Текст книги "Погребённый (ЛП)"

Автор книги: Ариэль Н. Андерсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

ГЛАВА 36

В пещере было тихо, если не считать дыхания огня и мягких, сдавленных звуков близнецов, плачущих во сне.

Элоуэн лежала между ними, одна рука защитно обвивала Калена, чья перевязанная голова покоилась у неё на груди. Его маленькое лицо было пятнистым, щёки мокрыми от соли и крови. Его близнец цеплялся за другой её бок так, словно больше не доверял миру.

После леса девушка почти не говорила. Голос был сорван, горло слишком саднило. Запястья покрывали синяки, спина снова была в крови. Но её тело всё ещё было здесь, и её сыновья тоже.

Мидас не отходил от них. Он вернулся в свой меньший человеческий облик и неподвижно сидел на каменном полу, сразу за их гнездом из мехов. Руки были крепко сжаты на коленях, словно он не доверял себе касаться их.

Элоуэн пошевелилась.

Голова повернулась к нему. Её голос был не больше чем шёпотом:

– Они ранили моих мальчиков.

Тогда он посмотрел на неё, глаза сияли расплавленным золотом, обжигающим изнутри.

– Они забрали его рог, – сказала она, и голос её снова был готов сорваться в плач.

Мидас придвинулся ближе, наблюдая, как она осторожно выводит узоры на нежном лбу Калена. Она не вздрогнула, когда Мидас протянул руку, лишь прижалась к ладони, которую он положил ей на плечо. Он был устойчивым и тёплым на фоне ледяного холода страха и гнева в её венах. Она закрыла глаза и выдохнула сквозь потрескавшиеся губы.

– Я не знала, что люди могут быть такими жестокими к детям, – пробормотала она.

– Я знал, – сказал Мидас.

Она долго смотрела на него.

– Так они поступили с твоими братьями и сёстрами?

Мидас кивнул.

– Наши рога были их трофеями. Некоторые люди до сих пор носят их на шее, как украшения.

Элоуэн содрогнулась от этого, и разум её понёсся от мысли, что её собственный род мог бы убить её детей и носить их кости на шее.

Мидас положил руку ей на спину, пальцы лёгкие, как перья, скользнули по рубцам, выступающим на зажившей плоти с прошлого раза, когда её хлестали кнутом. Она не отреагировала, разум и тело были слишком поглощены тревогой за сына, чтобы уловить боль.

Элоуэн нежно провела пальцами по волосам Калена, избегая свежей повязки у его виска. Она не заглядывала под неё с тех пор, как Мидас наложил мазь и перевязал. Не могла. Она не была готова увидеть, что они с ним сделали.

Она крепче прижала его к себе. И наконец слова вырвались из её горла, дрожащие, сбивчивые, пропитанные виной и яростью:

– Они сделали это не потому, что боялись, – голос сорвался на последнем слове. Мидас медленно поднял голову. Она посмотрела вниз, на синяк на щеке сына, и слёзы беззвучно упали на его кудри. – Они срезали ему рог не для того, чтобы защитить себя. Они не думали, что это помешает ему стать таким, как ты. Они просто… хотели, чтобы ему было больно.

Мидас ничего не сказал. Ему и не нужно было. Девушка чувствовала напряжение, исходящее от него, как дым. Но остановиться не могла. Слова продолжали идти, горячие и дрожащие:

– Я должна была их остановить. Должна была бороться сильнее. Должна была позволить им убить меня, прежде чем они прикоснулись к нему, – её тело начало трястись. – Я не могла двигаться, я не смогла его спасти…

Она согнулась, защитно накрывая собой маленькое тело Калена, беззвучно рыдая.

– Я позволила им ранить нашего малыша.

Мидас наконец двинулся. Он сократил расстояние между ними и прижал её к своей груди почти так же, как она баюкала Калена. Его длинный хвост обвился вокруг них всех.

– Я летел так быстро, что разрывал ветер, но всё равно слишком медленно, чтобы остановить его страдания, – его взгляд переместился к детям, дыхание стало поверхностным. – Я не защитил. Это то, для чего я был создан, но, когда я был им нужен, меня не было рядом. Они знали, что он не отрастёт. Знали, что он оставит метку. Знали, что он будет напоминать нам, насколько они жестоки, – Элоуэн вздрогнула, снова прижимая ладонь к кудрям Калена. – Они хотели, чтобы он чувствовал отсутствующую кость, чтобы стыдился того, каким родился, – голос Мидаса дрогнул. – Это не оправданный страх. Это зло.

– Он будет это помнить? Боль? – прошептала Элоуэн.

– Да.

Она тяжело сглотнула.

– Но не только это, – сказал Мидас. – Он будет помнить, что ты держала его. Что я пришёл. Что он наш. Что он выжил.

Её губы задрожали.

– Ты дала ему любовь, – сказал Мидас. – Я дал ему огонь. Они могут забрать его рога, но мир не сможет отнять у него эти вещи.

– Я хочу убить их, – вдруг прошептала Элоуэн, дрожа. – Хочу разорвать их на части.

– Тебе не придётся, – мягко сказал Мидас. – Присмотри за нашими мальчиками. Отдохни. Когда проснёшься, бояться будет нечего.

Мидас ушёл перед самым рассветом. Воздух был неподвижен. Звёзды начинали блекнуть в фиолетово-синей пелене утра.

Когда он достиг края старой деревни Элоуэн, он не заговорил. Не приземлился. Не дал предупреждений. Он просто перелетел через ворота и обрушил свою ярость на деревню, которую должен был стереть с лица земли ещё в тот день, когда спас от них Элоуэн. Его крылья разорвали небо, словно разворачивался приговор. Его рёв расколол холмы. Двери распахивались с грохотом, и люди кричали.

Он обрушился вниз, как древний Бог Пламени, когти рассекали дерево и кости. Огонь лился из его пасти потоками, облизывая крыши, прокатываясь по посевам, выжигая плоть с бегущих тел.

Он не пощадил никого. Ни мужчин, ни женщин, ни детей.

Они горели. Горели все. И к тому времени, когда солнце поднялось над деревьями, деревня исчезла, обращённая в пепел. Погребённая. Стёртая.

Мидас не стал задерживаться, чтобы упиваться бойней, потому что смотреть было уже не на что, кроме выжженной травы и раскрошенных камней.

Он вернулся в своё логово до того, как его семья проснулась, его крылья были чёрными от сажи. Когти потемнели от пятен. Но глаза снова стали мягкими в тот миг, когда увидели Элоуэн и его детей.

Она пошевелилась, когда он вошёл в пещеру, моргнула, просыпаясь, её тело всё ещё болело и саднило. Её взгляд скользнул к следам на его крыльях и когтях, но она не заговорила. Она знала, что он сделал, чувствовала это костями.

И она гордилась.

ГЛАВА 37

Одну Луну спустя

Близнецы снова дрались.

Они становились всё более беспокойными. Их игры стали грубыми, а сон – тревожным и коротким. Они рычали, низко и сердито, когда что-то их пугало. Скалили зубы на мать. Когда приближался Мидас, из их ртов вспыхивали крошечные искры огня, а из носов вился дым, если они не получали желаемого.

Их становилось всё труднее успокоить. Даже невозможно. Кален, более сильный и крупный из двоих, набрасывался быстро и часто, особенно когда Элоуэн пыталась обработать его изуродованный рог.

После нападения у озера они быстро выросли, страх заставил их развиваться быстрее. Кален часто огрызался, когда Элоуэн просила показать рану, а Аурик часто вставал между ними, будто мать могла причинить ещё больше вреда.

– Не трогай меня! – кричал он, швыряя мазь через всю пещеру, разбивая глиняную баночку о каменную стену. Когда Аурик поворачивался, чтобы утешить его, он отталкивал его, крича близнецу: – Оставь меня в покое! У тебя рога всё ещё на месте!

Элоуэн совсем потеряла с ними терпение и вышла ко входу в пещеру, чтобы перевести дух. Это была агония – не иметь возможности помочь своим сыновьям. Это раздражало, что они отвергали её утешение, хотя раньше так часто искали его.

Попытки Мидаса были ничуть не лучше. Он подошёл к близнецам в своём наполовину сменённом облике – гуманоидном, но с всё ещё заметными рогами и хвостом.

Он не повысил голос, но мальчики инстинктивно притихли под его взглядом.

– Кален, – мягко сказал Мидас, приседая, чтобы встретиться с ним глазами. – Мы лишь пытаемся помочь тебе.

– Мама не понимает! – огрызнулся Кален. – Ты не понимаешь!

Мидас склонил голову, голос всё ещё был мягким:

– Тогда скажи мне.

Кулаки Калена сжались. Его дыхание уже дымилось.

– Они забрали мой рог из-за тебя! – Мидас замер, но слова продолжали сыпаться: – Я ненавижу это. Ненавижу быть похожим на тебя. Мы чудовища! Вот почему они это сделали!

– Кален, – сказал Мидас теперь тише, пряча боль в груди.

– Я не просил быть похожим на тебя! – голос Калена сорвался. – Почему мы не могли просто быть нормальными?

Мидас не смог удержаться на ногах, когда Кален толкнул его в грудь. Сам толчок был ничем. Едва заметным весом. Но намерение за ним выпотрошило его изнутри и сбило с ног.

– Тебе надо было позволить нам быть людьми, как мама, – прошептал Кален, слёзы наполнили его глаза. – Тогда они не причинили бы мне боль.

Он развернулся и убежал глубже в пещеру. Его близнец не последовал за ним. Он лишь смотрел на отца, широко раскрыв глаза от чужой боли.

Мидас долго оставался на коленях. А потом поднялся, повернулся и вышел из пещеры, чтобы встать рядом с Элоуэн.

Она была недалеко, всего у края утёса, где за годы приземлений Мидаса в камне остались глубокие борозды. Элоуэн молча сидела, свесив ноги с края. Если она слышала, что сказал Кален, то никак этого не показала.

Мидас сменил облик на драконий и плотно свернулся вокруг себя. Он пытался стать маленьким и невидимым, несмотря на то что был таким огромным. В уединении этого облика он чувствовал, как сердце рассыпается.

Он ожидал страха от своих детей и, может быть, даже замешательства. Даже гнев он мог понять.

Но отвержение? Мидас никогда не знал такой боли, как та, что причинили ему они.

Хотя они были его величайшими сокровищами, Мидас боялся, что они никогда не простят ему того, что он сделал их драконами. Для них это больше не было поводом для гордости, они видели своего отца так же, как его видел остальной мир: чудовищем.

И это выедало Мидаса изнутри виной и горем, почти слишком тяжёлыми, чтобы их вынести. Он не скажет об этом Элоуэн, потому что не хотел, чтобы она тоже несла эту тяжесть.

Дни стали длиннее, и прошла ещё одна луна.

Мальчики исцелялись, медленно. Рана Калена покрылась коркой и превращалась в твёрдый, злой шрам. Они всё ещё играли. Всё ещё смеялись. Но никогда, когда Мидас был рядом.

И никогда с ним.

Элоуэн заметила это первой по тому, как они начали всюду ходить за ней. Ещё больше, чем прежде. Если она шла за водой, они шли с ней. Если она ухаживала за садом нежных трав у края утёса, они тянулись за ней, как тени.

Теперь они спали, свернувшись вокруг неё, оба прижимались к её бокам, их маленькие ладошки цеплялись за её ночную сорочку ещё долго после того, как их забирали сны.

Мидас перестал присоединяться к ночному гнезду. Он не хотел тревожить детей своим близким присутствием, когда те были уязвимы во сне. Вместо этого он лежал у входа в пещеру в драконьем облике, крылья плотно сложены и неподвижны, золотые глаза открыты глубоко за полночь.

Однажды, когда Элоуэн зашевелилась перед рассветом, она обнаружила, что он смотрит на неё, свернувшуюся с их детьми, и в его глазах была тоска по тому, чтобы снова быть включённым. Она поднялась и молча подошла к нему, положив ладонь ему на бок.

– Они не всерьёз, – сказала она.

Его ответом стал тихий, глубокий, как земля, рокот несогласия.

Она села рядом с ним, поджав под себя ноги.

– Они дети. Они злятся. Они не знают, куда деть эту злость.

Это было неправдой, и они оба это знали. Они видели, как страх Калена затвердел в подозрительность. Как он смотрел, когда Мидас входил в пещеру, напряжённый, неподвижный, словно добыча, готовая сорваться с места. Косые взгляды. Молчание. Однажды Кален даже встал между Мидасом и Элоуэн, когда первый приблизился, раскинув руки, маленький и дрожащий.

То, что Элоуэн не могла забыть, было то, что Мидас после этого не подошёл ближе, он просто отвернулся, словно поверил, что действительно представляет для них опасность.

Теперь, сидя рядом с ним, Элоуэн протянула руку к его груди в темноте.

– Им нужно время. Они боятся боли, Мидас, не тебя.

Он слегка повернул голову, его рога поймали тусклый свет огня. На драконьем языке, которого она не понимала, он признался в своём величайшем горе:

– Они вырастут свирепыми драконами и всё равно будут бояться дракона, который их вырастил.

ГЛАВА 38

Мидас узнал, что значит держаться подальше от собственных детей.

Он рассчитывал свои движения так, чтобы проходить по пещере, когда близнецы спали. Он ждал, пока мальчики окажутся далеко вне поля зрения, прежде чем сменить облик, осторожный, чтобы не напугать их болезненными звуками, которые это сопровождали. Это проявлялось в том, как он понижал голос, когда говорил с Элоуэн, даже когда боль в груди грозила расколоть его изнутри.

С дальнего края пещеры, наполовину скрытый за каменной колонной, он наблюдал за сыновьями так, как смотрят на свежую рану, которая отказывается заживать.

Кален расхаживал чаще, чем прежде. Его движения стали резкими, беспокойными, будто он больше не понимал, что значит существовать в собственном теле. Когда раздражение ударяло, оно ударяло быстро. Теперь его рычание звучало чаще, чем смех, поднималось из груди без предупреждения, дым пушился у губ ещё до того, как он сам понимал, что злится.

Аурик, напротив, притих. Он наблюдал за всем. Оценивал. Когда Кален срывался, Аурик двигался первым, всегда вставая между братом и миром, который оставил на нём шрамы.

И оба они вместе, казалось, всегда бросали на Мидаса неуверенный взгляд, который каждый раз ломал его пополам, когда он ловил их за этим.

Они также, похоже, оба быстрее входили в свои драконьи облики, если такое вообще было возможно. Ответ на травму, желание расти, чтобы лучше защищать себя и друг друга.

Элоуэн замечала, как их тела неестественно нагреваются во сне, из-за чего сама она почти каждую ночь просыпалась в неприятном поту. Ещё было слабое сияние, которое иногда пульсировало у них в горлах, когда они расстраивались. Их глаза начали становиться более драконьими, а круглые зрачки сужались в вертикальные острые линии, когда они боролись друг с другом.

Мидас чувствовал, как шевелится их драконья кровь, как древние инстинкты всплывают слишком рано. Страх свернулся в злость, а боль заострилась в обвинение.

По ночам, когда в пещере становилось тихо и мальчики спали, переплетясь вокруг Элоуэн, Мидас лежал без сна у входа в логово, крылья плотно сложены, хвост обвит вокруг собственного тела, словно оковы.

Он помнил, как был таким же юным, как они, когда те же чувства терзали его сердце после падения драконов, превращаясь в огонь без наставления и понимания. Было время, когда он был в их возрасте и огонь в его горле ещё не познал жестокость, страдание и выживание.

Рядом не было никого, кто научил бы его, что делать с яростью. Никто не сказал ему, как её контролировать.

Мидас хотел быть лучше для своих сыновей. Хотел быть таким отцом, который сможет вести их с огнём, вместо того чтобы позволить ему служить лишь средством защиты, как случилось с ним.

Но теперь Кален и Аурик так боялись боли, что всё их представление о мире изменилось из-за одного случая, когда Мидас их подвёл.

Теперь его собственные дети смотрели на драконов сквозь ту же призму, через которую мир смотрел всегда: как на чудовищ, которых накажут за само существование.

И если мир забрал рог его сына, их невинность, их чувство безопасности, значит, несомненно, это была его вина за то, что он вообще привёл их в этот мир.

Однажды вечером, когда Элоуэн увела мальчиков глубже в пещеру, туда, где стояла купель, чтобы вымыть им руки и ноги в свежей воде, Мидас остался в главном зале. Он опустил массивное тело на каменный пол и склонил голову, прижавшись лбом к холодному камню, вдыхая запах своих величайших сокровищ: своей семьи.

Драконья сокровищница должна была быть местом гордости и свидетельством его выживания. Но в окружении золота, драгоценностей и артефактов, украденных у мира, который его ненавидел, Мидас чувствовал лишь пустоту без них.

Без них ничто не имело значения.

Он медленно, дрожа, выдохнул, и что-то горячее скользнуло по переносице его морды и плеснулось на камень.

Позже, когда мальчики вернулись, Элоуэн мягкими словами и уверенными руками провела их мимо него. Мидас смотрел, как они уходят, сопротивляясь инстинкту протянуться, притянуть их ближе хвостом и пообещать безопасность.

Но обещания ничего не значили, если страх оставался.

В ту ночь Элоуэн присоединилась к нему у входа в пещеру, когда мальчики спали, а звёзды стояли высоко.

Она села рядом с его огромной головой и прижалась лбом к его чешуе. Он слегка повернул голову, осторожно, чтобы не потревожить её, и положил морду ей на колени. Она держала его так, словно он был маленьким, как мальчики, а он льнул к её прикосновению, будто только оно и удерживало его в живых.

Девушка чувствовала горе в каждом его вдохе, но всё равно держала его.

– Мама? – внезапно спросил Кален однажды утром, пока мальчики помогали Элоуэн расчёсывать волосы. – Почему мы не можем подняться в небо с папой?

Аурик оживился при этих словах, в нём вспыхнуло то же любопытство.

Сердце Элоуэн сжалось. Она поцеловала волосы Калена, затем лоб Аурика, позволяя их теплу успокоить поднимающуюся боль в груди. Она могла солгать, и их нежные сердца приняли бы это, но скрывать это от них казалось неправильным, особенно когда ложь могла стоить им жизни.

Сначала она дала им самый простой ответ:

– Ну, думаю, ваш папа всё ещё считает, что ваши крылья слишком малы для полёта, – она вздохнула, решая сказать им и настоящую причину. – И потому что мир снаружи не добр к тем, кто отличается.

Аурик нахмурился.

– Но мы же просто семья, да? Я думал, это хорошо.

– Это хорошо, – прошептала она, гладя его по спине. – И вы идеальны, как и наша семья. Но не все видят так, как видим мы с вашим папой. Некоторые люди… боятся того, чего не понимают.

– Ты боишься нас? – спросил Кален маленьким голосом.

– О, никогда, – выдохнула она. – Я люблю вас сильнее, чем луна любит небо. Но другие люди вас не знают. Они увидели бы только вашу силу. Ваши когти. Ваши крылья. Они бы испугались.

Мальчики сидели в тишине, широко раскрыв золотые глаза.

– Ваш папа боится за вас, – мягко добавила девушка. – Он помнит, каково это – быть добычей. Тот день, когда люди напали на нас у озера, сломал вашего отца. Он винит себя за то, что случилось. Он никогда не простил бы себе, если бы с вами снова что-то случилось. Он и раньше не хотел, чтобы вы были рядом с людьми, а теперь тем более не хочет рисковать.

– Но ты человек, – растерянно сказал Аурик.

Она кивнула.

– Да, я человек, – мягко сказала она. – Но другие люди тоже не были ко мне добры. Они причинили мне боль, потому что я попыталась помочь вашему отцу, когда они пытались навредить ему.

Она приспустила ворот платья, открывая спину до лопаток, и повернулась, чтобы показать им. Она позволила им увидеть старые шрамы вперемешку с новыми, бледные и розовые на её коже.

Аурик и Кален ахнули вместе, и Кален спросил:

– Они сделали это… потому что ты помогла папе?

– Да, – сказала она, горло сжалось. – Потому что я проявила доброту. Потому что попыталась защитить того, кого они боялись. Это был последний раз, когда я видела людей, среди которых выросла. Я не видела ни одного человека, пока они не напали на нас у озера, и с тех пор больше их не видела.

Мальчики какое-то мгновение сидели совсем тихо. Затем молча придвинулись ближе. Кален первым наклонился вперёд и нежно ткнулся носом в её плечо у края одного шрама. Аурик последовал за ним, мурлыча у её спины с низкой, утешающей трелью в горле. Они делали это точно так же, как их отец много раз делал прежде.

У Элоуэн перехватило дыхание в груди.

– В вас так много от него, – прошептала она, улыбаясь сквозь жжение в глазах. – Но вы и мои тоже. И я никогда не стану вам лгать. Вы оба драконы и люди, и однажды мир научится это понимать, – она повернулась к ним обратно и собрала их в объятия. – А до тех пор, – сказала она, – вы должны держаться рядом, чтобы мы могли защищать друг друга.

Они торжественно кивнули, прижавшись лбами к её лбу.

Мидас наблюдал из теней за очагом, смотрел, как мальчики утешают женщину, которая когда-то утешила его.

А позже той ночью, пока Мидас смотрел на звёзды у входа в пещеру, он услышал тихий топот маленьких ног, приближающихся к нему.

Он медленно повернулся, словно боялся, что ему почудился этот звук. Но его взгляд тут же упал на Калена, который смущённо стоял рядом с ним.

– Папа? – сказал он. Мидас фыркнул, предлагая ему продолжать. – Тебе холодно?

Мидас моргнул, но слегка покачал огромной головой. Повисла долгая пауза, прежде чем Кален заговорил снова:

– Хочешь вернуться в гнездо?

Мидас слегка напрягся, потому что это был дар куда больший, чем его сын понимал. Он ответил рокотом драконов:

– Только если ты хочешь, чтобы я был там.

Кален кивнул, затем протянул маленькие пальцы, обхватил коготь Мидаса и потянул, призывая его следовать, и Мидас позволил вести себя.

Когда они добрались до груды одеял и шкур, Мидас снова осторожно свернулся вокруг семьи. Элоуэн лежала между мальчиками, и каждый из них во сне тянулся к нему: один сжимал его хвост, другой свернулся у изгиба его руки.

Мидас знал, что ещё долго будет носить шрам от отвержения, даже когда их юные сердца пойдут дальше, но хотя бы этой ночью боль наконец ослабла.