Текст книги "Развод. Месяц на размышления (СИ)"

Автор книги: Ария Тес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

«Ты знал?..»

Даша

Огонь протеста и силы горит во мне ровно до того момента, как я вижу на горизонте острый шпиль своего дома.

Тут же все тухнет…

Я сжимаю руль сильнее и думаю о том, как снова зайду в нашу квартиру, где определение «наша» теперь звучит скорее насмешкой, чем чем-то важным. Перед глазами встают опустившие вешалки, где всегда висели его рубашки и пиджаки, следом наслаиваются такие же пустые полки, но добивает меня отсутствие зубной щетки. Почему-то. Словно не факт измены означает, что наш брак рухнул… или там, не знаю, его просьба о месячном отпуске от нашего брака (хотя какая там просьба, да? Меня тупо поставили перед фактом), а именно отсутствие грёбаной щетки пугает больше всего. Словно только она ставит жирную точку на всем, что было мне так дорого.

Я понимаю, что приехать домой тупо не могу. Это выше моих сил взять и переступить порог своей коробочки, на которой замыкался мой мир, и понять, что этого мира больше не существует. Я ненавижу ощущение свободного полета, так как дико боюсь высоты, а когда твой мир разваливается? Правильно. Именно это чувство внутри тобой и будет править балом.

Резко разворачиваюсь на перекрестке, собирая вокруг недовольные удары клаксонов. Наверно, мне было бы жаль и дико неприятно собрать еще и оскорбления в тупости вкупе с обвинениями в покупке прав, так как на самом деле я очень старалась их получить самой, но… сейчас это тоже едва ли имеет значения.

Я цепляюсь за спасательный круг: единственный, что вижу перед собой… Потом, возможно, придет осуждение за резкость моих движений, нелогичности и даже жестокость, но на данный момент он – единственный оплот надежды остаться в здравом уме.

Моя машина мчит к выезду из города.

* * *

Лагерь моего сына располагается на территории симпатичного загородного комплекса под названием «Бушующие воды». Он располагается примерно в ста километрах от Северной столицы, а называется так из-за того, что стоит на берегу финского залива. Наверное. Если честно, я никогда об этом не задумывалась. Мне было достаточно того, что здесь безопасно и спокойно. А еще очень хорошо кормят, ну и Ване здесь очень нравилось. Лагерь занимает почти всю северную половину территории по личной договоренности нашего господина тренера с хозяином – его лучшим другом.

Заехав на парковку, я останавливаюсь напротив встречающих ворот. Сейчас здесь много машин, и оно понятно – сезон, так что мне с трудом удается найти место для своей.

Это тоже, кстати, кажется каким-то отчаянным плевком в лицо. Словно мне нет места нигде в принципе…

Внутри что-то до боли сжимается в кулак.

Сказать по правде, я бы хотела сказать, что не знаю, зачем приехала сюда. Или соврать, будто бы сидела и смотрела на название гостиничного комплекса и долго размышляла, а стоит ли вообще начинать этот разговор, однако… это была бы наглая, грязная ложь.

Мною движут совсем неблагородные мотивы.

Надеюсь, потом, когда эмоции поутихнут, я смогу мыслить более рационально, но сейчас… черт, я так от этого далека.

Выскакиваю из машины пулей. Накрученная, дикая, зареванная… несусь к входу. Там быстро объясняю девочке за стойкой ресепшена о цели своего визита, и она, видимо, взвесив, как раз здравым рассудком, все плюсы и минусы сопротивления, пускает меня почти без проблем.

Я иду дальше.

Пока ехала сюда, мне действительно удалось накрутить себя еще больше, хотя казалось бы, да? Куда уж больше. Ха! Вы не поверите, на что способно твое сознание порой, и лучше бы вам прожить жить, не проверяя собственных граней разумного.

Перевернув каждое слово за последний месяц, каждый взгляд и каждый разговор с сыном, мне стало казаться, будто бы все это время он тоже знал. Водил меня за нос?! Наверняка! И почему-то именно сейчас мне стало принципиально важно решить этот вопрос. Закрыть его раз и навсегда! Чтобы понимать… насколько глубоко я увязла во лжи и предательстве?..

Что-то тихо шепчет прямо в ухо: остановись… Но я отмахиваюсь. Ничто и никто никогда не остановит женщину, у которой рухнул мир. Женщину, которую предали и ранили в самую душу. Говорят, они страшнее фурий в аду, и, наверное, это правда. По крайней мере, я бы себя саму испугалась и осудила, не бурли во мне столько деструктивных эмоций сразу.

Ваню вижу в ту же секунду, как выхожу на огромное поле. Он со своими друзьями стоит поодаль и смеется. Футболка висит у него на одном плече, а во второй руке он сжимает бутылку с водой.

Меня дико злит его небрежность и спокойствие, веселье. Если он все знал, то оно кажется мне страшным кощунством! Еще большим предательством…

Я на миг резко торможу – дышать не могу. Что буду делать, если он знал?..предательский страх на мгновение приводит в себя. Готова ли я на самом деле узнать правду?..

Но потом все снова меркнет перед лицом боли и какого-то больного, глупого упрямства.

– Ваня!

От моего голоса он вздрагивает и резко поворачивается. В первый миг не понимает, кто его зовет – это видно по рассеянному взгляду и нахмуренным бровям. А потом… он находит меня глазами, расширяет их и выпаливает:

– Мам?!..

Замечательно. Узнал.

Я срываю очки и тяну подбородком в сторону:

– Есть разговор.

– Но…

– Отойдем. Сейчас.

Больше не произношу ни слова. Быстрым шагом ухожу в здание с панорамными окнами, где находятся раздевалки с душевыми кабинками, а еще хранятся трофеи нашего клуба. За спиной раздаются смешки и улюлюканья его друзей, что-то вроде: «ну ты попал…». Я стараюсь этого не слышать, так как они злят только сильнее. Словно они становятся подтверждением самых темных мыслей:

Он не просто знал, но еще и поделился со своими друзьями?..

Боже, мной овладела абсолютная паранойя. Наверно, это действительно так, потому что я ее чувствую. Как раненный зверь, старающийся скрыться от других угроз, мне кажется, в этот момент, словно бы весь мир наставил на меня дула пистолетов, и нужно бежать-бежать-бежать. Нужно спасаться, я ведь не могу никому верить…

Закрываю глаза руками и стараюсь дышать, стоя напротив высокого стенда с кубками. За спиной хлопает дверь. Ваня удивленно спрашивает:

– Что ты здесь делаешь?

Потом к его голосу прибавляется волнение и страх:

– Что-то случилось?! С папой?..я...

Его перебивает мой горький смешок. Ваня застывает, пристально оглядывая мою фигуру, но я не отвечаю ему. Продолжаю смотреть в стенд, но уже не на кубки, а на свое отражение – в нем вижу сломанного человека. Испуганного, сломанного зверька, идущего дорогой саморазрушения.

Поверни обратно…

– Я хочу задать тебе один вопрос, – против здравого смысла с губ срывается тихий вопрос.

Ваня нелепо хлопает глазами.

– Эм… а по телефону нельзя было? С папой…

– Все с ним нормально! – срываюсь на крик, резко обернувшись, – Цел и здоров твой гребаный папаша, понятно?! Живет свою лучшую жизнь!

Сын застывает на месте. Что-то внутри меня продолжает умолять сбавить обороты, а ложь снова возводится к небу. Камень за камнем.

Я говорила, что не знаю, зачем приехала сюда? Развела трепотню о том, что хочу узнать правду? Может быть, даже восстановить справедливость? Ха! Как бы не так…

Одна из самых страшных стадий агонии – это слепое желание сделать объекту твоей ненависти больно. В данный момент я ни за что не признаю этого, да и потом, наверно, смогу сказать лишь тихим-тихим шепотом, но… такова правда жизни. Когда тебе разбивают сердце, ты отчаянно жаждешь сравнять счет, потому что тебе кажется, что тогда дышать станет легче.

Я приехала сюда, чтобы сделать Славе больно. Я хочу воздействовать на него через сына, разбив их отношения, потому что, как мне кажется, это единственное средство, которое у меня осталось. Как говорилось в одном фильме, безумие – эта та же гравитация, и все что требуется – это лишь небольшой толчок. Очевидно, отчаяние является лучшим толчком из всех, ведь я в отчаянии. Мне до безумия страшно, и я изо всех сил стараюсь удержать свой мир, пока он не убежал сквозь мои пальцы, словно песок.

Поэтому вместо того, чтобы сдать назад, я тихо произношу:

– Ты знал?

Ваня резко опускает глаза; отводит их. Он не в силах выдержать зрительного контакта, а значит…

– О господи…

Я до конца не могу поверить, что все действительно настолько паршиво. Не могу…

Мысли прерываются, как и ощущения, стоит сыну так же резко, как он спрятался, выйти из тени и взглянуть на меня:

– Знал. О. Чем?

Чеканит каждое слово. Злится. Я прищуриваюсь.

– Почему мне кажется, что нет необходимости пояснять то, о чем я говорю?

Он цыркает языком, упирает руки в бока и снова переводит глаза в сторону. На поле, где его друзья беззаботно продолжают веселиться.

Воздух в холле раздевалки заряжается до высших отметок. Я понимаю, что больше всего на свете мой сын – мой добрый, милый мальчик, – хочет сбежать от меня подальше. Наверно, впервые в своей жизни – по крайней мере, я это впервые ощущаю так ярко и явственно.

В груди снова ворочается острое копье, пропитанное ядом одной измены, но двойного предательства. За-ме-ча-те-ль-но.

Губы трогает горькая улыбка.

– Хочешь уйти?

– Не очень понимаю, зачем вообще стоило сюда приезжать… – тихо огрызается он.

Тупое бессилие начинает пульсировать где-то в районе мозжечка. Снова срывает.

Я делаю резкий шаг к нему и рычу:

– Не понимаешь?! Может быть, хотела рассказать о любовнице отца лично?! – Ваня вздрагивает, но меня несет дальше, – Хотя зачем рассказывать, да?! Похоже, ты гораздо глубже осведомлен, нежели я!

– Да не знаю я ни о какой любовнице! Господи!

– Врешь!

Ваня переводит на меня злой взгляд, а на его щеках играют желваки. Молчит; я усмехаюсь.

– Так как тебе причина моего внезапного приезда, м? Если недостаточно классная, то, может быть, развод ею станет?..

Ваня шумно выдыхает, а потом трет переносицу. Ведет себя так, словно бесконечно устал от маленького, истеричного ребенка, и я в полной мере осознаю, что да. Да, я именно такая сейчас и есть, но...как это контролировать? Мне неизвестно. Я пытаюсь найти выход, спасение, а в такие моменты, похоже, самоконтроль отваливается напрочь.

– Посмотри на меня, хватит глаза свои прятать! – выкрикиваю я.

Он выдыхает снова и...подчиняется. Однако, лучше бы снова показал характер, как в свои двенадцать, и не делал этого...В нем сейчас только холод и дикая стена – он отстраняется от ситуации. Он не хочет принимать в ней участия.

– И что я должен сделать? Попросить его не разводиться?

Такой же, как его папаша...такой же холодный и безразличный, пока я бьюсь головой о каменную стену. Что ты делаешь?!..

– Уходи, – роняю еле слышно.

Выгнув брови, Ваня роняет голову вбок и цыкает.

– Ты сама приехала сюда. Я просто не понимаю…

– Я уже слышала. Ты не понимаешь, зачем?..

– Ну а чего ты хотела, ма? – его голос смягчается.

Он делает короткий шаг ко мне и хмурится еще сильнее.

– Чем я-то могу помочь?

Хотя бы сказать мне правду…

Я ничего не произношу. Так же резко, как зажглась, мой костерок теряет свою силу. Я тухну. Внутри что-то действительно заканчивается на этой точке.

Сжав себя руками, поворачиваюсь к стендам и смотрю на огромный, золотой кубок, который наши мальчики выиграли в том году. Я помню этот год очень хорошо, и мне всегда нравилось, что это действительно так, потому что приятно помнить хорошо. Теперь мне страшно… страшно, что то лето и те воспоминания станут последними, теплыми и хорошими воспоминаниями в моей жизни…

– Ты прав. Ничем.

– Ма…

– Иди, – сжимаю себя сильнее, – У тебя тренировка. Я не должна была приезжать и устраивать истерику. Это все равно тебя не касается. Наш развод...только мои проблемы.

Одиночество внезапно оглушает. Постояв немного, Ваня осматривал меня пристально, но я ни разу не ответила. И он ушел.

Я не виню его за это. Точнее, я обязательно найду в себе силы и прощу его за то, с какой отстраненностью он встретил новость о том, что мой мир разрушен. В конце концов, я не его ребенок, а значит, он не обязан отвечать мне так, как ответила бы я сама…

Ничего страшного…

Это просто жизнь.

«Как ты?»

Много лет назад, Слава

– …да вставай же ты!..

По спине прилетает злой, звонкий шлепок маленькой ладошкой. Я морщусь, накатывает с головой чужое отчаяние, до которого мне, сказать по правде, нет абсолютно никакого дела в эту конкретную секунду.

Я морщусь и отворачиваю голову от источника шума, хотя знаю, что заснуть снова не получится. Меня уже вырвали оттуда, где не было больно и страшно. Я снова здесь – там, где больно, и там, где страшно каждое мгновение.

Тупая, головная боль, от которой подташнивает, и мелко дрожит нутро, накрывает оглушительной волной, а потом отступает. Я никогда не видел моря, лишь на фотографиях, но друзья говорили, что так оно и бывает обычно: волна бежит за волной, облизывая светлый песок. Пахнет солью.

Все прямо как сейчас…

Тяжелый вздох за моей спиной. Диван прогибается слабо под маленьким весом, а потом вновь наступает оглушающая тишина. Мое сердце гадко сжимается.

Я вновь поворачиваюсь и вижу Дашку. Она сидит в светлом платьишке, закрыв лицо руками. Ее локотки упираются в колени. Она молчит, но по тому, как подрагивают ее плечики, становится понятно, как горько ей даются эти мгновения.

Мне стыдно.

Я облизываю пересохшие губы и тянусь к ней, но почувствовав это раньше, чем дотронусь, Даша резко вскакивает и отрезает:

– Нет!

Ее глаза пылают. Я замираю под таким убийственным взглядом. Теряюсь и из-за этих ужасных слез, стекающих с ее глаз. Они бегут по щекам, собираются на подбородке в одну огромную каплю и падают на светлую ткань, оставляя уродливые кляксы моего глухого падения.

Я слышу эхо свое, как если бы вдруг стал монеткой, которую скинули в осушенный колодец. Последствия моих поступков отражаются от стен, множатся, разносятся эхом и бьют… по ней.

Мне очень стыдно, малыш…

Она прожигает меня глазами еще несколько мгновений, которые, по сути, стали несколькими вечностями, а потом резко разворачивается на пятках и уходит. Я остаюсь один и озираюсь полуслипшимися веками. В моей комнате стоит удушливый, тяжелый запах алкоголя, а рядом с диваном на табуретке стоит пустая бутылка водки – последняя. Которую я помню.

Блядь.

Я откидываюсь на подушки и долго смотрю в одну точку на потолке. Ощущение собственной ничтожности давит; следом приходит страх. Он заставляет меня нелепо подняться и слезть с постели, потому что я знаю, что она не ушла. Еще. А мне так страшно, что уйдет…

Даша сидит на кухне. Обняв себя руками, она смотрит на улицу, хмурит брови. Мы встречаемся не так давно, и я замираю в дверном проеме, глядя на эту маленькую девочку – почему она все еще здесь?..я бы ушел. Все бы ушли, если мозг, конечно, функционирует нормально.

Бабушка умерла почти месяц назад. Еще сорока дней не было. А я успел провалиться на самое дно, снизу даже не постучит. Для меня ее уход хоть и не был внезапным, но стал серьезным ударом куда-то под дых. Я не знаю, за что держаться. Все будто бы… рассыпается.

– Даш?..

Она не поворачивается, говорит тихо, но твердо.

– Ты хотя бы помнишь, какой сегодня день?..

Замираю. Если честно, я сомневаюсь в том, какой сейчас год. Не то что день.

Молчание продолжает заряжать воздух на небольшой кухоньке. Ее губ касается кривая ухмылка. Даша опускает глаза на свои пальцы и кивает пару раз.

– Конечно же, ты не помнишь…

– Даш, я…

Она вскидывает глаза, и я снова осекаюсь. Слова не могу вымолвить, так сильно меня обдает ее горечью и разочарованием.

Даша влюблена в меня по уши. Я тоже влюблен в нее, и если бы не обстоятельства… все могло бы быть иначе. Она бы улыбалась, я бы жизнь на это положил, а сейчас, по факту, контролировать себя не могу совершенно. Бабушка этого всегда боялась. Она говорила, что мужики в нашем роду прокляты: если теряют контроль, начинается пиздец. Так произошло с моим отцом, да и с дедом по юности было. Просто второй смог вернуться, а отец так и утонул в своих пороках.

Блядь, я тоже тону…

– Ты обещал, что больше не будешь пить, – еле слышно произносит она, – В последний раз… Слав, ты слова мне дал!..и что? Зачем ты так?

Я опускаю глаза, потому что не понимаю, как объяснить. Не уверен, что собирался наваливать, хотя не скрою что хотел. Я держался только ради нее, а вчера… друг детства, живущий двумя этажами ниже, вернулся из армии, и все так завертелось… Возможно, я не собирался накидываться так, но…

– А еще ты обещал, что сегодня мы поедем к моим родителям познакомиться, – шепчет дальше.

Я закрываю глаза.

Блядь… точно.

Тру лицо, вонзаюсь пальцами в волосы, чуть оттянув их. Потом киваю пару раз.

– Бля, малыш, прости. Я… сейчас в душ сгоняю и…

– Не надо, – перебивает меня.

Я замираю. Смотрю на нее, она на меня нет. Ежится сильнее – такая красивая… маленькая, беззащитная. Нежная.

Даша влюблена в меня, и я уверен, что она разделяет мои собственные ощущения, а значит, иногда ей кажется, будто бы ее сердце вот-вот взорвется от счастья.

Маленькая, нежная, беззащитная Даша, однако, на глазах становится сильной, ведь я бы так не смог…

Подняв глаза на меня, она чеканит каждое слово, и я уверен, оно разрывает ее сердце надвое. А потом еще и еще, но девочка не останавливается.

– В этом нет никакого смысла, Слава. Ты показал, что для тебя значат наши отношения, и я не повезу к родителям того, кому на меня абсолютно наплевать.

Поднявшись со своего места, Даша делает шаг. Она хочет уйти – меня пронзает ужас. Я знаю на подсознании, что это не конец. Знаю, что смогу вернуть ее, вымолить прощение чуть позже, даже если она переступит порог моего дома – это не будет концом, но… я так же знаю, что если я ее сейчас отпущу, что-то навсегда сломается между нами. Что-то, что потом будет невозможно восстановить ни за что.

Поэтому я хватаю ее запястье, когда она оказывается рядом, и тяну на себя. Обнимаю крепко. Даша не сопротивляется, но и не отвечает. Ее тонкие ручки висят вдоль тела безвольно и безучастно – это разбивает мне сердце.

– Малыш, – хрипло шепчу ей в шею, – Дашуль, прости меня. Я… облажался, но это не значит, что мне плевать. Ты сейчас весь мой мир, я не вру...

Она усмехается горько.

– Боюсь тогда представить, чтобы было бы, будь я обычной девушкой…

– Не говори так, – отстраняюсь, чтобы заглянуть ей в глаза.

Провожу кончиками пальцев по щеке. В ее глазах много боли; и она тоже напугана.

Моих губ касается горькая улыбка.

– Ты совсем другого заслуживаешь, Даш. Намного лучшего. Не возиться с бухим уродом…

– Знаю, – гордо вскидывает подбородок, а потом добивает, – И если все то, что ты говоришь – правда… почему твой мир не заслуживает того, чтобы ты стал тем лучшим?..

Сейчас

Питер славится своими белыми ночами, но сейчас, из-за туч, закрывших почти все небо, город погрузился во тьму. Я сижу за своим столом, покачиваясь в кресле, и смотрю на мигающие огоньки вдоль набережной. Они отражаются в неспокойной Неве с помехами – а мысли мои прочно стоят на твердой земле.

«Почему твой мир не заслуживает того, чтобы ты стал тем лучшим?..»

Ее вопрос и голос, который прозвучал почти одну жизнь назад, остался в моей памяти самым большим якорем и самым ярким маяком, не раз выводившим меня из тьмы.

Я был им.

Тот вопрос в свое время изменил все. Мы поехали к ее родителям, которые приняли меня, как своего, а когда я вернулся – я вернулся совершенно другим человеком. Я смотрел на Дашу и понимал, что не хочу ее терять, поэтому взялся за голову, бросил пить и начал действовать во благо нам.

Я делал это гребаные семнадцать лет!..и за одну ночь оборвал, уничтожил все то, что мне самому казалось вечным.

Губы снова жжет.

Я делаю большой глоток виски и откидываюсь на спинку кресла, а потом взгляд цепляется за спортивную сумку, стоящую возле дивана. Грудь снова сдавливает, и я жмурюсь, потому что не хочу вспоминать, как я собирал эту сумку, и тем более не хочу думать о том, что было перед этим.

Снова облажался; мое слово вновь не стоит ничего…

Спазм сдавливает горло. Я хмурюсь и перевожу глаза в окно, потом роняю их на молчаливый смартфон. Она мне не звонила и не писала, да и не должна больше этого делать. Не после того, что я сказал и исполнил…

Мудак…

Но как иначе? Врать? Я не мог. Ложь всегда вылезает, и мне кажется, очутись я на ее месте, стало бы только хуже. Я бы хотел знать правду…

Ну и? Теперь она знает, что дальше?

Неосознанно тянусь к телефону, он сразу же снимает блокировку и открывает переписку с Дашей. В ней тишина уже несколько дней, и голоса ее не слышал…

Меня ломает. Я заношу большой палец над экраном, но торможу себя. Надо ли оно? Имею ли я право писать?..

Блядь, естественно, ты имеешь! Она – твоя жена, а вдруг… что-то случилось?

Волнуюсь.

Да, я просто могу спросить, все ли с ней нормально, а потом…

Что?..

Вздыхаю и опускаю руку с телефоном на живот, снова смотрю в окно на мигающие огни. Я сейчас, как они. Болтаюсь в пространстве без твердой почвы под ногами…

Нет, лучше не писать. Лучше оставить ее в покое и разобраться в своей башке, а потом… потом будет потом.

Отсчитываю до десяти. Делаю еще один глоток виски. Дверь моего кабинета тихо отворяется, звучит тонкий голосок:

– Вячеслав Константинович?..

Даша, много лет назад

– …доча, скажешь правду?

Пару раз моргнув, я отрываю взгляд от окна и смотрю на маму. На ней ее любимый фартук – модный, с вышивкой. Папа его купил на рынке, считай запрещенка! Продавец его убедил, что такой есть только у Аллы Пугачевой в нашей стране. Теперь, однако, будет и у его жены.

Трепал, разумеется…

Но мама все равно осталась очень довольна. Она вообще подарки от папы собирает все и с любовью их хранит. Как они этого добились?..а может, и не добивались вовсе. Иногда мне кажется, что люди, которым суждено быть вместе, будут вместе. Им легко найти общий язык, и они бережно относятся к чувствам друг друга.

А мы со Славой…

Я сразу же прячу взгляд, потому что знаю, что она прочитает правду, которую я не могу признать даже для себя. У нас ничего не получается, и тем больнее это осознавать – он убивает себя, а я пытаюсь помочь, но словно слепой котенок… тыкаюсь не туда и делаю не то.

Или тут ничего нельзя сделать в принципе?..

– Даш?

Мотаю головой.

Я не хотела рассказывать, но тупые слезы душат. Я растеряна, мне страшно. Не знаю, как помочь, не понимаю… мне всего девятнадцать! Я не знаю, как вытащить человека из этой ямы. Я – беспомощна, а мама… она всегда была моей подругой. Самой близкой!

Мне так хочется поплакать на ее груди…

– Даш, что случилось? – ее голос вздрагивает.

Я тут же поднимаю глаза, роняя слезы на грудь. Улыбаюсь против воли:

– Ничего, мам…

– Дашуля, маленькая моя… ты что… плачешь?

– Нет-нет, я…

– Дашенька!

Мама подходит, садится на диванчик и тянет к себе за плечи. Я не сопротивляюсь, тупо не нахожу в себе сил. Ее крепкие, теплые объятия – защита, которой мне так не хватает в Питере.

Здесь мне не нужно быть сильной. В них я снова могу почувствовать себя крошкой и поплакать…

Истерика заканчивается почти быстро. В итоге мы полулежим, но объятия она не размыкает.

Где-то вдалеке тихо тикают часы. За окном папа учит Славу рубить дрова, они смеются. Я снова вижу в нем того парня, в которого влюбилась, а не пьяное чудовище…

– Это из-за него, да?

Киваю.

Мама вздыхает тяжело и аккуратно убирает прядку волос мне за ухо.

– А мне показалось…

– Что?..

– Что Слава хороший парень, любит тебя. Это не так? Он обижает?..

Издаю горький смешок и сажусь. Это взрослый разговор, и вести его из позиции малышки мне совсем не хочется.

Я снова смотрю на славу через запотевшее окошко. Он кивает моему отцу, а потом указывает в сторону его трактора, тот ему что-то отвечает. Папа не был в восторге от того, что у меня появился «жених» – слишком рано! Но сейчас они так хорошо ладят, а я…

– Не обижает, мам.

– Что тогда?

Она садится, но не трогает меня. Дает пространство на принятие решения, не давит. Я собираюсь с силами и произношу еле слышно:

– Он… очень много пьет после похорон своей бабушки. Я не знаю, как ему помочь.

Перевожу взгляд на нее и снова чувствую слезы в своих глазах.

– У меня будто бы не остается выхода… только смотреть, как он себя убивает. Неделю назад подрался… забрали в милицию. Мне пришлось ехать и просить.

– Просить?

– Ну… ты понимаешь. Просить.

Мама кивает с осознанием, а потом переводит глаза на Славу. Я тоже на него смотрю и шепчу:

– Я его люблю, но не понимаю, как помочь. Я… просто не знаю, что делать. Бросить не вариант, я бабушке его обещала!..но и не знаю, как жить рядом и видеть… его боль. Мам, что мне делать?..

Ее мягкая ладонь касается моего плеча, а на второй ложится подбородок. Мама вздыхает и кивает:

– Ему сейчас очень непросто, Даш. У парня никого не осталось…

– Но есть же я!..это…

– Это другое. Он напуган, Даш.

– Папа тоже потерял родителей, но он…

– И он, малыш.

Я расширяю глаза и перевожу их на маму. Она печально усмехается и жмет плечами.

– Да, родная.

– Ты никогда не говорила…

– Не люблю вспоминать то время. Это был не твой отец. Он настоящий – сейчас.

Шокировано смотрю на папу. Я никогда не видела, чтобы он пил вообще! Никогда! А получается…

– Как ты этого добилась?

– Ох. Мой опыт не пример для подражания.

– Как! Мама, скажи как!

Я хватаю ее за руки. Мама недолго смотрит мне в глаза, прищуривается, но потом сдается. Ведь она видит в моих густое отчаяние…

– Ну… во-первых, это лучше не делать при посторонних.

Мои щеки вспыхивают. К чему она клонит?..

Мама быстро добавляет.

– Это было не мое лучшее выступление, Даша. Вышло довольно унизительно, если честно…

– Ма-ам?..

– Я украла у бабки бутылку самогонки, принесла в нашу компанию и выпила… очень много. А потом устроила позорную сцену на глазах у зрителей. У отца даже уши горели… он меня из «Ласточки» на плече выносил.

С моих губ срывается смешок. Мама щелкает языком и встает, подходит к плите, чтобы проверить картошку.

– Ну я дурная была, Даш. Ты у меня не такая совсем, похожа на его бабушку. Та всегда была женщиной умной и рассудительной. Не зря вон колхозом столько лет заведовала!..

– Ма…

– …а я что? Пф! Лимита, конечно! Только такое безумие и выдумала, – бросив на меня взгляд с улыбкой, мама кивает, – Не спеши ставить на нем крест, Слава у тебя хороший. А я уверена, что ты найдешь выход… поэлегантней, чем моя цыганочка.

Я снова смотрю на Славу. Сложа руки на груди, он смотрит куда-то вдаль, пока отца нет рядом, и я понимаю по наитию: это все его цыганочка. Он заставляет себя улыбаться, но мысли у него в глубокой заднице. А сердце разбито…

* * *

– Так куда мы идем-то? – спрашивает Слава, продираясь через кусты репейника.

Я иду первая, не замечая на пути своем преград. Тащу на плече сумочку, она оттягивает к земле. Морщусь и поправляю, получая со спины:

– Давай я понесу, Даш?..

– Не надо, – отрезаю грубо.

Злюсь.

Я все еще просто в бешенстве из-за того, что он напился накануне нашей поездки сюда! Что он на нее наплевал… и отец, как мне кажется, сразу все понял.

Господи!

Вспыхивают щеки. Я сжимаю кулаки, которыми очень хочется побить его. Слава замолкает. Он вообще старается не вступать со мной ни в слабые, ни тем более в сильные конфронтации. Вообще, ни в какие. Молча следует тенью – чувствует себя виноватым.

Стоп. Я не этого хочу добиться!..мне не нужен результат, который исчезнет сразу же, как закончится это его чувство вины. Мне нужно другое!

Я выдыхаю, на миг прикрыв глаза, потом кивнув себе, снова их распахиваю и добавляю мягче:

– Идем к речке. Хочу показать тебе свое любимое место.

– Хорошо, – отвечает тихо.

Понуро как-то.

Мне не нравится это – внутри сжимается что-то тонкое. Я переживаю за его чувства, и порой они мне важнее моих собственных!

Как же сложно это будет…

Я стараюсь об этом не думать, покинув кустистые заросли, выхожу к берегу, а потом спрыгиваю с небольшого обрыва:

– Аккуратно, тут обрыв.

Слава кивает.

– Вижу.

Он проделывает то же самое и равняется со мной.

Остановившись под огромным дубом, который мы в детстве называли «Дедом», я сжимаю себя руками и смотрю на воду. Здесь течения нет, но буквально через метров тридцать оно становится бурным и опасным, поэтому купать тут строго-настрого запрещено.

А все равно купаются…

Молодость не терпит правил и ограничений. Поэтому потом мы сталкиваемся с серьезными последствиями, а иногда даже с фатальными…

– Красиво, – хрипло произносит он.

Я скашиваю взгляд, но не поворачиваюсь. Зато чеканю холодно:

– Здесь каждое лето кто-то тонет.

Слава резко переводит на меня взгляд, расширив глаза.

– И это...твое любимое место?..

Делаю вид, будто бы не слышу его, хмыкаю себе под нос:

– Нам запрещали купаться в этом месте. Оно считается очень… коварным. Если честно, самым коварным. Видишь, течения у берега почти нет?

– Эм… вижу?..

Я смещаю указательный палец чуть выше и киваю.

– А вот там, буквально в паре шагов, на дне серьезный провал. Что-то вроде скрытого порога, ну и как следствия – воронки. Или типа того, я не особо разбираюсь. Просто факт в том, что воронки здесь действительно есть, и не все могут выбраться на поверхность.

– К чему ты это…

Резко поворачиваюсь, заставив его осечься. Слава хмурится, нервно теребя травинку в своих руках. Очень нервничает. Я тоже – но больше злюсь.

Молча отвожу глаза, скосив их в сторону сумки. Вздыхаю. Открываю ее и достаю бутылку водки.

Мама, конечно, сказала, что ее цыганочка – не выход, а я, вроде как, умнее и могу придумать другой, но… могу ли? Не уверена. Я в отчаянии, поэтому хватаюсь за спасительную соломку в виде чужого опыта, откручиваю крышку и подношу к губам.

– Даша!..

Слава делает ко мне резкий шаг, но я жмурюсь до боли в глазах и делаю большой глоток.

Ужасно!..

Рот моментально ошпаривает. В нос бьет противный запах спирта. Бутылку из моих рук сразу же выбивают, конечно, и часть жидкости выливается прямо на футболку, но немного я на рефлексе глотаю.

Фу, какая же гадость!

– Какого хера?! – раздается его взволнованный крик.

Наклоняюсь вперед, кашляю. Слава тут же подлетает ко мне, горячие руки обвивают тело. Шепот становится тихим, разбитым:

– Что ты творишь, маленькая?..

– Хочу на равных с тобой быть, – цежу зло, а потом резко поднимаю глаза, – Будем вместе колдырить, да? А что? Чем не жизнь мечты?

– Я…

– А теперь поцелуй меня.

Выпрямляюсь и делаю резкий шаг навстречу, обвиваю шею руками и тяну на себя с тупой улыбкой на губах, хотя в глазах стоят слезы.

– Ну же, любимый. Я так скучала. Давай! Поцелуй меня, ты же хочешь? Ты же любишь? Ну?..

Тянусь.

Слава уводит голову в последний момент, и я мажу губами по щеке.

Он молчит.

И я молчу.

Только чувствую глухие удары его сердца себе в грудную клетку.

Шумит вода.

– Нравится? – спрашиваю глухо, а потом отпускаю и делаю шаг назад.

– Я извинился уже, – цедит в ответ.