Текст книги "Развод. Месяц на размышления (СИ)"

Автор книги: Ария Тес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

«Сынок»

Даша

Просыпаюсь от мягкого прикосновения к плечу и волны родного запаха, который я, наверно, всегда на подсознании идентифицировала, как запах счастья.

На миг он даже погружает меня в прошлое… когда все еще было нормально. Когда в окна моего дома светило солнце вне зависимости от реальных погодных условий. Так бывает… если выходишь замуж по большой любви, в любви живешь и в любви выстраиваешь семью.

Теперь, конечно, все иначе…

Я почти улыбаюсь прошлому, но настоящее слишком быстро осаждает. Раздается метафорический раскат грома, картина мира рассыпается. Я распахиваю глаза и не вижу перед собой любимого мужа… только его половину. Ваню.

Он распрямляется в это же мгновение, потом почти сразу краснеет, запустив руку в волосы на затылке. Отводит взгляд. Смущается, подбирая слова, а я молчу – раскат грома прогремел, это факт. И факт, что за окном моим сейчас бушует непогода. Но! Ваня – тот самый якорь, который удерживает меня на плаву. Мой спасительный луч света даже во тьме. Тот, ради кого я все равно буду держаться и заставлять себя верить, что дальше тоже что-то будет. Не то же самое, конечно, но и не факт, что хуже. Я не узнаю, пока не попробую, и благодаря ему нахожу силы хотеть пробовать.

Не сдаюсь.

– Привет, – шепчу с улыбкой.

Сын снова смотрит на меня. Растерянность сменяет облегчение, черты лица расслабляются. Я буквально физически вижу, как он выдыхает – это хорошо. И грустно одновременно, потому что в этот момент отчего-то становится отчетливо ясно следующее: он уже почти стал взрослым мужчиной. Скоро станет точно. Пусть для меня он навсегда останется малышом, которого я прижимала к груди, когда было хорошо… и еще сильнее прижимала, когда становилось плохо. Но! Проблема взросления кроется в том, что стоит этому произойти… стоит один раз разбить сердце или словить разочарование, в тебе разрастается стена, за которой прячется настоящее. И увы, такая перспектива не одна из развилок, а неотвратимый путь. Мы все должны пройти по гвоздям, чтобы стать сильнее. Сильнее стать можно только через боль и разочарования, но… мне жаль, что совсем скоро Ваня потеряет это прекрасное ощущение самого себя где-то в хитросплетениях жизни: он утратит детскую наивность, благодаря которой все в этой жизни выглядит светлым.

Так жаль…

– Привет, ма, – отвечает тихо, а потом присаживается на столик передо мной, при этом поправляя плед на моем плече.

Я засыпала без него, и осознание того, что Ваня меня укрыл, заставляет улыбнуться.

– Прости. Я не хотел тебя разбудить, но Андрей сказал, что ты здесь, и я… вот пришел.

– Ну да. Он… предложил мне работу.

Ваня понимающе кивает.

А я вижу в его глазах, что он действительно понимает все. Не просто ту легенду, которую рассказывает Андрей, а то, что кроется за ней. Я здесь не из-за работы – мы оба это знаем. Я здесь, потому что мне нужно время понять, как жить дальше.

– Ты не против? – спрашиваю наскоро.

Боюсь услышать отрицательный ответ.

Да, мы оба понимаем, что мне нужна передышка и шанс собраться и потом вдарить, как говорится, по газам. Но так же я знаю, что дети – эгоистичны. О чем, к сожалению, конечно же, думать надо было раньше. А я не подумала… может быть, и родители тоже могут быть эгоистичны?..

– В смысле? – переспрашивает озадаченно сын.

Я коротко жму плечами.

– Мама приехала к тебе сюда. Ты среди мальчишек. Дразнить не будут?

Пару мгновений Иван зависает, а потом вдруг очень артистично и выразительно фыркает. Настолько эксцентрично, что его слюна улетает мне прямо в щеку. Я цыкаю.

– Ваня, блин!..

Но он не слышит. Встает и, активно жестикулируя, выдыхает.

– Во-первых, у нас тут не уроды! И мы – не просто команда, а семья! Во-вторых, пусть кто только попробует рот свой открыть, ему быстро объяснят, если он, твою мать, это правило забудет!

Ох, разошелся…

Прикусываю губу, чтобы не прыснуть и не сломать эту немного истеричную, но довольно-таки внушительную попытку быть мужчиной. Слава богу, пока только попытку… не хочу, чтобы он взрослел. Не хочу, чтобы ему делали больно. Не хочу, чтобы у него в душе вырастала стена… не хочу…

– В-третьих…

– Ваня, успокойся, – перебиваю его со смешком, который все-таки слетает с губ.

Сын прищуривается.

Я вздыхаю и сажусь на диване.

– Просто мне надо было уточнить. Понимаешь?

– Нет, но… да.

Повисает пауза. Ответ сомнительный, но в целом… похоже, вся наша жизнь где-то между всем спектром цветового круга и крутится, а не только там, где все однозначно.

Чуть морщусь и разминаю шею. Ваня снова присаживается на столик передо мной и вздыхает.

– Как ты?

– Все нормально, родной.

– Можешь не врать.

Вскидываю глаза. В его стоит искреннее беспокойство и тревога, которую мне очень хочется развеять по ветру, но… понимаю: это едва ли возможно. Было бы, молчи я в тряпочку, а я не смолчала. С другой стороны, как такое утаишь? Единственное, что могла бы сделать – это преподнести информацию хотя бы немного адекватно, однако… сделанного не воротишь. Я чувствую вину, и остается только надеяться, что со временем ее станет меньше.

А пока… только правда. Если уж решила идти такой дорогой, то не кренись – это уже просто бред.

– Заявление на развод кинула.

– Что?

Жму плечами.

– Выкинула заявление на развод вчера.

– О. Я думал, что вы уже его подали…

– Нет. Твой отец просил время… подумать.

– А ты решила его не давать?

– Я решила, что если потребовалось время, то думать больше не о чем. Простишь?

Пожевав недолго губу, Ваня издает смешок и поднимает на меня глаза.

– Мне-то за что тебя прощать?

– За то, что не смогла сохранить семью.

– Ты нашла кого-то на стороне?

– М?

– Слышала же вопрос. Пожалуйста, не заставляй его повторять снова… – щеки сына алеют.

Я улыбаюсь, пусть и горько. Касаюсь ее и слегка мотаю головой.

– Не я.

– Значит, не твоя вина. Закрыли тему: я на тебя не сержусь.

Мы замолкаем. Кукушка, которая пела свою протяжную песню, когда я засыпала, все еще не угомонилась. Мне кажется, она даже ближе стала.

Вздохнув, сын снова поднимается на ноги и оглядывается:

– Ты тут будешь жить?

– Андрей не сказал?

– Ну да. Сказал. Он уступил тебе домик…

– Странно?

– Да нет, если честно. Он такой у нас. В прошлом году у Кира родаки тоже расходились… – Ваня бросает на меня короткий взгляд, а потом снова уводит его в окно, чуть хмуря брови.

– Он и его маму приютил в своем домике?

– Хах, нет. Она умотала на Бора-Бора.

– Ммм… я об этом не подумала.

– Кир стал… выпивать.

Я тут же напрягаюсь. Ваня на меня не смотрит, но видно, что ему каждое слово дается с трудом. Боится… да, мой сын беспокоится, что я буду волноваться – чувствую. Да и как не почувствовать? Он пока все еще больше ребенок, чем мужчина. И он пока не ступил на тропу взрослой жизни, а если мы со Славой его туда все-таки и поставили, то Ваня на данный момент лишь в ее начале. Он не успел нарастить стену, за которую будет прятать эмоции. Это произойдет непременно, но… пока…

Мягкий ветер проникает через открытое окно. Он пахнет костром, как любой летний вечер. Костром, травой и шишками.

Молча жду, пока он продолжит. Не стану давить! И Ваня, решив, видимо, что раз открыл рот, то лучше будет договорить, продолжает.

– Если честно, он пошел вразнос. Пару раз чуть не сорвал игру, так как был в невменозе. И Андрей… короче, пока предки разбирались в своих отношениях, он за Киром ходил по пятам.

Ваня поднимает глаза.

– Он говорил ему, что выпивка – панацея. Она никогда не приведет к выходу, а лишь застопорит момент, пока ты этот самый выход найдешь. Это как находится на костре, но иметь возможность остановить время: становится легче на миг, а потом только хуже-хуже-хуже. Что-то вроде того.

Я облизываю пересохшие губы и слабо киваю.

– Правильно. Так и будет… алкоголь не спасает, он только добавляет проблем.

Ванин взгляд серьезен настолько, что я даже внутренне вздрагиваю. Возможно, взрослого в нем больше, чем мне хотелось бы видеть…

– Андрей – хороший мужик. Я знаю, что он тебе не очень нравится, но… это так. Ты не отталкивай его помощь, потому что… ну, он действительно помогает. Кир больше не пьет. Мы же… никогда и не начинали.

Внутреннее напряжение отпускает. Не задав ни одного вопроса, Ваня все равно дал на него ответ.

– Хорошо, – отвечаю тихо, – Я попробую.

Ваня слабо улыбается и кивает. Он хочет еще что-то сказать: по тяжелому вздоху и натужной улыбки понимаю – мечтает перевести тему, но… не успевает. Его телефон начинает истошно выкрикивать мелодию популярного репера.

Глянув на экран, Иван отворачивается и бубнит себе что-то под нос. Я замечаю, как его щеки снова вспыхивают, и краска даже до ушей добирается. Это звонит его девочка?..

Ваня не отвечает на звонок. Он наспех отключает звук и собирается запихнуть смартфон в задний карман своих шорт, но я спрашиваю, заставив его замереть:

– Если это звонит твоя девушка, ты можешь с ней поговорить. Я могу выйти… эм, вдруг ты стесняешься?

– Это не она.

– А кто?

Сын бросает на меня выразительный взгляд, от которого мне становится тошно.

– Ясно.

На меня не смотрит – вдаль. А мне вдруг становится не по себе. Я радуюсь, но лишь с одной стороны своей души – там, где рана еще свежа. Там, где болит и режет. Но с другой?..

– Ты с ним говорил? – спрашиваю тихо.

Ваня морщится и ведет плечами. Молча.

Ясно…

– Вань…

– Не надо.

– Ты не можешь его игнорировать. Он твой отец.

– Я и не игнорирую, – хмыкает он, скосив на меня глаза, – Просто отвечаю не всегда.

– Не смешно.

– Мам… – вздохнув, сын все-таки поворачивается ко мне лицом и снова становится слишком серьезным, – Я не игнорирую его. Мы переписываемся… кхм, почти.

– И как это понять?

– Я отвечаю не всегда. Ссылаюсь на треньки.

– Почему?

– Не могу с ним разговаривать. Не могу… понять. И, кажется, простить.

– Злишься?

– Злюсь. Он не имел права так с тобой поступать, тем более, если сам учил меня обратному. Помнишь… как-то раз я послал тебя в жопу?

Помнила ли я? Ох, еще бы! Похоже, мне вообще обиды сложно отпускать. Ну или я слишком ранимая… для близких. Я помню. С Ваней тогда было сложно в целом, ведь в какой-то момент он стал чрезмерно кусачим. И да, послал меня прямо в задницу, мелкая скотина! Это было больно. Я долго плакала потом в шкафу, как бедный родственник.

Но ему об этом знать необязательно. Не хочу, чтобы мой сын себя за это винил – он и без меня винил. Порой, как мне кажется, этого тоже может быть слишком много.

Я неопределенно веду плечами, а Ваня усмехается.

– А я вот хорошо помню. Отец со мной потом долго разговаривал… после того, как отвесил первый в жизни подзатыльник.

– Что?! Он тебя ударил?! Это…

Уродство! Я не позволяла бить своего сына! Не верю в такие методы воспитания! Как он мог?! Это…

– …было правильно, – тихо перебивает Ваня, заставив меня замереть.

Сын кивает пару раз с горькой улыбкой. Хмурится. В глаза мне больше не смотрит, только в пол.

– Это было правильно, потому что порой нужно получить пиздюлину…

Ваня! – хочу его отругать, но язык прилипает к нёбу. Жадно впитываю то, что он говорит дальше…

– …чтобы дошло лучше. До меня тогда не доходило иначе. Отец был прав, и прав в том, что сказал.

– А что он сказал?..

– Что ты – моя мама, которая рожала меня пятнадцать часов. Которая отказалась от своей мечты ради меня. Которая заботится, любит меня, поддерживает, – Ваня поднимает на меня глаза и слабо улыбается, – Которая всегда будет рядом со мной. Он сказал, ты простишь, конечно, но… это не значит, что я имею право платить тебе взамен грубостью. Отец сказал, что ты заслуживаешь большего.

Меня пробивает на слезы.

Я быстро вытираю их, ощущая дикий стук сердца на корне языка. Аж затошнило…

Вопросов в голове еще больше, чем ответов. Если Слава такое сказал, а в честности сына сомневаться как бы не приходится, то какого черта тогда он все это устроил?! Совсем больной?! Или «иди ты в жопу» – нельзя; а трахать малолетний шлюх – можно?! Этим оплачивать все то, что я для него делала двадцать с хреном лет – нормально?!

Какая же бредятина…

Вслух, разумеется, не произнесенная.

Вместо того я слабо улыбаюсь, а потом тянусь к руке Ванечки и чуть сильнее сжимаю пальцы.

– Эй, посмотри на меня…

Сын сразу слушается. Я знаю, что он, наверно, никогда не попросит, но ему не хочется терять кого-то из родителей лишь потому, что те не могут разобраться в своих отношениях нормально. Я понимаю. Ревностно, разумеется, но я… да, понимаю. Слава был хорошим мужем, и никто не знал, что он вдруг окажется дерьмом. Это не касается их с Ваней, так как он был и остается хорошим, даже отличным отцом… и пока он не стал дерьмом в его глазах и в плоскости исключительно их отношений, я не имею права вставать преградой. Это нечестно.

– Ваня, послушай. То, что мы с твоим отцом больше не вместе, не значит, что ты не должен с ним общаться.

– Я знаю.

– Разве? – сын поджимает губы и уводит глаза в сторону, я лишь сильнее сжимаю его ладонь, – Знаю, родной, ты на него злишься, ведь тебе кажется, будто бы он предал и тебя. Но это не так. Он предал меня, как женщину, а ты – его сын. Пожалуйста, не соединяй эти две роли воедино. Так неправильно.

Вздохнув, Ваня снова переводит на меня глаза. Его телефон по-прежнему звонит. Я усмехаюсь: Слава может быть очень настойчивым и целеустремленным, если ему это нужно. Сын ему нужен. Я всегда это знала и, даже несмотря на все произошедшее, не жалею, что когда-то решила родить ему ребенка. В плане отца… Слава, пожалуй, лучший выбор. Бывший муж Алены звонит их дочери один раз в месяц и почти не присылает деньги, ссылаясь на то, что они в них и не нуждаются. Это так, конечно! Только дело-то и не в деньгах…

– Точно все норм? – тихо спрашивает сын сдавшись.

Я усмехаюсь, отпускаю его и падаю на спинку дивана.

– Да.

Еще подумав пару мгновений, просканировав меня на предмет обмана, Ваня все-таки поднимается на ноги и выходит из домика.

Я прикрываю глаза.

Кукушка кукует, где-то горит костер, а шишки в лесу, наверное, падают. Но мне спокойно. На душе какой-то штиль…

Не перед бурей бы, конечно.

Повинуясь инстинктам, открываю глаза и выглядываю в окно, а там… натыкаюсь на взволнованный взгляд сына. Хмурюсь: что? Ваня слегка мотает головой и отворачивается. До меня доносится тихий голос:

– Нет, пап, я не знаю, где она. А что? Что-то случилось?..

Ну да.

Да… разумеется.

Проклиная себя и свою экспрессивность, чрезмерную эмоциональность или… банальную неспособность сдержаться! Когда нужно было сдерживаться! Я смотрю в потолок. Возможно, если бы все-таки мне удалось стать хирургом, то я бы и в жизни ошибок не наделала…

Но я наделала.

Не нужно было подавать заявление на развод так скоро и резко. Он получил уведомление и ищет меня. Очевидно, у Алены не нашел, на работе и дома тоже. Что остается?..конечно же, сын.

Надо предупредить маму…

Внутренне стону. Не хочу этого разговора, но… наверно, она испытывает ко мне то же самое, что я испытываю к Ване. Если узнает от кого-то другого о том, что случилось, ей будет больнее вдвойне, потому что… она почувствует стену, за которую прячется душа по мере взросления. А нам, родителям, больно осознавать, что наши дети выросли…

«Сдохну»

Даша

С моего побега прошло три дня. Три долгих дня, где ночи длились еще дольше.

Ничего не понимаю.

Мне кажется, что думать бесконечно о чем-то, это как вечно жевать одну и ту же жвачку. Она должна же рано или поздно потерять вкус или хотя бы надоесть! А мне не надоедает, даже больше. Я с каждым днем нахожу все больше брешей в нашем браке, и все чаще задаюсь вопросом, почему раньше ничего не замечала?

С другой стороны, прошло всего три дня. Это тоже нужно учитывать.

Вздохнув, откидываюсь на спинку плетеного кресла и смотрю в щель на потолке между ровными, бежевыми бревнами. Мой телефон неподъемным кирпичом лежит на дне сумки, и я не собираюсь его включать. Хотя очень хочу. Прошло три дня, и за три дня я успела связаться с мамой через Кира. На всякий случай. Очень сомневаюсь, что он приезжал или волновал ее, но… вдруг?

Мама испугалась. Она стала задавать мне кучу вопросов и что-то подсказывает – это, наверно, родительское сердце чует катастрофу. Я тоже порой чую. Однажды Ванька сломал руку, когда ходил гулять со своими «пацанами». Они нашли в лесопарке пруд и тарзанку, прыгали с нее, и она порвалась, так как повесили ее, возможно, еще при Сталине. Я отчетливо помню, что с ночи какое-то странное, щемящее чувство в груди не давало мне покоя. Думаю, у мамы так же. Я соврала ей, чего не люблю делать и не любила никогда. Сказать пришлось, что поссорились, и я уехала с Аленой, чтобы остыть… ну и его проучить. Мама такое одобряет. Говорит, за мужиками нужен глаз да глаз, а еще, их, мол, нужно в ежовых рукавицах держать. Не знаю, поверила ли она, что я наконец-то последовала ее совету? Потому что мама всегда говорила, со Славой я веду себя слишком беспечно. Возможно, она и права. Возможно, даже с мужем, с которым вы прошли и огонь, и воду, нужно всегда быть настороже. Не знаю.

Вздыхаю и вытягиваю ноги из тени на солнышко. Сегодня жарко, но, слава богу, не парит. Что для Питера, если честно, странно, однако радует. Может быть, из-за близости речки? А может быть, из-за высоких сосен, обнимающих базу словно в заботливых ладонях. Мне нравится это представлять и думать, что в чаще, возможно, есть грибные места, хотя я не люблю ходить в лес. Пожалуй, мне бы понравилось думать и про вязание крючком, которое я тоже не люблю, лишь бы не возвращаться мысленно в свой брак.

Но я возвращаюсь.

Многое мне непонятно. Много вопросов. Много противных мыслей и много чувства вины. Мне кажется, в том, что случилось, одна я и виновата, хотя головой понимаю, что нет. Выбор спать с кем-то или не спать, мне не предоставляли. Он все решил сам. Почему тогда так?..

– Загораешь? – насмешливый голос вырывает из пучины.

Я вздрагиваю и резко сажусь, рефлекторно подняв очки и зафиксировав их на голове. Андрей, одетый в одни шорты, стоит перед домом и разглядывает кустарники перед домом. Выглядит странно и нелепо. Я выгибаю брови:

– Эм… просто сижу. А что?

Пару раз кивнув, он прикусывает нижнюю губу. Выглядит странным. Хотя, может быть, и нет. Я не настолько хорошо его знаю, чтобы определять этот момент безошибочно. Но внутри интуиция немного напрягается.

– Что-то не так?

С его губ срывается смешок, и Андрей наконец-то смотрит на меня.

Молчим.

Глаза в глаза и тишина. Даже дурной кукушки нет, куда запропастилась?!

Я чувствую, как начинаю медленно краснеть, а еще сердце стучит в груди слишком быстро – что такое? Это не реакция на его внимание… или она? Не могу разобрать. Но больше похоже на сосущее под ложечкой нечто, предвестник… разочарования?..

– Мне… нужно уехать? – уточняю тихо.

Пару мгновений помедлив, тренер щелкает языком и усмехается, уронив голову вбок.

– А ты хочешь?

Молчу. Он по взгляду понимает: не хочу, а произнести не могу. Возможно, потому, что стыдно признать: одна я не вывожу. В своей жизни я заблудилась сильнее, чем в этом лесу за своей спиной. Мне одиноко и страшно. Я не знаю, куда дальше двигаться, и не понимаю, как… не быть больше женой.

– Мне надо отъехать до ближайшего населенного пункта, – говорит он наконец, – Я хотел тебе предложить вместе. Поедешь?

– Зачем?

– Не знаю. Может, в продуктовый надо?

Вскидываю брови. Андрей щелкает языком и запускает руку в волосы на затылке. Он абсолютно точно чувствует себя не в своей тарелке, и куда делась его спесь за три дня, я не понимаю.

Он меня все это время не трогал. Это наш первый разговор с тех пор, как я отжала у него домик.

– Бля, просто давай прокатимся, ок? Я не умею всего этого!

– Чего «этого»? Общаться, не пытаясь залезть женщине в трусы?

С сарказмом цыкает.

– Очень смешно.

Но улыбается. Значит, не обиделся.

– Поедешь? Тут город недалеко. Может, тебе симка нужна? В продуктовый? Захочешь же готовить. К тебе целая ревизия собирается, если ты пока не поняла.

Он указывает неопределенно себе за спину, но я сразу же смотрю в сторону поля и нахожу глазами своего сына и его друзей. Они смеются и толкаются, но то и дело бросают взгляды в мою сторону. Ваня сказал, что парни рады мне, и думаю, Андрей прав. Пока они не приходили, но уверена, что это случится. Наши мальчики, несмотря на их возраст, все еще дети. Домашние. Тепличные. Бравада есть, но они все еще не хотят сепарации от предков, а я, пусть и мельком, напоминаю об их мамах. Конечно же, они придут…

Перевожу глаза на Андрея. Он мне руки и ждет моего решения. Понимаю, что за его предложением скрывается что-то еще, но все-таки решаюсь:

– Хорошо. Дашь пятнадцать минут? Я соберусь.

– Жду на парковке.

Симка мне тоже не помешает. Хочу поговорить с Аленой. Она мне очень нужна сейчас.

* * *

Моя машина осталась на парковке, а едем мы в ближайший городок, где есть большой супермаркет, на спортивной машине Андрея.

Я в таких раньше никогда не сидела, и мне интересно. Жадно оглядываю салон, потом бросаю взгляд на бегущую лошадь на руле.

– Что это за марка?

– М?

– Машины?

– А. Мустанг, – любовно потирая руль, Андрей хмыкает, – Американец.

– Ясно.

Не знаю, что еще ответить. Ровно, как и не знаю, зачем мне эта информация в принципе. Видимо, для расширения кругозора. Ну и, чтобы тишину забить, потому что она давит на плечи достаточно сильно.

Что-то… не так, да? Я же не паранойю?

На всякий случай нужно уточнить. На подкорке пробираются мысли, что не дай бог, в нашем общении есть какие-то… кхм, «оттенки». Только этого мне сейчас и не хватало.

– Андрей, ты объяснишь, что происходит? Только серьезно, умоляю. Без шуток. Мне не до них совершенно.

Его улыбка никуда не девается, но даже не видя глаз, понимаю, что становится пластмассовой и какой-то отчужденной. Точно случилось.

Он облизывает губы, потом бросает взгляд куда-то в сторону, а потом вдруг сбрасывает скорость и перестраивается вправо.

– Заедем кое-куда?

– Ты же не маньяк?..

– Ха! Поздновато поинтересовалась.

Сжимаю руки на коленках в замок. Мустанг-американец заезжает на неприметную проселочную дорогу, уходящую куда-то вправо в образовавшийся коридор, который обступают нависшие сверху ветви берез, пропускающие через себя солнце, как через сито.

Я смотрю в свое окно и стараюсь лишний раз не двигаться. Сердце в груди тарабанит быстрее. Отчаянно и быстро стараюсь перебрать в своей башке любые события-зацепки, которые могут повлечь за собой непростой разговор. Может быть, Ваня что-то сделал? Напился? Но нет. Я видела его все три дня, и он был собой на сто процентов. Немного дерганный, конечно, но все же. Может быть, Андрей переживает, что он все-таки не общается с отцом? Да тоже мимо. Общается, я сама слышала. Ну и вчера, когда Ваня от меня уходил, он долго мялся, но все же признался, что «папа о тебе спрашивал». Точно отпадает. Быть может, дело в домике? Его надо оплатить? Вообще, звучит как какая-то хрень!

Проще говоря, когда машина останавливается на берегу какого-то водоема, я резко поворачиваюсь и выпаливаю, не выдержав ни напряжение, ни приемлемого тона.

– ЧТО ПРОИСХОДИТ?!

Тяжело дышу, когти вонзаю в его кожаные сидения. Андрей, мягко говоря, в шоке. Грубо говоря, в ахере. Вздрогнул весь, резко повернулся и глаза расширил, словно их на здоровенные блюдца поменяли.

Мы молчим. Я взять себя в руки пытаюсь, хотя это и сложно сейчас. Эмоциональных потрясений было слишком много, а перемены слишком скоро настигли. Тут нужно время, я явно нестабильна. Андрей, скорее всего, и вовсе не понимает, как себя надо вести, если у женщины припадок. Можно было бы сказать иначе, раз был женат столько раз, но… тут как раз напрашиваются именно мои выводы. Если бы знал, столько раз жениться не пришлось бы в принципе.

– Эм… успокойся, окей?

– Что происходит? – шиплю удушливо, хватаясь за горло.

Я боюсь новостей – это правда. У меня за последнее время выработалась стойкая к ним фобия.

Андрей откашливается и издает смешок, запустив в волосы пятерню. Он мотает головой, а потом вздыхает и кивает.

– В общем-то, это просто личное. Могу быть откровенным?

Молча жду. Сказать ничего не получается! Он мою тишину воспринимает положительно и снова кивает.

– Я… как бы скажу прямо, потому что намеки тоже не умею делать. Ну и ходить вокруг, да около не привык – терпения мало.

Хочется заржать ему прямо в наглый пятачок. А СЕЙЧАС ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ?! Ведь время же тянет! Ведь тянет!

Кажется… я вижу румянец на его щеках?..

Совсем теряюсь. Боже, прошу. Хоть бы не оттенки…

По спине пробегают мурашки. Как себя вести, не представляю совершенно. Не хочу попадать в неловкую ситуацию. Не хочу чувствовать еще больше вины! Так что, прошу… хоть бы недурные оттенки!

Андрей трет лицо, потом опускает руки на руль и сжимает его сильно. Заметно нервничает. Я тоже!

Боже, спаси и сохрани. Хоть бы не оттенки!..

– Я не благотворитель, Даш. Не меценат.

– Ч-что?..

– Позвал тебя пожить на базе не по доброте душевной, понимаешь?

Не понимаю и не хочу понимать. Точнее, кажется, понимаю, но совершенно точно не хочу!..

Он издает нервный смешок и улыбается, глядя куда-то в приборную панель.

– Можно, расскажу тебе сказку про долбоеба?

– Таких сказок мне пока не рассказывали…

Вау. У меня получилось прокаркать шутку! Поздравляю.

Внутри все леденеет тем не менее. Андрей на меня не смотрит, еще раз кивает и вздыхает. Его голос становится очень тихим.

– Когда-то давно… жил на свете мальчик-долбоеб. У него было много энергии, и его родители готовы были рвать на себе волосы. Иногда мечтали о детдоме…

Ч-что?..

С губ срывается смешок. Андрей криво усмехается, но тут же хмурит брови.

– Им посоветовали отдать его в спорт, чтобы он мог куда-то безопасно эту энергию сливать. Выбор стоял между хоккеем и футболом. Он занимался и там, и там, но последнее понравилось ему больше.

Эм…

– У него стало неплохо получаться. К окончанию школы он уже знал, что в восемнадцать поедет в столицу и будет играть за крупный футбольный клуб. А еще он знал… что не поедет туда один.

Его голос становится еще тише. От хрипотцы по коже пробегают мурашки.

– У него была девочка. Он ее очень… любил. Очень сильно! Не с первого взгляда, конечно, потому, что он тогда все еще был мальчиком-долбоебом. Ему нравилось внимание, не разглядел. А когда разглядел… он хотел прожить с ней всю свою жизнь.

Я медленно расслабляюсь и откидываюсь на спинку кожаного сидения. Андрей, напротив, напрягается больше. Его брови сходятся посередине сильнее. Голос становится почти неслышен, почти шелестит не громче ветра.

Сердце мое отчего-то сжимается.

– И что случилось дальше? – спрашиваю тихо.

Андрей дергает плечами и хмыкает.

– Он приехал в Москву и словил звезду. Имел право, конечно. В смысле… там у него все стало получаться только лучше. Появились очень большие деньги, появилась свобода… появились… другие девочки.

Он замолкает, словно признался в самом страшном грехе. Возможно, так и есть, потому что мне становится не по себе. Больно. В груди ударяет разряд тока, проходящий по внутренностям ударной волной очень неприятных ощущений. Колючих и холодных.

Становится сложнее дышать.

Я шепчу, поборов эти ощущения лишь наполовину.

– Зачем ты мне это рассказываешь?..

Чуть качнувшись, Андрей кивает вновь. Но на этот раз лишь для себя, словно пришел к какому-то консенсусу в своей голове, а потом поднимает глаза и смотрит точно на меня.

– Потому что мальчик до сих пор очень сильно любит ту девочку, но он не был готов увидеть… где он облажался и сколько боли причинил. А сейчас он готов.

– Я не понимаю.

– Мне помощь твоя нужна, Даш.

Хлопаю глаза и… собственно, все еще не понимаю.

– Моя жена… она действительно сваливает в Италию. Нет мужчины, нет замужества… точнее, нет второго, но первое? Ее ебучий начальник уже год к ней подбивает клинья.

– И ты… хочешь этому помешать?

– Я люблю ее, – хрипло сознается он словно в преступлении, – Я всегда ее любил, понимаешь?

– А что ты… от меня хочешь? Конкретно?

– Я хочу понять.

– Что понять?

– Ее. Чувства. У меня с этим… небольшие проблемы.

– Ты… не понимаешь чувства?

– Не вижу ситуации со всех сторон, только со своей. Не понимаю глубины своего провала. Мне помощь нужна, чтобы все осознать и разобраться… с какой стороны подступиться, потому что…

– Что?..

– Если она уедет, я ее потеряю навсегда. Она ни с кем не строила отношений, но...если уедет, построит. Знаю это. Жопой чувствую, сука! И тогда...я сдохну.

Сглатываю горечь и ком в горле. Я ни разу не видела мужчину в таком состоянии, если честно. Слава всегда был… не скуп на эмоции, но с тех пор, как его дело пошло вверх, он старается их серьезно контролировать, потому что говорит, что эмоции – это путь к провалу. Отчасти я с ним согласна. Но и нет. Потому что никто не учит разделять: свою холодность он тащил и в наш дом. Может быть, отчасти и из-за него мы… развалились на части?

Я ведь помню… помню как всегда встречала его с улыбкой, объятиями и поцелуями. Я встречала его так, ровно до того момента, пока однажды не обожглась о его ледяную стену: мне показалось, что он считает это неприемлемым. Или не хочет. Он меня оттолкнул. Без слов, без скандалов и оскорблений – одним взглядом. И я, как его отражение, тоже стала закрываться. Это длилось долго. Сначала бурные объятия и поцелуи сменились чуть спокойным тоном, который с каждым разом становился все тише и тише. В последнее время, когда Слава приходил домой, я просто выходила к нему и даже не подходила ближе. Улыбалась и кивала. Как гребаная соседка…

– Я хочу поговорить, – нарушает ход моих мыслей Андрей, – И я хочу… говорить с тобой, чтобы разобраться. Ты ведь женщина, понимаешь? И ты…

– В таком же положении, как девочка из сказки? – невесело усмехаюсь я, но он мотает головой.

– Нет. То есть… возможно, но я, вообще-то, не это имел в виду.

– А что тогда?

– Я с женщинами никогда не дружил и не дружу. Мы трахаемся.

Резко краснею. Пальцы цепляются друг за друга сильнее, вызывая в нем неподдельную улыбку. Андрей указывает в мою сторону подбородком.

– Вот об этом я и говорю. Ты меня не хочешь.

– Эм…

– И я тебя тоже.

Хмурюсь.

Мне не обидно… в целом. Напротив, легче стало, но! Задетое женское самолюбие любимым человеком реагирует сейчас на все нестабильно. Даже на то, что, казалось бы, действительно приносит облегчение.

Андрей это чувствует и усмехается, чуть мотнув головой.

– Не надо. Ты красивая девушка, Дашка. У тебя есть характер, а глаза...в них тонуть хочется! Клянусь! Но… я не волочусь за женщинами, которые любят кого-то другого. Неблагодарное дело. Быть таблеткой – так себе роль. Слишком рискованная даже для меня.

– Поэтому мне глазки не строил?

– А смысл? Ты вся в своем муже была и… прости, есть. Я же вижу.