Текст книги "Любовью шутит Сатана (СИ)"
Автор книги: Ария Тес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
21. «Питомец. Часть II»
Катя
Я не знаю, сколько прошло времени. Механические шторы ни разу не открывались.
Устала.
Спать почти не получалось. Иногда до меня доносились тихие разговоры с первого этажа, а иногда я слышала смех.
Смех.
В этом доме он казался настолько же инородным, как женщина с шарами и широкой улыбкой на кладбище.
Стены давили.
Я забилась в угол, сжалась и смотрела в одну точку. Иногда усталость пересиливала, и я засыпала. Не думаю, что это длилось долго, потому что когда я снова приходила в себя, тело было похоже на кусок избитого мяса. Хотя меня не били. Если только мои мысли.
Страшно было постоянно. Иногда так сильно, что дрожали руки, а сердце словно вот-вот должно было остановиться. Тишина пугала; затишье грозило показать бурю столетия, какую еще никто не видел. Может быть, так оно и было – в своей жизни, пройдя через ад влюбленного до последней запятой сердца, я думала, что хуже уже не будет. Оказалось, бывает всегда.
Пару раз мне хотелось умереть. Очень-очень. Сбежать… было нереально. И страшно. Страх имеет свойство парализовать, и даже мысли о том, что Настя могла специально меня запугать, лишь на миг позволяли взять себя в руки и попробовать хотя бы подумать в сторону спасения.
Я смотрела на дверь, и снова начинало тошнить и трясти.
Настя приходила несколько раз. Она сидела в кресле и смотрела, как я ем. От меня ничего не скрывали – что было, если честно, тоже совсем невесело. Словно очередной ход в какой-то психологической экзекуции, которую я не могла понять. Но в любом случае это работало. Как если бы тебя похитили и показали лицо, четко давая понять: ты отсюда все равно никуда не денешься.
Накатывало отчаяние…
Я снова и снова представляла себе Золотова, потом его хищную улыбку и мерзкие губы, которые я не хочу. Формально меня никто, конечно, не трогал. Золотов ни разу не пришел, что было благом, конечно, но… и проклятием. Будто он специально ждет. Как с контролируемым оргазмом, чтобы в конце, когда ты себя отпустишь, это было по-настоящему мощно.
Мне стало казаться, будто я ничего не решаю – тогда стены давили еще сильнее.
Но!
Мое состояние, которое я ловила все эти долгие часы, ни в какое сравнение не идет с тем, что со мной было, когда дверь снова открылась.
– Ну вот и все. Твой вечер, – говорит Настя.
Я смотрю на нее и не понимаю. Слова такие простые, вроде как должна – нет, пустота. Не улавливаю. В голову будто набили пуха, как в тряпичную куклу.
Сижу. Подтянув колени к груди, подперев голову рукой. Смотрю на нее и надеюсь, что сейчас проснусь.
Так не может быть. Так не может! Сука! Быть! На самом деле! Так не бывает! Это все сюжет странных и очень жестоких драм про каких-нибудь женщин, которых похитил психопат и держит в комнате где-нибудь под землей. Но никак не про меня! Потому что на самом деле, всего этого не существует в принципе. Не может…
На глазах появляются слезы. Я кусаю губу до крови, мне больно, но все, чего я добилась – силуэт Насти расползается из-за гребаной соли.
Она хмыкает.
– Ты можешь устроить сцену. Я буду совсем не против понаблюдать за ней, это весьма неплохо. Весело, можно сказать.
Всхлипываю.
– Но потом я позову охранника, он затащит тебя в ванную, сдерет твои шмотки и помоет. Сам. Что ты выбираешь?
Это выбор без выбора, увы.
Это выбор без выбора.
***
Все происходило и нарастало слишком быстро. После душа меня встретил визажист и парикмахер. Они сделали укладку, потом макияж, а потом Настя выбрала мне платье.
Обычные действия, правда? Только в данных обстоятельствах они были окрашены особо жестоким цинизмом и грязью. Тебя как будто действительно намывают, как питомца. Лошадь. Чтобы предстала она перед хозяином в прекрасном виде.
И ты ничего не решаешь…
А я и не решала ничего. Ни укладки, ни макияж, ни уродливое платье с огромным вырезом на груди и юбкой, больше похожей на пояс. Потом пришел высоченный, лысый охранник с мордой «кирпичом», схватил меня за руку и потащил из дома.
Дорогу я узнала сразу. В клуб. Стало страшно, что меня выставят напоказ, но вокруг было тихо. Пусть внутрь меня вели через служебный вход, даже у главного никого не было.
Дальше коридоры. Я их тоже узнала, наверно, но больше на подсознании. У меня так сердце колотится, как, скорее всего, колотилось сердце у всех, кого вели на казнь.
В целом, меня туда и тащат. На аркане, быстро, четко. Ноги заплетаются, периодически я спотыкаюсь и почти падаю, но крепкая рука не дает. Поддерживает. Не ломает.
Меня заводят в гримерку, где никого нет. Зеркало, туалетный столик, косметика. Пахнет дешевыми духами, а дверь за спиной закрывается. Я вздрагиваю, а когда перевожу глаза на свое отражение, хочется взывать. Несмотря на весь стресс, я выгляжу слишком привлекательно. В платье, которое ничего не привлекает, еще и вульгарно, но только для себя самой. Для него, скорее всего, буду выглядеть замечательно. Прямиком из влажных снов.
– Если честно, я даже волнуюсь…
Вдруг раздается голос, от которого я подпрыгиваю и резко оборачиваю.
Разумеется, я сразу его узнаю. Голос, в смысле.
Золотов сидит в кресле, сложа ногу на ногу. Руки свободно раскинуты по подлокотникам, взгляд – хищный. Он медленно подносит к губам стакан с виски – конечно, это виски, – делает глоток, а потом вдруг говорит.
– Знаешь… я в детстве безумно любил историю.
Мне плевать.
– С особенным увлечением я изучал информацию про войны. Например, мне нравилось оружие. Стратегия – вообще стало вторым моим отражением. А еще мне хотелось понять… как маленькая страна смогла поставить на колени почти весь мир. Загадка, правда?
Мне плевать.
Золотов усмехается, снова делает глоток, а потом склоняет голову вбок.
– Мое увлечение не носило какой-то извращенный характер. Я гордился победой, которую считал своей. Все эти ужасы… меня тоже не вдохновляли. Я просто был ребенком.
Зачем ты это говоришь?! Мне насрать!!!
Роняю брови на глаза. Пауза затягивается, и я, пожалуй, должна была бы что-то сказать? Он ведь явно чего-то от меня ждет. Чего?! Что ты хочешь услышать? Кроме «пошел ты»!
– Думаешь, я к тебе начну испытывать сочувствие? – шепчу тихо, – Или проникнусь симпатией?
Взгляд Золотова тяжелеет.
– А разве тебе не нравится весь этот около душевный треп? Или просто Ермолаев настолько богат, что его треп слушать тебе интересно, а мой не вызывает отклика?
Охренеть.
Серьезно?!
Мне хочется прыснуть со смеха. Вот что? Считаешь, что он меня смог заинтересовать так?
– Хочешь быть на него похожим?
– Осторожней.
– Разберись, Золотов, в тезисах. Я то ли падка на деньги, то ли на душевные разговоры. Вместе это обычно не встречается.
– Вот и я о том же.
Он издает смешок, а потом плавно встает.
Черт.
Может быть, мне стоило бы заткнуться и использовать не этот рефлекс. Не бей. Замри. Да… лучше было бы притвориться мертвой, а не кусать.
Когда он подходит, я четко понимаю, что не вывезу драки. Это было глупо.
Прикусываю губу и опускаю глаза.
Черт-черт-черт!
– Ты боишься меня? – тихо спрашивает он.
Заткнись…
Я молчу. Прикрыв глаза, молчу. И даже удается удержаться и не отскочить, как ошпаренной, в сторону, когда он касается моего плеча.
Пальцы внезапно сильно вонзаются в кожу, а потом он резко тянет меня на себя. Гадкие губы делают это. Вонзаются в поцелуе, каждую секунду которого я хочу умереть.
Упираю руки в грудь, пытаюсь вырваться, но капкан похож на сталь. Я не могу пошевелиться. Ничего не могу против, даже когда его ладони сжимают мои ягодицы и буквально вбивают в себя.
Господи…
Нет-нет-нет…
Задыхаюсь. От отвращения, от боли, от отвратительной беспомощности! Ты не человек. Ты ничего не решаешь. Ты – ничтожество, у которого все забрали. Прическа? Макияж? Одежда? Свобода.
Ты – ничего не стоишь…
Так же резко, как все началось, все прекращается. Золотов упирается мне в голову своей. Дышит тяжело и часто. Говорить о том, что я ощущаю его стояк боком… не хочется, но я ощущаю.
Кожа горит.
В тех местах, где он меня касался, появляются волдыри. Их хочется содрать. Вместе с кожей в целом.
– Понимаешь ли ты, как тебе повезло?
– Пожалуйста… отпусти меня, Даня. Что ты творишь?..
– Думаю, нет, – усмехается он, снова сжимая мои ягодицы, – Ты могла попасть в лапы настоящих садистов. Они могли бы затолкать тебя в какой-нибудь… не знаю, бункер? Ты бы жила с несколькими десятками похожих на тебя телок. Спала бы на грязном полу. Тебя морили бы голодом, обкалывали наркотой до состояния, когда ты не узнаешь непросто… кого-то там, себя саму. Тебя бы били, истязали, унижали. Насиловали. Может быть, по десять? Двадцать? Тридцать мужиков в день. Ты бы…
– Зачем ты мне это рассказываешь?! – выдыхаю, от страха вонзившись в свои ребра до синяков, – Заткнись, я не хочу…
– Потому что я был с тобой добр. Я был с тобой… нежен и заботлив. Ты живешь в моем доме, в моей спальне, а не в подвале обоссаном. Ешь, спишь и пьешь хорошую еду. И к тебе не приходило ни одного мужика. Не то что десять или двадцать. Разве нет?
– Это… по-твоему, доброта?! Ты меня похитил…
– И что? У тебя все хорошо, дорогая. А может стать очень плохо. Представь себе только на мгновение… вдруг что-то похожее существует не в параллельной вселенной, не «где-то» там, а здесь. Рядом с тобой…
Я медленно отстраняюсь, а он мне позволяет. Улыбка на губах становится безумной.
– Мне нравится, как ты сопротивляешься, но это может надоесть. Если ты сорвешь сегодняшний вечер, это точно мне надоест. И вдруг… не знаю, я захочу, чтобы тебя разорвали на части? Такое место подошло бы очень хорошо. Ты не находишь?
Меня парализует. Угроза, сказанная тихим, спокойным, даже лилейным голосом, выглядит, как самая настоящая война. Он не шутит. Не шутит…
Золотов приближается и касается моих губ, но не углубляет поцелуй. Это не ради поцелуя вообще. Он просто ставит клеймо и свое на меня право.
Я ведь не дергаюсь…
Я настолько испугана, что не могу себя заставить. В этот момент мне кажется, что, может быть, и плевать? На гордость? Настя… возможно, она права. Я ничего не смогу сделать с тем, что происходит вокруг меня. Нет влияния, нет козырей. Ничего нет. Даже свободы…
– Хорошая девочка, – усмехается он, – Помни. Ты отныне моя собственность. Ровно до тех пор, пока я не решу обратное.
Сейчас
– Катя, – звучит предупреждающий голос.
Даня сидит в клубе своего отца, как царь. На троне.
Вокруг него его пажи: члены команды, мои бывшие подруги. Дамир. Он не смотрит на меня, уставился в пол. Или на свои сцепленные в замок ладони.
Золотова повело. Мне кажется, триумф свернул ему башню, и его немного размазало по стулу. Улыбается блаженно, с ленцой. Вот бы запустить микрофон ему в башку, но…
Это не вариант.
Я касаюсь пальцами холодного металла. Снова думаю об остром углу в гримерке, но пока набираю в грудь побольше воздуха и собираюсь дать первую ноту.
Это снова выбор без выбора. Он это знает, я это знаю… и все это знают.
У меня не осталось выбора – меня всего лишили. Отняли.
Отняли… вероломно и жестоко. Сыграв на самых глубоких клавишах моей души, у меня просто все забрали…
Крак! И все.
Я буквально слышу этот тонкий, тихий звук, с которым что-то внутри меня… ломается.
22. «Watch me detonate»
Катя
Микрофон жжет пальцы, софиты – сетчатку, а взгляды, которые я на себе ощущаю… душу. Кое-как удается разглядеть. Все те лица, которые для меня похожи на уродливые, искаженные маски с зубами и клыками. Я их помню, и я их знаю. Они здесь. Снова здесь.
Но главное – это он. Дамир, в которого, похоже, я все равно немного продолжала верить. После всего… его образ, того улыбчивого, веселого парня… он очень многое смог перекрыть. Любви не осталось, близости тоже, но… он ведь действительно был моим лучшим другом.
Дамир на меня не смотрит. Он сидит, широко расставив ноги, и смотрит в пол. Или в свои ладони, сцепленные в замок. Мне плевать. Кажется, наше прошлое достойно лишь того, чтобы он не оценивал меня сейчас. Не наслаждался. На этом все.
Черт…
Я прикрываю глаза, и так хочется разрыдаться, но… единственное, что у меня осталось – это гордость. Упрямая и сильная гордость, а еще немного здравого смысла, который включился слишком поздно.
Непростительно поздно.
Ни за что нельзя показывать своих слез! Как там Настя сказала? Это щелка в твоей броне, через которую тебя точно смогут разрушить. Я не позволю им себя разрушить! Да, что-то внутри меня треснуло – я слышала этот звук: крак! – но не сломалось. Все-таки не сломалось… не до конца.
Когда я стану такой, как она – бледной тенью, пустой оболочкой, живой мертвечиной, твою мать! – вот тогда это будет означать, что меня сломали.
Но я не позволю.
Он не отнимет у меня мою свободу. Даже если для этого придется сдохнуть – я не позволю забрать свою свободу! И не стану его гребаным питомцем!
Лучше сдохнуть…
Мне кажется, что нет ничего страшнее зверя, который понимает, что это его последние мгновения на свете. Он в последний раз вздыхает, смотрит на небо, последний раз чувствует дуновения свежего воздуха…
Конечно, я всего этого не чувствую, но вспоминаю. Маму, свое счастливое детство, потом своих новых друзей. И Кирилла…
Жаль, что так получилось, а я все равно ему благодарна. Так давно не чувствовать тепла – можно и замерзнуть насовсем! Но он не позволил мне замерзнуть.
Жаль, что я не нашла в себе силы и не рассказала, не объяснила свой поступок. И дело не только в том, что ложь, как кривая и неправильная тропинка, привела меня на дно. Дело в том, что… сейчас я бы поступила иначе, потому что хотела бы поступить правильно и посмотреть, что случилось бы дальше? Как бы мы развивались? К чему бы пришли? Я бы вышла за него замуж? У нас были бы дети? Если бы я не потянула то маленькое, только-только зародившееся на дно первой… все это могло бы стать нашим будущим? Про нас?
Улыбки, теплые касания… его объятия, глупые шутки…
Все это могло бы стать чем-то большим? Той самой прочной связью, которая не рвется под влиянием всех в мире катаклизмов?..Я бы могла стать его любимой? Настоящей. Проверенной временем, а не под действием гормонов в моменте?
И это правда.
Я не боюсь этой правды сейчас, перед лицом вечности. Наши отношения только зародились, но… наверно, они могли бы стать теми, о которых я всегда мечтала.
Семьей.
Они бы могли стать семьей…
– There was a time when men were kind… – шепчу в микрофон.
Другой песни мне не приходит на ум. Только ее. Отверженные – великий мюзикл, который сейчас мне очень подходит.
Я смотрю на Золотова.
I dreamed a dream in time gone by
When hope was high
And life worth living
I dreamed that love would never die
I dreamed that God would be forgiving
Then I was young and unafraid
And dreams were made and used and wasted
There was no ransom to be paid
No song unsung, no wine untasted
Я мечтала когда-то,
Когда надежды были высоки,
И жизнь стоила того, чтобы жить,
Я мечтала, что любовь никогда не умрет,
Я мечтала, что Бог будет всепрощающим,
Тогда я была молода и ничего не боялась,
Мечты загадывались, проживались и терялись,
Не приходилось платить за искупление,
Не было не спетой песни и не испробованного вина
Потому что не будет так, как ты решил. Я не стану твоей собственностью, а тем более питомцем. Лучше сдохнуть, чем так.
– И ты не похож на него, – транслирую взглядом, – Никогда не будешь похожим. Ни за что на свете. Несмотря ни на что. Ты – не он. Можешь пытаться разрушить мой мир сколько угодно. Можешь шептать змеей на ухо свою извращенную правду об этой жизнь. Только я не поверю. Ты – ничтожество.
Золотов растекся на кресле, но пока я продвигаюсь по песне и смотрю на него так, его триумфальный, рассеянный от привкуса мнимой победы, взгляд становится тяжелее. Он понимает? Мне плевать.
Я смотрю на Дамира. Эти строчки очень хорошо тебе подходят, малыш. Они для тебя.
He slept a summer by my side
He filled my days with endless wonder
He took my childhood in his stride
But he was gone when autumn came
Он все лето спал рядом со мной,
Он наполнял мои дни бесконечным чудом,
Ему нравилось мое детство,
Но он исчез, когда наступила осень
– Тебе мне тоже есть что сказать. Я верила тебе. Тогда, сейчас… я верила в тебя. Думала, что ты заблудился и ошибся, потому что не слишком умный просто, но вот незадача. Ты просто трус, а это гораздо хуже. И я тебя ненавижу. За то, что ты обещал мне семью, детей и всю жизнь пополам делить, а по итогу – вот что мы имеем. Заманил меня в ловушку, теперь сидишь передо мной и знаешь, что будет дальше. Но тебе плевать. Точнее, слишком страшно пойти против своей влиятельной подружки. Пожалуйста. Это тоже твое право, живи с этим.
Я не уверена до конца, но сказанное взглядом Золотову, возможно, так и останется загадкой. А Дамир ее разгадал.
Вижу это по тому, как сжимаются его пальцы. По мышце на щеке, что сжимается и разжимается так, словно она сошла с ума. Между нами расстояние, а софиты продолжают быть слишком яркими, но я, клянусь, вижу в его глазах застывшую боль и слезы.
Мне было бы жалко тебя – да? – но это больше не работает. Ты убил остатки того светлого, что во мне к тебе осталось. Я тебя больше не уважаю, и я тебя ненавижу. Может быть, даже больше чем этого урода.
Живи с этим.
Говорят, уходить нужно громко и с фанфарами. На пике. Думаю, что это мое самое яркое выступление…
Я поднимаю глаза к потолку, сжимая свои предплечья до боли. И голос мой рвется. От слез и от дикого напряжения по их сдерживанию. Я все еще не собираюсь перед вами рыдать…
I had a dream my life would be
So different from this hell I'm living
So different now from what it seemed
Now life has killed the dream I dreamed
Я раньше мечтала, какой будет моя жизнь,
Совершенно иной, чем тот ад, в котором я живу,
Совершенно другой, не такой как сейчас,
И жизнь убила мечту, о которой я мечтала
Но такова жизнь. Селяви.
Я замолкаю. Музыка тоже. Опускаю глаза на Золотова, а он сжимает свой стакан до белых пальцев – злится. Не понравился мой манифест? Что поделаешь.
– Ты не эту песню должна была петь, – наконец-то рычит он.
И действительно, не эту. Мне принесли список «допустимых» произведений, которые я должна была бы исполнить. Увы и ах. Так жаль…
Открываю рот, чтобы посоветовать ему место, куда он может засунуть свой список, но вдруг…
Двери резко распахиваются.
Я тут же перевожу взгляд на них. Вся «солянка» из придворных шутов Золотова – тоже. И он. Оборачивается.
Но время уже замерло.
Дует прохладный ветер, загоняя внутрь закрытого на «эксклюзивную» вечеринку зала.
Софиты, которые всего мгновение назад жги – резко остывают. Сердце замирает. Дыхание тоже. По телу пробегает огромная волна горячих мурашек, а весь мир сужается до одной-единственной фигуры.
Темной, высокой. Большой, как планета. Целой, как весь мир.
И светлой…
Он говорит о себе, что он – зло наивысшего порядка, но… для меня его фигура светится в этой отвратительной, мерзкой темноте.
Кирилл медленно поднимает глаза.
А у меня с моих падают первые слезы.
Броня трескается – крак! И осыпается к ногам, потому что больше страха нет. Я не боюсь показать свою слабость и не боюсь, что меня по ней обязательно ударят.
Вот что он делает. Вот какую власть он имеет.
Шаг.
Второй.
Третий.
Тишина. Только его шаги отражаются от стен, и здесь словно никого не осталось в принципе. Лишь он.
Кирилл подходит к сцене вплотную. Руки засунуты в карманы шерстяных брюк, ловят солнечный зайчик золотыми часами на запястье.
Я смотрю на него и не отрываюсь. Страшно… что его здесь на самом деле нет.
– Ты мне снишься? – шепчу хрипло.
Уголок его губ чуть вздрагивает.
– Тогда это был бы очень плохой сон, – отвечает он тихо.
А потом протягивает мне руку.
Я не думаю. Я тут же делаю на него шаг и вкладываю свою ладонь в его. Кожа теплая, нежная. Заботливая.
Кирилл бережно тянет меня на себя, подхватывает под колени и поднимает, чтобы через мгновение поставить рядом с собой.
Думаю, от стресса меня где-то переклинило, потому что… когда я оказываюсь рядом, складывается впечатление, будто я попала в кокон. Воображение дорисовывает образ огромных, черных крыльев – как у Дьявола, Сатаны, Люцифера. Самого прекрасного ангела.
Они меня обнимают.
И они меня защищают, пряча в кокон ото всего мира. Кирилл нежно касается моей щеки. Он ничего не говорит, но взглядом спрашивает. Будто знает, что я пойму:
– Он тебя касался?
Я отвечаю тоже взглядом. И тоже знаю, что он поймет.
– Нет.
– Все нормально?
– Теперь да.
Этот хрупкий, но такой интимный момент разбивается внезапно. Ножки стула хрустят по полу, а дальше голос… от которого у меня напрягается каждая мышца.
– Кирилл Юрьевич? Добрый вечер… – Золотов улыбается.
Хотя я слышу нервные нотки, которые он старается маскировать.
Взгляд Кирилл в ту же секунду меняется. Он темнеет – тучи сгущаются.
Молча, мой Воланд снимает со своих плеч пиджак и одевает его на меня. На щеках у него играют желваки. Движения обычно спокойные и плавные, становятся по хищному опасными и рваными.
Золотов издает смешок и делает шаг в нашу сторону.
– Я рад, что вы приехали послушать выступления моей певицы, – Кирилл замирает.
Резко.
Удар.
Раскат грома над кроваво-красным озером…
– …и вы можете ее послушать, но… если вы хотите ее забрать, у вас ничего не получится.
Пальцы Кирилла на моих плечах напрягаются и подрагивают. Он смотрит в пол, его нос дергается, когда верхняя губа прыгает вверх.
Мое сердце начинает биться чаще. Страх снова поднимается, но он другой. Я не боюсь за себя… скорее, за них всех. Потому что воздух медленно заваривается в крутой кипяток, и до взрыва осталось всего пару секунд…
– Либо Катюша будет должна мне крупную неустойку. Двести миллионов…
Что?!
Резко расширяю глаза и вздрагиваю, бросив взгляд за спину Кирилла. Золотов стоит с какими-то бумагами и ухмыляется. Его глаза будто говорят:
– Ты же не думала, что это будет так просто? Что я не подстрахуюсь?! Или рассчитываешь, что он заплатит? Ха! Конечно. Разумеется, заплатит. Будто на свете нет других дырок, а твоя и гроша ломаного не стоит.
– Она подписала контракт…
Кирилл издает смешок и шумно выдыхает. Зал снова погружается в тишину, и я ощущаю, как все они превращаются в один сплошной нерв.
Как искрится все вокруг.
Как дрожит, повинуясь всего одному человеку здесь, и это не Золотов.
Кирилл медленно оборачивается. Его голос звучит тихо, но настолько опасно, что перехватывает дыхание…
– Хочешь двести миллионов, Золотов?
В глазах у Золотова страх. Иррациональный, но очень-очень объемный. Конечно. Кирилл разительно отличается от твоей команды, мой дорогой. И от глупой девчонки, которую легко напугать.
Попробуй его – получится? Сомневаюсь.
– Если… вы хотите ее забрать, но… – Золотов натягивает на побелевшее лицо улыбку и выдает, – Я могу сделать для вас исключение и позволить навестить ее…
Это было зря.
Порой лучше не трогать некоторые вещи. Например, пусть и метафорические кольца, потому что, может статься, так, что это кольцо от гранаты, взрыв которой ты не вывезешь.
И ты не вывезешь, Золотов, но ты ее вырвал.
Кирилл стоит спокойно еще одно мгновение, а потом резко подскакивает к Золотову и бьет его в лицо с такой силой, что тот падает назад с грохотом. Настя резко вскакивает и начинает визжать. Кажется, кто-то еще встает – я слышу в отдалении, как ножки уже других стульев скрипят по деревянному паркету, но… смотрю лишь на Золотова. Он фонтаном выплевывает кровь, которая заливает его лицо. Кирилл медленно наступает.
– Стой на месте! – рычит кто-то.
Я поднимаю глаза. Мара стоит в проходе ближе к двери, а я ее даже не заметила. Она была тут с самого начала? Неважно.
Господи, неважно…
В ее маленьких, тоненьких ручках пистолет с красивым узором в виде цветов. Прямо на стволе. И да, она выглядит так, будто оружие использовать умеет. И готова. В любой момент.
Команда Золотова замирает, кто-то поднимает руки вверх. Никто не попытается помочь своему предводителю, даже если ему очень нужна помощь. Кроме Насти.
Она срывается со своего места и летит в сторону Кирилла, но тот четким движением перехватывает ее за запястья и отталкивает от себя с такой силой, что она летит на пол.
Золотов издает сдавленный смешок:
– Бьешь женщин?
Кирилл издает хриплый смешок, а потом садится на него сверху и жестко хватает за грудки, поднимая над полом.
– Ты тронул мою, я твою. Все честно.
Удар.
Голова Золотова с гулким стуком опускается на пол. Запах крови поднимается выше.
Кирилл снова поднимает Золотова, плавно отводит руку в сторону, сжимает кулак медленно, а потом шепчет.
– И мне насрать.
Еще один удар.
Жесткая сила, концентрация. Безумие…
– За нее я вас всех убью. Вне зависимости от пола.
Третий удар.
Золотов что-то нечленораздельно мычит, хватаясь за локти Кирилла и оставляя на белой рубашке кровавые разводы. От его лица не осталось ничего – одна кровь.
Кровь-кровь-кровь. Ее так много…
Кирилл заносит руку снова. Тут нет никаких эмоций – так может показаться, ведь каждое движение его почти спокойное, с привкусом густой предрешенности. Но на самом деле, в тихом омуте его четкости бурли не просто ярость. Там что-то большее. Что-то, что не имеет словесного эквивалента.
Я понимаю, что это была не шутка. Он вполне способен убить его. Прямо сейчас. Голыми руками, но… я не хочу этого! Я не хочу… чтобы он брал на себя… последствия! Нет!
Скидывать оцепенение и подбегаю к Кириллу. Обнимаю его со спины, повиснув на шее. Шепчу.
– Кирилл… Кирилл, остановись. Пожалуйста. Не надо. Пожалуйста!!!
Занесенный кулак висит над головой Золотова. Думаю, он потерял сознание.
– Остановись… умоляю…
Слезы жгут мои щеки, но еще больше душу. Голос дрожит.
– Остановись…
Ты не должен этого делать, потому что потом ты себя не простишь. Остановись…
Мне кажется, что он меня не слышит. Я перехватываю его лицо, ласково обнимая ладонями щеки, поворачиваю голову на себя. В его глазах – да. Густая, объемная и всепоглощающая тьма. Фокуса нет. Что-то больше ярости застилает здравый смысл, и он тяжело, часто, сухо дышит.
– Вернись ко мне, – шепчу что-то глупое.
А он вдруг моргает. Смотрит мне в глаза уже более осознанно, злится. Не знаю, на кого сильнее: на ситуацию или на меня? Или не на меня? Слишком много чувств, и я теряюсь, зато Кирилл опускает руку.
Кажется, мне удалось минимизировать последствия от взрыва.
Резким движением он встает, потом поворачивает меня к себе лицом, и через мгновение я оказываюсь на его плече. А еще через одно раздается оглушающий треск, который больше не является чем-то выдуманным. Это действительно происходит.
Кирилл хрипло усмехается и рычит.
– Поиграй теперь в футбол, мразь!
Я опускаю глаза. Нога Золотова неестественно вывернута под до блеска начищенной туфлей.
А мы уходим. Кирилл чеканит быстрый шаг следом за Марой. Почти сразу мы оказываемся рядом с абсолютно черной, спортивной машиной. Еще быстрее я ложусь на заднее сидение. Хлопает дверь. Открывается другая, затем третья – в салон садится сначала Кирилл, потом Мара. Синхронный хлопок. И резкий старт. Машина сдает назад, разворачивается на скорости и вылетает на ночную трассу. Куда? Не знаю. И мне плевать.
Повисла тишина с остатками того чувства, которое я не знаю, как описать. Тяжелая энергетика искрит, но меня обнимает его запах и его пиджак.
Я не боюсь.
Закутываюсь в него поглубже, а потом наконец-то закрываю глаза. Меня утягивает в сон. Или я теряю сознание? Неважно. Я просто не борюсь больше.
Я наконец-то могу отдохнуть…
