Текст книги "Погребённый (ЛП)"
Автор книги: Ариэль Н. Андерсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
ГЛАВА 30
Мидас зашевелился ещё до рассвета.
В пещере было тихо. Жутко тихо. Привычный ритм дыхания Элоуэн был на месте, но под ним пульсировала перемена в воздухе, нечто, что мог ощутить только он. Оно покалывало вдоль его чешуи, как статика, древние инстинкты пробуждались в костном мозге.
Он медленно поднял голову с того места, где обвился вокруг краёв гнезда, стараясь не разбудить её. Теперь Элоуэн спала беспокойно. Вес их нерождённого ребёнка тяжело лежал у неё в животе, и с каждым днём её дискомфорт становился сильнее. Мидас замечал, как она морщится, когда поворачивается, как дыхание перехватывает у неё на середине фразы, и как она почти не притрагивается к еде, кроме тех случаев, когда он суетится и кормит её сам.
Мидас потянулся к ней носом, осторожно прижимаясь к её обнажённому плечу. Её кожа была горячей. Роды Элоуэн были близко. Хотя она вынашивала ребёнка меньше половины срока человеческой беременности, её тело уже готовилось к рождению.
Он поднялся в тишине, быстро и с напряжением превращаясь в свою двуногую форму – всё ещё покрытую чешуёй, всё ещё крылатую, всё ещё не совсем человеческую, но достаточно маленькую, чтобы двигаться по узким альковам пещеры, не сбивая хвостом сушёные травы и кости, выложенные вдоль стен. Тело болело от смены облика, но он терпел. Ради неё.
Нужно было нагреть воду. Самые гладкие речные камни, которые он собрал раньше, были положены в огонь, чтобы согреть купель. Одеяла развернул и разложил вокруг гнезда, встряхнул, взбил и наполнил ароматом её цветов. Недоваренную похлёбку снова оживил кусочком сушёного мяса и дикой зеленью, которую он собрал, на случай если после она сможет это удержать.
И всё же… ему не казалось, что он сделал достаточно. Не тогда, когда она носила в своей утробе нечто столь драгоценное, и когда неизвестность быстро подбиралась к ним.
Мысли о родах часто тревожили его – он боялся, переживёт ли Элоуэн вообще рождение полудраконьего ребёнка, какую бы форму тот ни принял.
Его когтистые руки дрожали, когда он ставил баночки с мазями в пределах досягаемости от постели. Он хорошо знал эти травы теперь – Элоуэн научила его. Он знал, что облегчает боль, что замедляет кровотечение, что охлаждает жар. Он даст ей всё, что ей нужно. Он не потеряет её.
Мидас замер на краю огненного света, его золотые глаза метнулись к спящей Элоуэн. Хвост медленно и беспокойно хлестал за его спиной.
И тут её дыхание сбилось. Из горла вырвался всхлип, резкий и сырой. Мидас в одно мгновение оказался рядом.
– Элоуэн, – прошептал он хриплым голосом.
Она ахнула. Боль пришла огнём в позвоночнике. Её рука метнулась к животу, а глаза широко распахнулись, мокрые от слёз.
– Мидас, – выдохнула она сдавленным голосом. – Что-то происходит…
Волна боли ударила по ней, не похожая ни на что, что она чувствовала прежде. Её тело согнулось вперёд, содрогаясь от первой полноценной схватки. Мидас поймал девушку прежде, чем она могла завалиться вперёд, бережно удерживая в руках, которые вдруг показались слишком большими, слишком неуклюжими, слишком недостойными.
– Элоуэн. В безопасности. Дыши, – повторял он снова и снова, низко и мягко, в её волосы. Она вцепилась в него, стиснув зубы, а слёзы быстро покатились по её щекам.
– Мне страшно, – прошептала она.
– Нет страха. Я здесь, – поцеловал он её в лоб.
Она кивнула, всё её тело дрожало от чувств, боли и неуверенности.
А потом ночь поглотила их целиком, роды начались всерьёз, боль вздымалась и опадала, как волны в бурю, и Мидас, зверь огня и когтей, стал колыбелью нежности. Он стоял на коленях рядом с ней через каждый крик, каждый вдох, каждое дрожащее сжатие её пальцев вокруг его.
Боль становилась сильнее с каждой секундой, и Элоуэн начала кричать. Не тем хрупким криком, о котором она слышала в историях о родах, шёпотом рассказанных деревенскими повитухами, а животным воплем, вырванным из груди, пока её тело содрогалось, трещало и растягивалось так, как никогда не должно было, чтобы произвести на свет нечто, чего мир ещё не видел.
Её колени скользили по шкурам, пропитанным по̀том, руки хватались за что-нибудь твёрдое и находили лишь ребристый изгиб человеческого предплечья Мидаса. Она впилась пальцами так глубоко, что его кожа лопнула и кровь полосами легла на чешую. Он не дрогнул. Он позволил бы ей вырвать кости из его шкуры, если бы ей это было нужно.
Он вытирал ей лоб. Бормотал бессмысленные слова на драконьем языке. Рычал на тени, словно они осмеливались подойти ближе.
Но когда роды усилились, а её страдание заполнило его грудь, Мидасу стало почти невозможно удерживать для неё человеческий облик. Он вернулся к своей истинной форме почти против воли, едва сумев отодвинуться от неё на безопасное расстояние.
Бесполезный, – отчитал себя Мидас. Никчёмный!
Его когти прорезали глубокие борозды в полу там, где он вцепился в камень, чтобы оставаться неподвижным, чтобы она сама могла цепляться за него и царапать. Элоуэн снова закричала, и сквозь слёзы из её горла вырвались слова.
– Я не могу это сделать! – крикнула она.
Мидас издал низкий, гортанный звук. Беспомощный. Его хвост свивался и развивался рядом с ней, хлестал, как ударный кнут. Он хотел сменить облик, хотел держать её теми руками, которым она доверяла, но её агония прожигала связь между ними, как молния. Он не мог собраться достаточно, чтобы измениться.
– Я умираю, Мидас, – выдохнула она, снова сворачиваясь в себе. Её тело неудержимо тряслось. – Клянусь старыми богами, я умираю!
Он вздрогнул от горя в её голосе. Ударила новая схватка. Всё её тело свело. Она снова вцепилась в его чешую, обломанные ногти скребли, пока чешуи не осталось, и она схватилась за его чувствительную кожу.
Если боль была всем, что он мог дать ей сейчас, он предложит её. Он склонил голову так близко, что её кровь размазалась по его морде, а её крики эхом отдавались внутри клетки его черепа.
– Зачем ты сделал это со мной? – плакала она, но слова дрожали. – Больно… я не могу! Я недостаточно сильная.
Её голос сорвался на последнем слове, поглощённый новой волной давления глубоко внутри неё. Она снова согнулась вперёд, завывая, как раненое существо, и Мидас взревел вместе с ней, не в силах сделать ничего, кроме как остаться.
Роды продолжались. Время потеряло смысл.
Он не знал, как помочь, но понимал, что ей больно.
И ничего не мог сделать, кроме как смотреть.
Кровь покрывала её бёдра. Волосы липли к лицу. Губы высохли и потрескались от частого дыхания. Каждый раз, когда она пыталась отдохнуть, очередная волна боли обрушивалась на неё, оставляя дрожащей и промокшей от страха.
Мидас ни на сантиметр не отодвинулся от неё.
– Ты меня сломаешь, – однажды прошептала она между схватками, пустым голосом. – Этот ребёнок разорвёт меня надвое. Я не выживу, Мидас.
Её мужество дрогнуло, и он это чувствовал. Когда её тело было готово тужиться, она собралась, прежде чем попытаться изо всех сил.
Крик, который вырвался из неё, разорвал что-то внутри него.
Кровь, жар и жидкость пролились на камень. Её бёдра яростно дрожали, и Мидас слегка приподнялся, охваченный паникой.
Но потом…
Звук. Пронзительный, влажный плач наполнил пещеру.
Элоуэн откинулась назад, дрожащая, бледная, едва в сознании, но живая.
Под ней, между её ног, лежал ребёнок. Их ребёнок.
Мидас замер. Воздух вокруг него застыл. Голова Элоуэн бессильно склонилась набок, глаза приоткрылись ровно настолько, чтобы найти ребёнка. Она всхлипнула и потянулась к своему новорождённому сыну руками, которые дрожали так сильно, что она не могла его поднять.
Мидас наконец двинулся.
Он осторожно подтолкнул ребёнка вперёд мордой, направляя его к груди Элоуэн. Она обвилась вокруг мальчика последними остатками сил.
– Я справилась, – прошептала она, оглушённая.
А потом новая волна боли ударила по ней так сильно, что она едва не выпустила ребёнка. Мидас, конечно, был рядом. Он поймал извивающегося, скользкого новорождённого хвостом, удерживая его у её груди.
Мидас опустил голову, чтобы осмотреть тело Элоуэн, понять, что ещё могло причинять ей боль. Её снова свело, и тогда Мидас увидел это – ещё один ребёнок показывался между её ног, пробиваясь в мир.
Её тело дрожало от истощения, кровь собиралась под ней. Мидас издал низкий, отчаянный звук, его когти вонзились в камень под ними. Он отдал бы ей свой огонь, своё сердце, что угодно, лишь бы забрать её боль, пока она приносила в мир ещё одного младенца.
Второй ребёнок вышел внезапным рывком, конечности безвольно обмякли, но он дышал. Элоуэн обмякла, её глаза закрылись на пугающее мгновение, прежде чем грудь снова поднялась.
Он помог поднять ребёнка ей на руки так же, как и первого, и только когда дыхание Элоуэн выровнялось, наклонил голову вперёд, чтобы осмотреть новорождённых. Оба мальчики. Оба крепко дышали, оба были тёплыми от огня в сердцах, Мидас чувствовал это так же легко, как чувствовал собственный.
Он принюхался, затем открыл пасть и провёл языком по коже первенца, очищая его от последа точными, осторожными движениями. Это было скорее инстинктом, чем мыслью. Второй ребёнок получил то же. Он вылизал их дочиста, прижался мордой к их влажным головкам, вдыхая их запах так, будто тот мог выжечься клеймом на его душе.
Они были крошечными. Хрупкими. И всё же несомненно отмеченными им. Их глаза сияли тем же расплавленным золотом, что горело в его собственных.
Он издал низкий, вибрирующий звук в груди. Что-то защитное. Что-то гордое. Элоуэн слабо пошевелилась, её глаза трепетно открылись. Он повернулся к ней.
Она была бледной, пропитанной по̀том, волосы спутались у щёк, но она была жива. Он свернулся рядом с ней, осторожно, чтобы не потревожить исполосованные кровью одеяла, и бережно прижался мордой к её плечу.
– Я… я в порядке, – прошептала она, хотя её голос был едва громче шёпота. Её пальцы нашли край его лица, поглаживая там тёплую чешую.
Близнецы зашевелились в изгибе её руки. Она посмотрела на них – двух крошечных мальчиков, розовых и раскрасневшихся, каждый из которых носил отметину своего отца в глазах.
Мидас издал низкий звук и защитно обвил крыльями всех троих. Он опустил голову, пока она не легла рядом с её головой, его золотые глаза были мягкими и широко раскрытыми от благоговения.
Вместе они дышали в тишине. В этот миг за пределами пещеры не существовало мира. Только женщина, дракон и двое новорождённых мальчиков, скреплённые огнём и любовью. Их пещера, их дом, когда-то гробница тишины и одиночества, ожила звуком и запахом семьи, наследия и гордости.
Огонь тихо потрескивал, отбрасывая мягкое сияние на изгиб внутренней части пещеры. Снаружи влажная, холодная буря шептала о камень, но внутри всё было тёплым.
Мидас лежал, свернувшись вдоль внешнего края их логова, его массивное тело покоилось, хотя глаза не были закрыты.
Они были на них.
Элоуэн сидела на груде выстланных мехом одеял, спиной опираясь на кучу мягких шкур, поджав под себя ноги. Один из близнецов, тот, что был нетерпеливее, устроился у её груди, его крошечные кулачки крепко сжались возле лица, рот прижался к её груди.
Мидас подолгу не двигался, а дыхание его было медленным и глубоким, будто он боялся, что даже слишком громкий выдох может нарушить этот миг.
Элоуэн тихо и нежно что-то прошептала, разглаживая тёмные волосы младенца. Её одежда была разорвана и испачкана во время родов, поэтому она сняла её полностью, но, казалось, её это не смущало. Естественная, довольная и полностью сосредоточенная на своих сыновьях.
Мидас видел всю неприкрытую жестокость родов, огонь её боли. Он видел кровь, дрожь и силу, способную соперничать с горами. Но этот тихий акт кормления, дарования не только защиты, но и пищи, был чем-то совсем иным. Это было прекрасно.
Он подвинулся ближе, ровно настолько, чтобы лучше видеть, не смея касаться или вмешиваться. Его крыло загнулось внутрь, барьер между ними и остальным миром.
Элоуэн заметила, что он смотрит.
– Ты можешь подойти ближе, – сказала она, похлопав по гнезду рядом с собой.
Мидас помедлил, затем двинулся с медленной грацией, опуская голову рядом с ней. Он не говорил, но положил морду достаточно близко, чтобы чувствовать тепло её кожи и ровное сердцебиение своего сына. Когда первый закончил есть, она осторожно поменяла его местами со вторым у себя на коленях, чтобы покормить и его тоже.
Элоуэн гладила спинку младенца, мягко покачиваясь.
– Я никогда не думала, что буду делать это в пещере. С драконом, – он издал тихий звук глубоко в горле. Не оскорблённый. Задумчивый. – Но ты ведь не просто дракон, да? – быстро добавила она, взглянув на него. – Ты… ты их отец.
Он моргнул, медленно и тяжело. Его глаза снова опустились к её груди, к её телу, такому маленькому, такому человеческому, и всё же она делала то, чего не смогла бы сделать никакая его магия. Она кормила их. Она вырастила их. Она родила их с животной грацией и красотой, свидетелем которых он чувствовал себя недостойным быть.
Он смотрел, как двигаются её пальцы. Как она перекладывает вес младенца. Как её большой палец успокаивает складку на его лбу. Он изучал всё.
Он никогда не видел ничего столь хрупкого и столь могущественного.
Когда оба мальчика закончили кормиться, Элоуэн прижала их обоих к плечам, мягко покачивая. Младенцы синхронно издали довольные вздохи, глаза начали закрываться.
Она посмотрела на Мидаса с усталой победой.
Дракон потянулся вперёд, медленно, осторожно, и легко положил кончик одного когтя рядом со стопой одного из новорождённых, словно измеряя размер собственных детей.
– Они будут сильными, – мягко сказал он на языке, которого его пара не понимала, но Элоуэн улыбнулась и кивнула, словно поняла.
Хотя он не мог кормить грудью, или баюкать, или напевать колыбельные так, как это делала она, в это тихое мгновение Мидас поклялся научиться всему остальному, что ей понадобится.
Потому что она дала их детям жизнь, а он даст им всё остальное.
ГЛАВА 31
После родов мир превратился в дымку боли и мягкого дыхания. Блаженство от появления новорождённых детей схлынуло, и Элоуэн стала уставшей, слабой и раздражённой.
Она проваливалась в сон и снова выплывала из него, её тело было слишком разбито, чтобы отдыхать, и слишком истощено, чтобы проснуться. Каждый сантиметр её казался разорванным. Утроба ныла пустотой там, где прежде была полна огня и жизни. Бёдра неудержимо дрожали. Грудь горела, пока два маленьких рта сосали, требуя сил, которых у неё больше не было.
И всё же она терпела. Близнецы были укутаны у её кожи, тёплые и хрупкие. Она держала по одному у каждой груди, баюкала их руками, которые едва слушались.
Губы пересохли. Глаза покрылись коркой. Одеяла влажно липли к коже, всё ещё пропитанные кровью, по̀том и странной жидкостью, что изливалась из неё в долгие часы родов. Она тихо захныкала, когда судорога прокатилась по нижней части живота, последствия родов всё ещё сотрясали её отголосками боли.
Коготь, нежный, как дыхание, подтолкнул её плечо. Мидас наконец вернул себе достаточно контроля, чтобы снова принять человеческий облик. Он поднёс миску с прохладной водой к её губам и поддержал её шею хвостом, пока она пила. Его прикосновение было осторожным. Она едва могла глотать, горло саднило, но девушка старалась. Он уговаривал её мягкими звуками, убирая пряди волос с её виска, вытирая пот со лба уголком ткани, которую она узнала из его сокровищ.
Когда она закашлялась, он замер. Подождал. Дышал вместе с ней, а затем поднёс к её губам другую миску.
– Ешь, – прошептал он голосом, треснувшим и гортанным от долгого молчания. – Пожалуйста.
Бульон коснулся её губ через край миски. Солёный, насыщенный и тёплый на языке. Хотя каждый глоток казался горой, она знала: чтобы питать сыновей, она должна сначала напитать себя. Когда девушка обмякла вперёд, слишком слабая, чтобы сидеть, Мидас поймал её. Его крыло защитно опустилось за её спиной, грудь выгнулась внутрь, как щит.
Элоуэн казалось, что она, возможно, провалилась в лёгкий сон, когда ощутила, как тёплая ткань касается её дрожащей, липкой от пота кожи.
Медленно, безмолвно Мидас очищал засохшую кровь и послед с её бёдер, икр, с воспалённого изгиба бедра. Он работал бережно, будто боялся, что она может разбиться под его руками. Его хвост двигался за спиной медленными, успокаивающими дугами, безмолвная колыбельная, предназначенная только для неё.
Она один раз поморщилась, тело было болезненно чувствительным, и Мидас тут же замер.
– Прости, что тебе больно, – прошептал он. Истина. Скорбь.
Она не ответила, слишком измученная, чтобы сложить слова. Вместо этого прислонилась к нему, позволяя его теплу баюкать себя, пока её дети ели.
Он вдохнул её запах – кровь, молоко и жизнь – и закрыл глаза. Она дала ему всё. И что он мог предложить взамен? Золото? Драгоценные камни? Нет. Она заслуживала большего.
Она заслуживала поклонения.
Его руки, всё ещё слишком большие и когтистые, дрожали, когда гладили её спину. Он шептал драконьи слова ей в волосы. Древние вещи. Священные вещи.
– Ты… – сказал он низким и хриплым голосом, – моя…
Но не как сокровище. Не как приз. Как возлюбленная. Как драгоценная.
Близнецы тихо мяукнули между ними. Один икнул. Другой цеплялся за грудь Элоуэн маленькими пальцами.
Мидас посмотрел на них, и на мгновение его зрение затуманилось жаром и влагой, которых он не мог распознать.
Огонь мягко потрескивал у каменных стен пещеры, отбрасывая длинные, мерцающие тени, которые плясали по сокровищам, укрытым глубоко в дальних углах. Элоуэн лежала, приподнявшись на толстой постели из одеял и тканых шкур, её тело всё ещё болело, но больше не дрожало. Мидас не отходил от неё. Даже сейчас он сидел рядом, неловко скрестив под собой ноги в своём гуманоидном облике, хвост мягко свернулся, крылья были сложены, как одеяло, за его спиной. Его рука зависла возле её бедра, не касаясь, но всегда рядом.
Между ними лежали мальчики, укутанные в мягкие ткани, сделанные из украденной рясы священника и потёртого гобелена, который Мидас давным-давно спрятал под золотом. Младенцы теперь были тихими, с полными животиками, их крошечные пальцы подрагивали во сне.
Они были похожи на неё. Но и на него тоже. У них был её рот, её нос, но глаза… эти золотые глаза были глазами Мидаса, вплоть до расплавленного кольца вокруг радужки.
Голос Элоуэн нарушил тишину, приглушённый и благоговейный:
– Им нужны имена.
Мидас повернулся к ней, едва заметно склонив голову.
– Имена, – он медленно моргнул. От этого её сердце потеплело. Он всё ещё говорил короткими предложениями, его язык неловко обвивался вокруг человеческих слов. Но смысл никогда не был неясен.
– Это наши чудеса, – сказала она. – Их имена будут вписаны в историю.
Мидас посмотрел на мальчиков, его взгляд был почти болезненно нежным.
– Ты выберешь.
– Я? – губы Элоуэн приоткрылись.
Он кивнул один раз.
– Ты выносила их. Привела их сюда. Давать имя потомству – честь, которую несут только матери-драконицы. Традицию мы сохраним.
Она посмотрела на первого мальчика. Он пошевелился во сне и издал крошечное ворчание.
– Кален, – прошептала она. – Это значит «свет».
Мидас медленно повторил слово, пробуя его глубоко в горле.
– Кален.
Его голос был полон одобрения. Она повернулась ко второму, меньшему из двоих. Он спал беззвучно, его рот был слегка приоткрыт.
– Аурик, – сказала она, на этот раз мягче. – Это значит «золотой». Подходит, думаю.
По лицу Мидаса скользнуло что-то яркое.
– Кален. Аурик.
Он повторил их имена так, словно это были древние заклинания. Его хвост обвился вокруг всех троих свободным, защитным кругом.
Элоуэн улыбнулась, даже сквозь болезненность, даже сквозь затихающую ломоту в конечностях.
– Кален и Аурик, – снова прошептала она, её глаза блестели невыплаканными слезами. – Наши мальчики.
Мидас наклонился ближе. Когтистой рукой, куда более нежной, чем она имела право быть, он провёл линию между её плечом и шеей – безмолвное выражение благоговения.
– Наши.
Он сказал это как клятву. Как молитву. Элоуэн дрожащим выдохом выпустила воздух, её взгляд метнулся между новорождёнными, её драконом и огнём.
ГЛАВА 32
Мидас никогда не боялся собственной силы.
Ни на войне. Ни в голоде. Ни когда ревел так громко, что снег осыпался с горных вершин, или ломал древний дуб ударом хвоста.
Но теперь древний, могучий зверь, каким он был, дрожал от звука дыхания своих сыновей.
Они были такими маленькими. Хрупкими и мягкими, с трепещущими сердцами и тонкими, как бумага, криками. Их ладошки были едва больше кончика его когтя, их кости лёгкими, как сухие листья. Когда они лежали у груди Элоуэн, прижимаясь к её теплу, они казались не больше лепестков.
Лепестков, которые он мог раздавить, сам того не желая.
Он держался у входа в пещеру. Смотрел. Ждал. Защищал. Но никогда не подходил достаточно близко, чтобы коснуться.
Однажды Элоуэн спросила его:
– Хочешь подержать их?
Он уставился на неё. В панике. Потом посмотрел на свои человекообразные руки. А если он уронит их? А если когти зацепят их кожу? А если его огонь, древний и глубокий, как магма, окажется слишком силён для их нежных тел?
И он покачал головой, хотя боль от этого решения каждый день давила на него.
Вместо этого он смотрел, как они спят, из теней. Смотрел, как один обхватывает крошечной ладошкой её палец. Смотрел, как другой шевелится и тихо гулит во сне. Элоуэн пела им таким мягким голосом, что это казалось молитвой. Когда она смотрела на Мидаса, то улыбалась.
– Тебе не нужно их бояться, – сказала она однажды ночью мягким голосом.
Но она не понимала. Он боялся не их. Он боялся себя.
– Ты их отец, Мидас, – настаивала она. – Я тебе доверяю. Ты не причинишь им вреда.
И всё же он пока не мог заставить себя рискнуть. Он вернулся в свой истинный облик, чтобы избежать разговора, и держался на расстоянии от них троих, пока она не уснула. Близнецы устроились между её рук, один лежал прямо под её подбородком, другой раскинулся морской звездой на её животе.
Мидас подкрался ближе, каждый шаг был медленным и осознанным. Он плотно сложил крылья. Поджал под себя когти. Опустил голову на прохладный каменный пол.
Теперь он был достаточно близко, чтобы слышать их дыхание, два мягких ритма, бьющихся в унисон. Он смотрел, как поднимаются и опускаются их груди. Смотрел, как они дёргают ножками во сне. Один тихо фыркнул и издал звук, которого он никогда прежде не слышал, – смех.
Что-то сжало его грудь. Он опустил морду ровно настолько, чтобы почувствовать лёгкое тепло их маленьких тел.
А потом крошечная рука беспорядочно потянулась и мягко шлёпнулась между его ноздрями. Мидас замер. Его сын даже не открыл глаз, прежде чем сонно хихикнул и снова затих.
Элоуэн пошевелилась.
– Мидас? – сонно прошептала она. Он ответил ей рокотом, достаточно тихим, чтобы она лишь знала, что он рядом.
Она тут же снова затихла во сне, и это согрело его сердце. Она доверяла ему их детей настолько, что могла так легко уснуть, зная, что он так близко.
Он пролежал так всю оставшуюся ночь, положив голову рядом со своими величайшими сокровищами и узнавая, что значит быть сильным так, как предназначено не для мира, а для его семьи.
Элоуэн сидела на меховом одеяле, прижимая к груди два свёртка. Один зашевелился, крошечная ладошка раскрылась в беззвучном зевке, прежде чем снова сжаться. Другой причмокнул губами во сне, и капля слюны собралась на плече Элоуэн.
Мидас стоял в нескольких шагах. Он принял человеческий облик, и смена формы оставила его тело дрожащим от напряжения. Он ничего не говорил. Только смотрел, широко распахнув расплавленные глаза, прикованные к его совершенным сыновьям.
Элоуэн подняла руку и убрала прядь волос со лба, её тело всё ещё было истощено родами, но в свете огня она сияла.
– Подойди сюда, – мягко сказала она. – Тебе нужно подержать их, сердце моё. Подойди, обними то, что мы создали вместе.
Мидас сначала не двинулся.
– А если я причиню им боль? – прошептал он болезненно, словно это уже случилось.
– Нет, – пробормотала Элоуэн. – Ты никогда не смог бы.
С мучительной осторожностью она подняла большего из близнецов – Калена – и протянула его на руках. Мидас приблизился так, как входят в храм, каждый шаг был тяжёл от благоговения. Он опустился перед ней на колени, взгляд метался между уверенными руками Элоуэн и крошечным существом, которое она держала.
Кален зашевелился, когда его передавали, его маленький лоб нахмурился, губы сжались в протесте. Мидас принял его дрожащими руками, пальцы защитно обхватили спину и голову сына. Тепло тела мальчика потрясло его. Сердцебиение – ещё сильнее.
Такой хрупкий. Такой настоящий.
Мидас склонил голову над маленькой фигуркой и глубоко вдохнул. Кален пах молоком своей матери, теплом, чем-то древним и почти забытым.
Элоуэн наблюдала из гнезда со вторым мальчиком на руках, тихо смотрела и заставляла своё лицо оставаться спокойным ради него. Мидас поцеловал Калена в макушку, когда она следом передала ему Аурика.
Этот сразу зашевелился в руках отца, издав писклявый всхлип. Мидас выпустил дрожащий выдох и прижал обоих близнецов к груди, по одному на каждой руке, баюкая с осторожностью, достойной самых хрупких сокровищ в его сокровищнице.
Он долго стоял так на коленях. Тишина была густой от чувств. Она растянулась и мерцала вокруг них, как пряденое золото. Когда Мидас наконец поднял взгляд, слёзы полосами текли по его щекам.
– Они драконы, – прошептал он, благоговея. Он повернул голову к Элоуэн, словно видел её заново. – Ты дала их мне, – сказал он почти с неверием. – Ты дала мне будущее.
Элоуэн потянулась вперёд и прижалась лбом к его лбу, их сыновья были между ними.
– Ты первым дал мне дом.
Он кивнул один раз, яростно, словно это значило для него больше всего на свете.
Так и было.
Потребовались недели, прежде чем последствия родов наконец покинули тело Элоуэн. Она выглядела светлее, сил у неё стало больше, чем прежде, но она всё ещё уставала. Так сильно уставала. Сыновья занимали всё её внимание и время.
Мидас изо всех сил заботился о ней, пока её тело восстанавливалось. На это ушли недели, но теперь по мягкому выдоху сна он понимал, что настоящий отдых наконец забрал её.
Ей нужен был сон. Она заслуживала сна. И этим утром она наконец обрела его, и он не станет тем, кто отнимет это у неё.
Близнецы уже зашевелились, ёрзая в плетёной корзине у очага, их тихие крики только начинали подниматься.
Мидас двигался тихо. Он быстро научился баюкать их в своих человеческих руках, хотя неловкость ещё оставалась в его суставах и пальцах. Когти следовали за ним и в этом облике, и страх перед их остротой преследовал его хватку, заставляя быть чрезмерно осторожным.
Он собрал мальчиков у своей груди и босиком прошёл по гладкому камню пещеры к небольшой медной купели, которой Элоуэн пользовалась для мытья. Он наполнил её раньше, принеся воду из реки и согрев её камнями, нагретыми собственным дыханием.
Он осторожно опустил их в мелкую воду. Мальчики задвигали ножками, один с готовностью шлёпнул по воде, подняв брызги.
Мидас вздрогнул. Но они рассмеялись. Этот звук был музыкой. Тем, чего он никак не ожидал услышать так скоро после их рождения. Он тихо усмехнулся себе под нос, уши дёрнулись, когда он потянулся за мочалкой.
– Вы громкие, – пробормотал он им на драконьем языке, голос был низким и густым, как гравий. – Громче грома.
Один из них икнул и забулькал в ответ, словно понял его.
– Да, ты, – поддразнил он.
Он работал медленно, осторожно протирая складочки их крошечных конечностей, моя за ушами так, как всегда делала Элоуэн. Он шептал бессмыслицу на языке драконов, нанизывая старые сказания, полузабытые легенды времён до падения.
– Жила когда-то драконица, что умела говорить с луной, – рассказывал он им, снова окуная ткань в воду. – Она пела серебряные песни, мягкие, как снег, в красоту ночи…
Он бережно ополоснул их, сложенной лодочкой ладонью поливая водой их животики. Один снова дёрнул ножкой, на этот раз ударив Мидаса по предплечью сильнее, чем тот ожидал, и от этого улыбка поползла по его лицу.
– Хорошо. Вы будете сильными, – ласково прорычал он. – Как ваша мать.
Элоуэн зашевелилась. С постели из мехов и мха, которую они делили, она моргнула навстречу утреннему свету, её глаза инстинктивно искали детей. Но картина, встретившая её, вместо этого заставила дыхание девушки замереть.
Там, у огня, сидел Мидас в человеческом облике – его длинные, растрёпанные волосы прядями падали на лицо, крылья свободно сворачивались за спиной. Он склонился над медной купелью, близнецы безопасно устроились у него на коленях, оба свежевымытые и моргающие на отца, пока он тихо говорил с ними на языке, которого она не понимала.
Впервые с рождения близнецов её тело почувствовало лёгкость. Сердце стало тихим. В этот миг она была не нужна – ни как целительница, ни как защитница, ни как мать, отчаянно пытающаяся опередить изнеможение.
Мидас держал мальчиков, и они были в безопасности.
– Думаю, лунная драконица была очень одинока, – пробормотал он близнецам, обхватывая ладонью затылок одной маленькой шеи. – Думаю, она пела, потому что чего-то ждала.
Мидас опустил голову, касаясь лбом их макушек. Дыхание застряло у него в горле, когда он прошептал:
– Я понимал эту скорбь. Но больше нет.
Элоуэн сидела, опершись на стену из мехов, с толстым одеялом, наброшенным на плечи, её глаза на мгновение трепетно закрылись, прежде чем снова распахнуться. Мидас принёс мальчиков к ней, когда обернулся и увидел, что она проснулась. Они устроились рядом с ней, запеленатые и довольные после кормления, их маленькие ладошки сжались в кулачки, похожие на бутоны цветочных лепестков.
Она всегда смотрела за ними. Всегда тянулась к ним, проверяла их тепло, разглаживала волосы, шептала мягкие заверения, даже когда они едва могли слышать.
Хотя он восхищался её преданностью, Мидаса тревожило, как быстро она забывала о себе. Как часто забывала поесть. Отдохнуть. Поэтому сегодня он принёс еду ей.
Жареные корнеплоды, смешанные с мягкой зеленью и мясом, которое он добыл накануне, тщательно разделанным на волокна и приготовленным так, как ей нравилось. Это было не идеально, он всё ещё не до конца понимал равновесие вкусов, но было тёплым. Он подал ей еду в резной деревянной миске, ожидая с немигающим терпением, пока она поднимет взгляд.
– Ешь, – мягко сказал он, до сих пор учась уверенно складывать слова на её языке.
– Спасибо, – Элоуэн сонно улыбнулась, но послушно взяла блюдо.
Мидас не сел далеко. Он нависал рядом, как тень, совсем близко, его глаза метались между ней и близнецами, пока она ела. Он расслабился только тогда, когда увидел, что она без колебаний сделала второй укус.
