Текст книги "Любовью шутит Сатана (СИ)"
Автор книги: Ария Тес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)
И под аккомпанемент злости и какой-то тупой боли в собственном пульсе, я стараюсь ухватиться за спокойствие. А оно тонет…
– Ты не бесись на него, – тихо говорит Андрей, помолчав еще пару мгновений.
– Он хотел вышвырнуть нас. Ты это понимаешь?
Бросаю взгляд на друга. Он хмыкает, снова цедит свое гребаное шампанское, а потом поворачивается ко мне лицом.
– Ты реально не знаешь, да?
Напрягаюсь.
– Не знаю… чего?
– Сема в жопе.
– В смысле?
– Мда… ты хоть иногда вылезал бы из-за своего компьютера, ага?
– Да в чем дело, блядь?!
– Он проигрался, Кирилл. Очень жестко.
– Насколько все плохо?
– Можно сказать, в пух и прах.
Твою мать…
Я знал, что у Семы проблемы с азартными играми, в частности, с покером. Знал! Но думал, что это осталось в прошлом. Оказалось, не осталось. Что угодно, но не это…
Придавливаю основания ладоней к глазам, нагибаюсь вперед и утробно рычу.
– Да какого ж… хуя! Почему он не сказал ничего?! Мы ему поможем!
– Долг у конкурнетов.
– У каких в жопу конкурентов?! По актерскому мастерству?!
– Нет, у Черного Лебедя.
Замираю и медленно разгибаюсь, а потом смотрю на Андрея. Он серьезен. Не шутит и не прикалываются.
Супер! Лучшая новость! Просто, сука, самая замечательная!
Черный лебедь – это прямой конкурент Вавилону. Им владеет мерзкий, мелочный типок в уродских очках. Матвеев. Сука та еще! Прощелыга и позер. Ненавижу его. Вечно пытается поставить подножки в плане каких-то закулисных манипуляций вместо того, чтобы что-то свое придумать! Чисто лох, привыкший выезжать за счет трепа, не за счет дела. Мажор и папинкин сынок – ублюдок! Проще говоря.
Думаю, теперь Андрей следит за тем, как на моем лице пробегают разные эмоции. Негативные. Начиная от ярости, заканчивая… да в целом, ей же.
Сука!
– Они хотят, чтобы Сема… прибрал к рукам Вавилон, – тихо говорит Андрей, – А потом развалил его, Кир.
– Он согласился?! – хриплю.
Андрей поджимает губы.
– А кто поднял тему со спором?
– Я его… уничтожу! Крыса вонючая! Это…
– Да стой! – он хватает меня за руку, стоит только порваться в сторону двери, – Остановись, блядь! Не пыли!
– Не пылить?!
– Если ты сейчас начнешь психовать и действовать на эмоциях, Вавилон все равно пострадает.
– В смысле?!
– Да в прямом, включи голову! Обычно в тебе один холод, откуда столько экспрессии?!
– Не каждый день узнаю, что мой лучший друг меня предает!
– Не думаю, что у него есть выбор. Матвеев…
– Ой, да завали! Имя это даже не произноси при мне!
Резко встаю и отхожу в сторону. Молчу. Дышу. Нужно успокоиться, Андрей прав. Эмоции только похерят все дело.
– Как давно ты знаешь? – тихо спрашиваю.
Не поворачиваюсь. Почему мне не сказал?! Оставляю при себе. Обвинять пока рано. Нужно осознать…
– Неделю назад узнал, думал, ты в курсе, поэтому пошел на эту тупость.
– Я…
Не поэтому.
Обида и боль снова пронзает душу.
Не поэтому…
Поворачиваюсь.
– И что?
– Что?
– К чему это разговор?
– Да… не знаю? Просто...не хотел молчать. Я не знаю!
– А что ты знаешь?
Почти минуту молчим, только смотрим друг на друга. Да, я спрашиваю твоего совета, потому что на самом деле… черт, я без понятия, что делать. Сема – не просто прощелыга, он мой брат. Даже сейчас…
Даже, сука, сейчас…
Андрей понимает все без объяснений. Откидывается на спинку дивана и кивает.
– Я бы на твоем месте выиграл спор. Это сохранит не только Вавилон, но и Сему.
– Правда?
– Ты его знаешь, Кир. Он совершает глупости, но потом будет о них жалеть.
– А мне должно быть дело?
– Решай сам, но это было бы логично. Выиграть его честно, а пока выигрываешь – подчистить его допуск.
– М?
– Спрятать все то, что можно вынести из Вавилона. На всякий случай. Потому что он вынесет тайны, это я тебе гарантирую, и компании хана. А потом и ему хана. Когда поуляжется с его эго, Сема себя сожрет с потрохами и впутается в более безумную историю. Да и Матвеев...он с него не слезет, ты же понимаешь...
Отворачиваюсь. Как бы горько ни было, стоит признать, в его словах есть доля истины. К сожалению, это так и есть.
Нужно подумать…
– Тебе, кажется, не было дело до Вавилона? – криво усмехаюсь в стену.
А Андрей тихо отвечает:
– Но мне есть дело до тебя. Ты же мой друг…
Катя
Сейчас
Я сижу и не шевелюсь, лишь смотрю на его напряженные плечи. Кирилл уперся в колени локтями, а пальцы вонзил в волосы.
Не стану спрашивать, согласился ли он. Все понятно… он согласился.
Все понятно…
– Я бы мог сказать, что поступил правильно, – раздается его тихий, хриплый голос, – И мне бы так этого хотелось, если бы ты только знала…
– Ты помогал другу.
С моих губ срывается хриплый шепот, но его сразу отбивает еще более хриплый, разломанный надвое смешок.
– Красивая ложь. Я ее вначале тоже себе говорил. Пока делал это… с Майей.
Ее имя ударяет в лоб.
Нет, прямо в грудь. Правда и осознание растекается по венам…
Вот кто она такая…
– Забавно, – невесело усмехается он, а потом отнимает руки от головы и сжимает их у губ, – Но, как и сказал Андрей, это было довольно просто. Влюбить ее в себя – не знаю почему… она видела и знала, кто я, но… при этом… она видела во мне что-то большее… о чем потом очень сильно пожалела.
– Она узнала, да?
Он молчит. Огонь в искусственном камине потрескивает – и всего этого много. И для меня, и для него.
Кирилл оборачивается и, прикрыв глаза, слегка кивает.
История стара, как мир, на самом-то деле. И она не первая, и она не последняя. Печальная лебединая песня…
Конечно, она не первая, и каждый хотя бы раз слышал нечто похожее. Я тоже не исключение, и мне всегда казалось, что, была б моя воля, убила на месте! И все! Ведь им нет прощения – всем этим напыщенным мужикам, которые, сука, спорят на женщину!
Однако…
Вот так забавно получается. Жизнь сталкивает меня нос к носу с таким мужчиной, и я, то ли забыв все на свете, то ли увидев нечто большее… чувствую совершенно другие вибрации.
Мне жаль.
Кирилл снова отворачивается, но того короткого взгляда хватило, чтобы я прочитала все в его глазах. Без понятия, самообман ли тут срабатывает? Нежелание признавать правду? Или действительно… все так, но я верю в последнее.
Ему безумно жаль. Он стыдится, ему сложно говорить, и он переживает. Очень глубоко. Как только может переживать человек свой отвратительный поступок…
Он переживает. Троекратно.
– Вначале я прикрывался тем, что хотел спасти своего друга, – продолжает хрипло, – От себя. От долгов… ведь я хорошо знал Матвеева, и я знал, что он его просто так не оставит. Без трусов оставит, загонит еще глубже – все было… сука, так очевидно…
– Ты…
– Но это было не все. Или никогда не было правдой вовсе, – чеканит он, а потом неожиданно резко поворачивается на меня и рычит, – Я боялся за Вавилон. Это правда, Катя! Он был плодом моей работы и тем, что я строил годами! Отдать его сраному придурку?! На блюдечке?! Да ни в жизни! И вот… истинная причина, почему я согласился. Хотел защитить свою блядскую компанию и вовлек в эту грязь человека, который вообще не заслуживал всего этого дерьма! Возомнил себя… гребаным Богом! Урод! И я все это сам заработал. По итогу-то, так и получается. Я сам во всем виноват. Все это…
– Тише…
Невыносимо.
Это слушать невыносимо! В нем столько злости на себя, столько отвращения, столько… боли, от которой рвет на части! Меня! И да. В этот момент абсолютно плевать, что я могу притворяться так, как хочу, чтобы видеть то, что хочу увидеть – плевать…
Я подаюсь вперед, закрываю ладошкой его губы, а когда Кирилл замирает, прижимаюсь лбом к его лбу. Не хочу, чтобы он видел мои слезы… не хочу! Чтобы думал, будто я делаю это из жалости, ведь плачу не поэтому. Нет!
Мне так жаль…
– Перестань, умоляю, – шепчу хрипло, – Просто… хватит.
Его сердце бешено колотится в груди. Попытки меня оттолкнуть – провалились.
– Я же понимаю, что ты делаешь. Зачем все это говоришь. Ты боишься…
Кирилл мягко перехватывает мою руку за запястье и отстраняет от своего лица.
Хриплый голос ударяет по нервам.
– Бояться нужно тебе. И бежать, Кать. Как можно быстрее… теперь ты знаешь. Я разрушаю все...
– Замолчи же ты, хватит меня гнать! – с губ срывается смешок.
Я открываю глаза и заглядываю в его.
А там… безумное количество страха и надежда… маленький, слабенький ее огонек.
Улыбаюсь.
– Я реально могу подумать, что ты этого хочешь.
– Чего? Чтобы ты ушла?
– Да.
– Я боюсь, что не буду стоить всех твоих усилий, а их будет много. Ты еще не раз услышишь то, что слышала на приеме. Сто первая жертва, весь этот блуд...он повторится. Снова и снова. И...
Секунду молчу, а потом произношу то, о чем уже очень долго думаю сама.
– А я стою твоих усилий?
– Ты?
– После того, что сделала?
Он мягко усмехается и чуть мотает головой.
– Ты никого не предала и…
– Ой ли.
– Кать…
– Да, ты поступил очень плохо. Я не буду скрывать, что… это отвратительно и низко. Мерзко. Гадко…
– Я понял.
Снова улыбаюсь. Чуть толкаю его в плечи, чтобы он вернулся на диван, а потом, не игнорируя тихое рычание Люмоса, забираюсь ему на колени.
Все. Глаза в глаза.
– Гав!
Люм недовольно фырчит, пытается залезть между нами, но Кир его слабо отталкивает.
– Нельзя.
Я улыбаюсь чуть шире и киваю.
– Да, малыш. Нельзя. Сегодня он мой…
– Кать…
– Ты поступил отвратительно, но ты сожалеешь об этом. Я вижу.
– Ты меня не слушала…
– Может быть, зато я наблюдала. Девочки мне кое-что о тебе рассказали… и Дана, Женя…
– Они мои подруги и…
– И это тоже о тебе очень многое говорит. Такие, как они, не стали бы дружить с мразью.
– Мило. Я им передам.
Его руки чуть сильнее сжимают мои бедра, а я нагло усмехаюсь и перехватываю его ладони вдруг. Прижимаю их к дивану. Да, глупо – он сможет вырваться в любое мгновение! Но Кирилл смотрит на меня, как на мечту. С широко распахнутыми глазами. И не смеет. Потому что с мечтой так нельзя – слишком много «сметь». Ей нужно только разрешать делать то, что она хочет.
Приближаюсь и шепчу ему в губы.
– Я тоже поступала отвратительно. Мы здесь оба с тобой не ангелы. Просто дело в позиции.
– В… позиции?
– Да. В твоей позиции стоял кто-то другой. В моей я сама. Так скажи мне, Кирилл Юрьевич. Что хуже? Предавать и спорить на кого-то… или на себя?
Он молчит. Только кадык дергается вверх и плавно опускается – а я усмехаюсь и снова упираюсь ему лбом в линию челюсти.
– Я видела людей, которые спорят на человека без сожаления и без совести. Я их слишком хорошо изучила, и, знаешь? Мне кажется, что они в какой-то момент даже получали удовольствие. Так бывает. Когда совесть атрофируется напрочь…
Поднимаю глаза и снова смотрю на него.
– Ты говоришь, что ты Дьявол. Что ты зло. Что от тебя нужно бежать, но… почему тогда я не вижу в тебе того же? Что в них было? В тебе этого вообще нет. А вот стыд и сожаления, печаль… у тебя бывает такой печальный взгляд, будто ты знаешь, что такое все горести этого мира… будто они живут внутри твоего сердца каждый день. И ты так стараешься… пытаешься исправить все, помогаешь кому-то… даже мне! Ты так помог мне… Там… на Патриках… я не знаю, что хотела сделать. Может быть, мне даже было плевать, если что-то действительно сделаю. Или что-то со мной произойдет. Или…
– Замолчи.
– Но это правда. Ты вытянул меня, Кирилл. Ты слушал мою тупую историю…
– Она не тупая.
– Тупая, если так подумать. Я ведь сама себя загнала в ловушку, мы оба это знаем.
– Ты любила его и…
– Не хочу о нем говорить. Ни о чем не хочу говорить и ничего не хочу анализировать. Я устала.
– Кать…
– Молчи. Я здесь. Я услышала твою историю, и на сегодня хватит.
– Это еще не все…
Я тихо усмехаюсь, прикрыв глаза, а потом тянусь к его губам и еле слышно парирую.
– На сегодня достаточно трепотни. Я здесь. И никуда не собираюсь уходить…
16. «Софиты жгут»
Катя
В глаза светит обжигающие лучи софитов, которые жгут. Пусть не до реально заметных, уродливых волдырей, но это только снаружи. Внутри у меня все в бурлящий пупырышек, как будто кто-то упаковал органы в специальную бумагу. Ее еще лопать прикольно, антистресс такой. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Смешно.
Только это не та смешная пленка, нет. Каждое прикосновение болит...
Я когда-то безумно любила этот свет, честно. Мне кажется, с самого детства, и раньше я не совсем понимала, почему меня так жестко тащило в сторону сцены. Талант? Это еще не гарант того, что ты свяжешь свою жизнь с каким-то ремеслом. Даже если талант действительно есть, а у меня он есть. Меня спокойно могло потянуть в другие дали – рисование, например? Согласитесь, чем не даль. Привлекательная. Я хотела бы уметь рисовать. Мне кажется, это завораживает, но… я рисую откровенно гадко, а пою – великолепно. Вполне возможно, к сожалению.
Я о своем ремесле, поглотившем меня с головой, раньше так никогда не думала. Я его любила, я считала его даром, ведь...Так мама сказала…
И вот где кроется это. Причина, по которой моей мечтой всегда была и будет сцена: маленькая зарисовка из детства, после которой все было уже решено.
Мне, наверно, лет пять. Мама отвела меня в музыкальную школу, заметив этот самый талант. Она хотела развивать его, и она мной очень гордилась, а через полгода… я была такой мелкой, что многое не помню, но тот вечер прочно врезался в память. Иногда светом и теплом, может быть, даже жаром. А иногда… стеклом собственной тоски и боли.
Через полгода после начала занятий у нас был какой-то глупый, детский концерт. Мне дали мою первую сольную партию, и я помню, что вообще не волновалась. Все казалось естественным и очень правильным, а потом, спев все с, разумеется, ошибками, я немного потускнела. Сама поняла, что налажала, и жестко себя корила за это, ведь отнеслась несерьезно.
А я отнеслась! Очень несерьезно.
Но возле сцены меня встречала моя мамочка. Она взяла камеру у соседей, снимала меня, а когда я подошла, она плакала. Все шептала мне, обнимая крепко-крепко, что я – ее чудо, и как же сильно она мной гордится…
Господи…
Сейчас меня пронзает насквозь, ведь я впервые выхожу на сцену так, словно иду на каторгу. И впервые, когда думаю о маме, изо всех сил пытаюсь отгородиться от ее светлого образа в моей глупой голове.
Потому что не хочу! Только не сейчас и не здесь! Не марать ее память… этой грязью.
Мам, если ты меня сейчас видишь с неба… пожалуйста, отвернись.
– Давай пой уже! Сучка!
На сцену летит что-то тяжелое и стеклянное. Оно разбивается поодаль от меня, но на достаточном расстоянии, чтобы меня напугать – и я пугаюсь.
Черт возьми, я безумно напугана и не знаю, что мне делать. Не знаю! Все плохо. Все резко стало очень-очень плохо… и никакой там экспоненты не было. Рухнуло просто.
И неоткуда ждать помощи. Он тоже не придет. Я не жду и не надеюсь.
Дьявол меня больше не спасет – Дьявол во мне разочаровался.
Из-за меня…
Как неожиданно, да? Когда ты жалеешь, что Дьявол тебя не спасет...
Три (или четыре? Может быть, даже пять) дня назад
Иногда мне бывает сложно привыкнуть к тому, как он медленно касается меня. Как плавно раздевает, как долго смотрит, и что не спешит!
Он никогда не спешит…
Я тихо усмехаюсь про себя. Невольно вспоминается ночь, когда, по словам Кирилла, именно так и должны были начаться… наши отношения.
Поцелуями мы не ограничились. Разумеется. Они быстро перешли на новый уровень, а я себя сдерживать не люблю. Смысла в этом больше не было все равно – мы уже переспали, что мне? Честь свою беречь? Для чего? Непонятно.
Я быстро расстегнула рубашку, так же быстро стянула с него футболку, а потом сразу же полезла в штаны, на что получила… вы не поверите, наверно.
Смешок.
Короткий. Но бесячий.
Резко отстранившись и заглянув ему в глаза, прошипела:
– Сейчас не время смеяться, хорошо?
– Ух, – парировал он, – Какая властная.
– Надеюсь, ты не начнешь строить из себя непонятного кого?
– Не начну.
Однако руки мои все равно остались в плену его пальцев. Дернув головой, я поинтересовалась:
– Держать меня тогда необязательно.
А Кирилл вдруг неожиданно прищурился:
– Ты снова стесняешься?
– Что?
– На крыше. Ты сказала, что стесняешься. Опять? Приступ «построй-из-себя-непонятно-кого»?
Я задумалась. Стеснялась ли я его в тот момент? Если честно, немного да. Мы занимались сексом в темноте. В основном. Он меня пока не видел, и да, это давило. Но… стало меньше. Отрезало добрую половину этим непростым разговором.
– Ну… немного осталось. А что?
– Ты поэтому так спешишь?
Вот тут я словила уже реальный шок. Медленно отстранившись, тупо хлопала глазами, а потом с губ сорвалось, наверно, глуповатое, но какое есть, признание:
– Я… по-другому не умею.
Кирилл вскинул брови, из-за чего мне тут же стало не по себе.
– Чего?!
– Я хочу целовать тебя. Смотреть на тебя…
– Зачем? – растерянно.
– Зачем?
Он тоже потерялся. Я медленно отстранилась, продолжая пристально за ним смотреть, а потом получила удар. Неприятный. Кирилл начал ржать. И нет кокетливо и хрипло, как принято. Он ржал в голос. Сволочь такая.
По спине поползли гадкие, отвратительные мурашки. А в глазах встали слезы. Не было сил даже взвиться! Ударить его! Прошипеть что-то гадкое! Я просто сидела и смотрела на него, покрываясь липкой испариной.
Когда Кирилл закончился свою экзекуцию, он посмотрел на меня и тихо цыкнул:
– Господи, куда полез твой придурок?
Тишина. Он слегка коснулся моей щеки, а в следующее мгновение резко подхватил на руки и понес куда-то вглубь квартиры.
Я хрипло прошептала:
– Что ты творишь, пусти…
Сопротивления были слабыми. Мне стало слишком обидно, чтобы оно было активным. А Кирилл приблизился и прошептал на ушко:
– Учить тебя надо, как получать настоящее удовольствие.
Таков был вердикт, и он остается таковым до сих пор. Кирилл исправно учит меня… своему удовольствию. Прямо как сейчас.
Еще пять минут назад я попыталась сбежать из его постели. Уже утро, надо в душ и за работу – сейчас я описываю его личную коллекцию старых изданий на втором этаже в библиотеке. Он хочет передать их Фонду Даны, но… уроки тоже пропускать нельзя.
Особенно с утра.
Хотя… он и вечерние любит. И дневные. Кажется, он вообще слишком любит… обучаться и обучать. Так сказать.
Я тихо усмехаюсь, который перерастает в тихий, сбитый стон.
Вот так это и происходит – всегда. Никакие шуточки про строгого босса тоже не помогли. Он вернул мне свою. Кажется, что-то о том, как отлично он умеет договариваться с плохими боссами.
Да я и не очень-то старалась. Избежать.
Похоже, я немного помешалась на нем.
А кто бы не помешался?
Кирилл в постели – это отдельный вид искусства, ведь каждое его движение – это и есть искусство. Я наблюдаю из-под опущенных ресниц, как медленно он ведет по моему телу губами, как он смотрит.
Боже…
От этого взгляда действительно можно сойти с ума. В нем густая тьма, похоть, дикое возбуждение, дикая страсть, дикое… помешательство. Гарантирую, только он умеет так смотреть… и так двигаться.
Как черная, грациозная пантера.
А ты вся уже в его власти – бежать тупо некуда! И пусть в животном мире жертва мечтает сбежать, в нашем, человеческом (или демоническом?) я не хочу. Ни за что на свете!
Кирилл обладает тем, что кто-то сходу назвал диким обаянием, харизмой, а я просто: магнетизмом.
Он завораживает.
Когда его губы доходят до низа живота, он плавно обхватывает мои бедра, а через мгновение касается кончиком языка клитора. Тот пульсирует дикой болью, и господи! Всего одно касание! Почти невесомое, так похожее на легкое дуновение воздуха, ты уже – все.
Я выгибаюсь в спине и издаю громкий стон. Голову ведет. Жар расходится по телу волнами, и я абсолютно ничего не соображаю. Скребусь ногтями о свои ладони, умоляю.
Еще.
Бедра непроизвольно двигаются ближе. Еще ближе. Еще. Я кусаю губу до крови, и, кажется, готова взорваться! Просто взорваться! От этой пытки…
– Господи!
Но тут Бога нет, и мы оба это знаем. Кирилл тихо усмехается, а я страшусь, что это означает одно: пытка. Он будет истязать меня, мучить, не давать то, что так отчаянно желает мое тело и, наверно, все мое существо, но нет.
Я уже поняла. Три недели проведя в его постели. Безвылазно. Три недели! Которые я почти что прожила с ним – хотя какой «почти что»?! Очень смело и кокетливо. Я приезжала домой, исключительно чтобы сменить одежду! И то. Уже неделю не делаю даже этого, потому что мы ездили в магазин, где он купил мне другую, – Кирилл из тех мужчин, которых невозможно прогнозировать. Он непредсказуемый, как ураган.
Возможно, он и есть ураган.
Мой гребаный Дьявол…
Резко подавшись вперед, Кирилл впивается в изнывающую плоть губами и резко наращивает скорость языка. Он делает это так точно, так метко, что уже через минуту я ору до боли в связках. Меня трусит. Буквально! А на глазах слезы…
Я слышу его тихий смех отдаленно. В голове вата. Вес его тела не смущает – тянет. Он ложится сверху, чуть приподнимает мою ногу, и горячее дыхание разбивается о кожу вместе с наглым шепотом:
– С добрым утром. Катерина…
***
Это так похоже на обычную жизнь.
Мы завтракаем вместе. Я в его рубашке, волосы небрежно завязаны в хвост. Смеемся. Над какой-то абсолютной глупостью! И хоть Кирилл просил не подкармливать Люмоса, я втихую даю ему немного ежевики под столом. Прочитала в интернете, им можно. Только чуть-чуть.
– Ты опять это делаешь, – не поднимая глаз, ворчит он.
Улыбаюсь, а сама заглядываю под стол, где на моих коленях покоится огромная, мохнатая башка с ярко-голубыми глазищами.
Мой друг.
Теперь, кстати, он тоже мой. Ходит за мной хвостиком, если я остаюсь одна. Если есть Кирилл, то Люмос теряется – забавно, кстати. За кем идти?! Куда бежать?! И сразу видно, что мне снова не соврали. По собаке это читается.
Кирилл никого не водит к себе. Я первая.
– Извини, – шепчу тихо, почесывая между больших ушей, – Немного можно, я прочитала. И мне же надо его околдовать.
– Ты его уже околдовала.
Поднимаю глаза. Кирилл отложил в сторону свой планшет и теперь смотрит на меня. С огнем и безумие.
Опять побежали мурашки…
– Я постараюсь приехать побыстрее.
– Верю, – издаю смешок.
Он улыбается шире. Огонь горит сильнее. А потом звучит тихое признание:
– Не хочу уезжать…
Я кладу руку на его и чуть ее сжимаю.
– Я буду здесь, когда ты вернешься…
Сейчас
К сожалению, это была неправда. Я соврала. Невольно, но соврала, и, возможно, даже за такую глупую ложь, меня и постигла эта кара.
Нет, точно за нее.
Я никогда не узнаю, что было бы, останься я тогда в его квартире. Займись я делами, а не непонятно, сука, чем! Зачем?! Зачем же ты это сделала...
Глупо...так глупо...и больно. Прямо там. Под ребрами...
Пузыри лопаются – жжет.
Хочется поднять ладонь и закрыться от обжигающего света софитов, но руки прилипли к телу. Они держат неприлично короткую юбку, которую даже юбкой назвать тяжело – это просто гребаный пояс!
По ягодицам проходится холодный ветер. Скорее всего, кондиционеры.
Глупо в такой момент думать об этом. Я знаю. Но я думаю. О чем угодно, лишь бы не про маму, которая, надеюсь, отвернулась и не смотрит на меня сейчас.
И потом не будет.
Сцена – еще не конец. Я крупно вляпалась, и мне хочется рыдать. Единственное, что заставляет меня держать – это необходимость в обороне.
Не имею права!
Просто не могу… не прощу себя, если хотя бы одна слезинка упадет с моих глаз. Ни за что. Никогда. Может быть, после этого выступления, я вообще покончу с собой. Как-нибудь. В гримерке заметила острый угол – и лучше так подохнуть, чем все то, что мне предстоит…
Судя по обещаниям, многое.
Нет, не думай об этом…
Как я жалею. Я безумно жалею, что зашла в его кабинет тем прекрасным утром. Что нашла то… что не должна была находить. А потом все так завертелось…
Я понять не успела, как причудливый замок из пушистых облачков прямо над Городом-Героем… рухнул.
И я в аду.
Я в аду! Там, где не спрятаться. Откуда не сбежать. И помощи тоже ждать не приходится… потому что это совсем другой ад. Здесь воздух липкий, здесь изнутри тебя жжет, и здесь бесконечно больно, но главное другое. Тут правит абсолютной другой Дьявол, и ни намека на Воланда. Только правда. Вот какой он на самом деле...жестокий.
– Катя, ты начинаешь меня раздражать, – звучит тихий голос-предупреждение, – Поверь. Тебе лучше этого не делать. Я решаю, как закончится сегодняшняя ночь. Будешь ты ходить, сможешь ли говорить… все это в моих руках. Ты – моя собственность!
Он резко переходит на крик, а я не удержала самоконтроль – втягиваю голову в плечи и, кажется, не могу дышать. Тупые слезы катятся из глаз, как гребаные, сорванные краны! Уродство! Но я не могу остановить их. Физически.
Твою мать...
Да… все так меняется, не успеешь даже глазом моргнуть и вот. Спустившись со сцены, я не встречу там маму, которая будет плакать от распирающей ее гордости и любви. Мне никто не скажет, что я чудо. Никто не даст понять, будто я что-то значу.
Там только мразь. И я его собственность…
Интересно, если бы Кирилл услышал эту историю, он все еще считал бы себя всеобъемлющим злом? И что с этим миром не так, если кому-то хочется оказаться не в сияющей зале столпов общества, а… во тьме рядом с Дьяволом?..
– Сука! Пой! – оглушающий крик, от которого я снова вздрагиваю, – Пой, или я тебе нос сломаю! Тварь!
Ну вот и все. Пожалуй, все.
Может быть, так это и должно было зафиналиться…
У меня нет другого выбора. Я действительно марионетка и буквально чувствую, как к рукам привязаны тонкие лески, а сверху за них дергает кукловод.
И все кажется бредом. И все кажется пустым…
