляет. Потому что это действительно так! Сразу считывается, что он чем-то крайне недоволен.

И как это вообще может кому-то нравиться?! – думаю я, проскользнув по его фигуре глазами.

Ну да. Он выглядит, конечно же, эффектно. Сложен хорошо, однако! Андрею Михайловичу около сорок двух, а он одевается так же, как его воспитанники. Серая футболка с вырезом на груди, чтобы явить миру все свои кустистые «мачо» заросли вместе с татуировкой какой-то ощипанной птицы. Волосы длинные, кучерявые, которые он постоянно убирает назад пятерней. Темные, узкие джинсы с цепями на бедрах. Кеды. Господи, кеды! Я ничего против этой обуви не имею, но, согласитесь. Она странно смотрится на взрослых мужиках вне спортивного зала – или я просто привыкла к другому?..

Нет.

Решительно встряхиваю головой. Я честно пыталась относиться к этому человеку… нормально, но это просто невозможно. Он – надменный пельмень с комплексом бога, который думает, что все вокруг по факту его существования должны слепо обожать и ни в коем случае не перечить. Если бы Ваня так крепко не привязался к этой школе и не завел друзей, давно бы настояла на смене тренера. Хотя Слава в нем ничего плохого не нашел. Его даже не смутил мой довод в виде «плохого влияния и дурного примера»: муж просто посмеялся, сославшись на разыгравшееся воображение.

Только куда там!

Он бабник чистой воды! Я общаюсь со многими родительницами и точно знаю, что понятие «субординации» не для него. Пара тройка «романчиков» точно была. Мелких интрижек. Они заканчивались быстро и… спокойно. Относительно. Но это понять можно! Женщинам было что терять – семьи и мужей. Как минимум. Окончание его потрахушек с собственными подчиненными, наверно, до сих пор сотрясают стены раздевалок. Одна безумная даже за биту схватилась, но об этом и вспоминать не хочется.

Я морщусь, не скрывая своего отношения, и хотя Ваня в курсе, но он не видит сейчас: слишком пристально следит за своим горе-ловеласом Халком.

– Не думаю, что он сейчас готов к общению с фанатиками, ма.

– Ох ты ж боже мой. Что так? Дива не в настроении?

– Его жена выходит замуж.

Вскидываю брови.

– Которая из них?

Еще одна правда. Андрей Михайлович не только явный ходок, но еще и имеет за спиной три брака. Вот так.

Ваня издает смешок и поворачивает голову на меня:

– Первая.

Оу.

Насколько я поняла, первая жена – его больная мозоль. Ну, по крайней мере, с ней он был дольше всех. Десять лет, еще со школы. Я не вникала, конечно, в перипетии этих отношений, но почему-то уверена, что причина развода кроется в нем самом. Даже ребенок не остановил от гулек. Что касается остального? Что ж. Могу сказать только то, что подчерпнула из личных наблюдений и кое-каких обрывков разговоров: второй раз он женился почти сразу после развода, и она выдержала три месяца. Третья – самая «свежая». Три года назад свадьба, через год очередной развод: судя по тому, что он уехал отмечать его на Мальдивы, удачное решение.

Ладно, не хочу об этом даже думать. Отвожу взгляд и улыбаюсь сыну:

– Думаю, мы с папой приедем к тебе через недельку. На первую игру. Окей?

– Да, супер. Какие планы?

– М?

– Да заметил сумку в комнате. Ты куда-то поедешь?

– Эм… решила поехать к папе.

– Что?

– Ну да. Поеду к нему, он вчера меня попросил.

– Что-то случилось? – Ваня роняет брови на глаза и сразу становится серьезным. Взволнованным.

Такой трогательный…

Улыбаюсь чуть шире и слегка мотаю головой:

– Нет. Нет, конечно, просто… наверно, он не вывозит этого старого му…

– Ма!

– Судака.

– Ага, блин. Конечно.

Издав смешок, Ваня вздыхает и тянется к ручке двери, а через миг уже выпрыгивает на землю. Прижав к груди контейнер с печеньем, он машет друзьям, потом стреляет глазами в мою сторону.

– Ну… я почапал?

Вот тут мне впервые колет изнутри. Ваня не попросил объятия, не поцеловал, и это больно, потому что раньше всегда так делал. Я улыбаюсь через силу, стараюсь понимать: вокруг его друзья, он не хочет давать им поводы для насмешек, а ведь они непременно будут! Разумеется… Мальчишки, возомнившие себя му-жи-ка-ми – дело тонкое. Нужно быть осторожным.

– Удачной дороги.

– Мгм. И тебе.

Ваня было толкает дверь, чтобы ее закрыть, но в последний момент останавливается. Он бросает взгляд на меня, а меня пробирает насквозь какие-то давящие изнутри сомнения. Его взгляд – тот самый, пристальный, тяжелый, – виноват. От него под ложечкой начинает сосать сильнее.

– Позвонишь, когда приедешь к отцу, ок?

– Эм… хорошо?

Открыв рот, он хочет что-то сказать, но в последний момент передумывает. А потом его зовут: зам Халка – его младший брат Владимир. Он мне, кстати, нравится больше первого, хотя мое мнение и здесь останется в одиночестве на скамейке запасных.

– Все! Погнал!

Ваня хлопает дверью и несется в сторону Владимира. Я смотрю ему в спину, улыбаюсь, подперев голову рукой.

Вырос… как же ты вырос…

Я буду очень скучать. Жаль, что ты все-таки так быстро вырос, потому что я буду скучать сильнее без твоих объятий…

Вдруг сын оборачивается и смотрит мне в глаза, а потом поднимает руки и показывает сердечко, сложенное из пальцев. Внутри моментально переворачивается фура, которая словно везла целое солнце – мне становится тепло, а к глазам подступают слезы. Мы с Ваней придумали этот жест еще в садике, и это ведь безумно мило, что он помнит…

Некоторые воспоминания невозможно забыть или выбросить. Они становятся частью тебя, а возможно, даже в чем-то определяют. Мне бы хотелось верить, что моя любовь и наша связь именно из последних – это ведь так важно… иметь неразрывную связь с твоим ребенком, которую ты чувствуешь каждую секунду… а главное: видишь ей такие реальные подтверждения в виде, пусть и глупого, но личного, интимного, только вашего жеста.

Обыкновенное сердечко, сложенное из пальцев, порой может стоить всего мира. Вот так просто – и большего не нужно… – мне становится легче дышать. Я жду, пока парни не погрузятся в автобус, а потом выезжаю с парковки и мчу домой. В голове у меня уже готова отговорка для начальства, да и настроение на подъеме.

Пальцы только нервно подрагивают, словно во мне слишком много андреналина... но откуда ему взяться? Да?

«Я тебе изменил»

Даша

Заехав во двор, я резко торможу, так и не добравшись до своего места. Так случился первый, настоящий звоночек, и он наконец-то дал ответ на вопрос, мучивший меня уже несколько дней: откуда взялась эта гребаная тревога, которую никак не удается успокоить?

Я грешила на все и сразу. Работа, сын, что-то произошло у Славы в делах, или что-то должно вот-вот произойти. Может быть, даже что-то глобальное вроде какой-нибудь катастрофы, которая впоследствии разрушит логистику и пошатнет мировую экономику – не знаю! Мне казалось, что беда придет откуда угодно, но именно в этот миг что-то внутри меня очень громко щелкнуло.

Знала ли я?..потом у меня будет много времени задать этот вопрос, и, наверно, потом я приду к тому, что на подсознании я все прекрасно осознавала, но сейчас…

От всей тяжести мыслей, откуда-то из глубины сердца, которые мне даже не хочется расшифровывать, я отмахиваюсь. Пару раз моргаю и снова отмахиваюсь от мысли, что мне сейчас больше всего хочется развидеть то, что развидеть невозможно. Я даже готова соврать себе! Хотя и понимаю, врать бесполезно.

В нашем доме закрытый двор. У каждого владельца квартиры, выказавшего такое желание, есть свое парковочное место. У нас с мужем их два, и одно из них сейчас занято машиной. Безумно похожей на его черное BMW тачкой, нагло занявшее место, что ему не принадлежит.

Я даже исхитряюсь и «забываю» цифры в номере, ведь смотрю на них и ни в какую не могу узнать.

Ложь себе – забавная вещь, если честно. Она настолько же соблазнительна, как вода в питерскую, изнуряющую жару. И от нее настолько же сложно отказаться, как от какого-нибудь препарата.

В этот момент я готова признать, что мне нравится врать себе. Нравится смотреть на машину хмуро, нравится шипеть себе под нос, мол, какой-то наглый гад занял наше место! Нужно идти разбираться! Мне нравится даже оборачиваться на эту гребаную BMW, не узнавать (узнавая) номера и проклинать ее взглядом.

Но руки все равно дрожат. И я все равно нервно постукиваю ногой, глядя на красные цифры над дверьми лифта, которые внезапно ползут слишком медленно.

А перед дверью замираю. У меня сердце стучит где-то в висках, все нутро сворачивается в жгут, легкие обвивает колючая проволока. В горле стоит сухая, огромная таблетка – я пытаюсь проглотить ее, но ничего не получается. Становится лишь хуже.

Не знаю, решилась бы я открыть свою собственную квартиру, если бы не открылась соседняя дверь. Мне гораздо больше не хочется предстать перед кем-то в таком уязвимом положении, поэтому делаю то же самое и юркаю раньше, чем наш сосед выходит в коридор – пока он борется с миллионом пакетов, у меня это получается очень даже удачно.

В квартире стоит оглушающая тишина. Или это меня оглушило?..

Не могу оторвать взгляда от белой рубашки посреди коридора. Она валяется смятой грудой, тяжелой, как если бы на меня вдруг рухнул рояль. Или вся планета сразу…

В воздухе стоит удушающий, резкий, отвратительный запах какого-то цветка. Мозг соображает туго, его словно контузило, поэтому проходит, наверно, минуты две, прежде чем мне удается соотнести, так сказать, «картинку» с «результатом». Это жасмин. Я его ненавижу. У меня от этого запаха кружится и болит голова…

Однако сейчас болит сердце и душа. Я же не дура… я же понимаю: это запах женских духов. Очевидно, не моих.

Тихий стук раздается с кухни. Я резко перевожу взгляд и сразу же вижу Славу. Он сидит за столом, боком ко мне. По пояс голый. Взгляда не поворачивается, смотрит упрямо перед собой. Рядом стоит бутылка с коньяком и одна стопка. Белый дым от сигареты медленно ползет к потолку.

Тик-так-тик-так.

Я роняю сумку на пол. Он прикрывает глаза. Наверно, жалкое зрелище, но даже когда где-то в глубине своего сознания я уже сложила все пазлы, я упрямо не верю. Не верю, что такое в принципе возможно…

На негнущихся ногах делаю шаг к нему навстречу. Слава подцепляет бутылку и наливает стопку. Раздается еще один тихий стук: бутылка опускается на стол, а я вдыхаю побольше кислорода и шепчу:

– Я проводила Ваню на автобус.

Слава усмехается и кивает.

– Уже понял.

Снова повисает тишина. Мне на миг кажется, что она хочет выдавить меня из этой реальности куда-то туда, где мне быть совсем не хочется… и снова жалкое зрелище. Я пару раз моргаю, чтобы расслабить глазные мышцы, чтобы их не жгло так сильно, а потом натягиваю на губы улыбку. Думаю, она похожа сейчас на панический оскал – пусть я себя не вижу, но изнутри меня всю трясет, так что вполне очевидно: так все и есть.

Я шагаю к Славе, попутно спрашиваю, словно ничего не происходит. Словно я не чувствую чужой запах в своей квартире и не вижу… что он тоже вдруг стал таким чужим и далеким…

– Почему ты вернулся так рано? Я хотела сделать тебе сюрприз и приехать…

Останавливаюсь рядом, но не дохожу несколько шагов. Меня словно ударяет ногой в грудь – на его шее красуется огромный, багровый засос, а на плечах виднеется пара чужих царапин.

Слава криво усмехается, берет стопку и кивает:

– Слышала о выражении, что ложка хороша к обеду? – хлоп!

Он выпивает все, ставит стопку, толкает ее пальцем и наконец-то плавно переводит почерневшие глаза на меня. В них – дыра. Черная дыра, в которую я проваливаюсь…

– Я просил тебя приехать, Даша.

Все слова растворяются. Я бы хотела отвернуться, но не могу. Слава давит меня взглядом, полном густой ненависти, и я проваливаюсь глубже. Чтобы это действительно не произошло, хватаюсь ледяными пальцами за край кухонного гарнитура. А Слава тихо произносит:

– Я тебе изменил.

Он не оставляет мне ничего. Жестоко отбирает все возможные пути отхода, весь песок, в которой мне бы так хотелось спрятать свою глупую голову – все на свете. Ничего не оставляя, не давая времени на осознания… ничего. Лишь пропасть, в которую сталкивает тем самым ударом в грудь. С ноги.

А я цепляюсь за воздух, мотаю головой и хриплю:

– Это… неправда. Неправда...ты не...ты не мог!..

Сколько же отчаяния и мольбы в моем голосе...а в ответ лишь холод и жестокость:

– Правда, Даша. Я был с другой.

Время одновременно ускоряется и остается стоять. Воздуха не чувствую, хотя жадно хватаю его ртом. В этот момент меня разбивает на миллион частей, выносит из собственного тела, подвешивает за тушу на ржавые крюки.

Слезы срываются из глаз, и как бы жалко это ни звучало, я даже не думаю о том, что их нужно остановить. У меня нет мыслей о своей гордости. Ничего нет.

И его нет…

Я смотрю на Славу в надежде найти тупое успокоение, а нахожу лишь… подтверждение.

Он подается вперед, нахмурив брови. Тянет ко мне руку. Я любила его руки… да я все в нем любила. Господи, как же я его любила… говорят, нужно осторожней выбирать тому, кому отдаешь свое сердце. Когда-то я думала, что была осторожна. Потом я услышала, что нельзя отдавать это самое сердце полностью, но в ответ посмеялась. Как это не отдавать? Ведь мы муж и жена. Мы – родные люди. Мы – одно целое. Выходя замуж, я хотела полного единения и отдельного мира на двоих. Мне казалось, что я его получила, и плата в виде всего себя казалась мизерной. Казалась… очевидной. Невозможно создать мир, если ты вкладываешься наполовину – так я думала, так я считала. Но сегодня утром мне стало ясно, что люди-то вокруг были правы. Густое разочарование в самой себе, в нем, в нас… насмешка! Над всеми моими мечтами – все это отдается во мне, множа боль от жестокого предательства.

Я закрываю лицо промокшими, холодными ладонями. Уродливо всхлипываю, задыхаюсь. Сейчас я знаю, выгляжу просто отвратительно слабой, но ничего не могу с собой сделать.

То, что мы любим больше всего, чаще всего нас и уничтожает…

Слава оказывается рядом. Я чувствую жар его тела, запах жасмина усиливается, и меня начинает тошнить. Его руки жгут, оставляя не коже уродливые ожоги – я чувствую себя ничтожеством из-за них. Ужасной, некрасивой, ненужной. Разбитой на миллион частей…

– Убери от меня руки! – ору до боли в связках, пытаюсь скинуть их, но Слава сжимает меня только сильнее.

Встряхивает, как гребаный шар предсказаний. Он давал шуточные ответы на любые вопросы, и что ты хочешь теперь? Какой ответ ты ожидал получить?..

– Дарья! Успокойся, у тебя истерика! Я…

– Убери руки! От тебя воняет ей!

Слава замирает – мой шанс. Я рвусь в сторону, сношу кастрюли и ложки. Звон оглушает, отдает в голову диким эхом, так как внутри, наверно, ничего не осталось. Это как бросить монетку в пустую вазу – что ты получишь?..

Отшатываюсь к окну, сжимая пальцами занавеску. Слава стоит передо мной и настороженно вглядывается в глаза. Он все понимает. Ему не нужно гадать о том, что я сейчас чувствую. Он просто просчитывает, что я сделаю дальше.

А что мне остается делать?..

– У-убирайся, – выталкиваю из себя.

Это сложно. Дико сложно сказать хотя бы слово. И это усилие уходит в воздух. Слава мотает головой.

– Я никуда не уйду, ты в истерике.

Снова всхлипываю, жмусь к окну сильнее. Штора у карниза противно скрипит.

– У-убирайся.

Я больше ничего не могу сказать. Слава тоже молчит, глядя мне в глаза. Видеть его – невероятная агония. Мне кажется, что сейчас у меня лопнет голова… или сердце. То, что от него осталось.

Ребром ладони упираюсь в грудную клетку. По наитию. Мне почему-то кажется, что так станет легче, но нет. Горло все еще давит, дыхания все еще нет. В легкие по-прежнему залили бетон.

Меня трясет.

Становится только хуже.

– У-у-уйди. Не-ене м-могу те-бя ви-и-деть.

Слава прикрывает глаза. В нем нет сердца? Неужели не понимает, что я сейчас… умру?..

Понимает и это тоже.

Он отсыпает на шаг назад, потом кивает и, не поднимая глаза, тихо произносит:

– Я не уйду из квартиры, но буду в гостиной. Когда ты успокоишься, я хочу поговорить.

Я не понимаю, о чем нам говорить. Правда. Не понимаю, зачем это нужно. Не понимаю… за что? Почему он такой холодный и отстраненный? Чем я это все заслужила?

Но спросить не могу. Меня растаскивает – он уходит тихо. Я съезжаю по стенке и закрываю лицо руками, чтобы заглушить рыдания. Пальцы ходят ходуном, а что внутри меня… поймет только тот, кто разом потерял свое сердце. Чье доверие было растоптано, а тот мир, который ты выстраивал всю сознательную жизнь… свалился прямо на голову.

Я вам завидую, если вы не знаете, как это. Тоже правда. Когда-то в детстве я сломала руку, упав с качелей на дереве. Так вот, даже тогда мне было легче, потому что сейчас кажется, словно я сломала все кости разом.

Ничего не осталось…

Мой мир официально рухнул в шесть сорок утра. Светило солнце.