Текст книги "Погребённый (ЛП)"
Автор книги: Ариэль Н. Андерсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
ГЛАВА 41
Смех эхом разносился по пещере, яркий, дикий и совершенно живой.
Всё началось со взмаха хвоста, игривого удара когтем. Один из близнецов, Кален, юркнул под огромную переднюю лапу Мидаса, визжа от восторга, пока Аурик прыгнул с каменного выступа и приземлился прямо на спину отца с крошечным рёвом.
Мидас с нарочитой медлительностью изогнул змеиную шею, золотые глаза широко раскрылись в притворном оскорблении. Он издал рычание, низкое и рокочущее, такое, от которого когда-то целые деревни бросались врассыпную.
Мальчики лишь хихикали в своих драконьих обликах, научившись легко менять форму без того изнеможения, которое мучило их отца, когда он делал то же самое.
– Вы смеете бросить мне вызов? – сказал он на древнем языке с притворным оскорблением.
Они завизжали и бросились прочь, когда он погнался за ними, крылья наполовину расправлены и скребут по своду пещеры, когти стучат по камню, пока он бросается вперёд и перекатывается с грацией, которой мог обладать лишь зверь его возраста и размера.
Аурика поймали первым, подхватили огромным когтем и поместили – бережно, всегда бережно – в неумолимый изгиб хвоста Мидаса.
Кален попытался взобраться на хвост отца, чтобы спасти брата, но только вскрикнул, когда тот поднялся и ловко перевернул его на спину глухим ударом хихикающих конечностей.
Они извивались, перекатывались и ревели своими крошечными рёвами, набрасываясь и кусаясь в притворной битве. Их драконьи инстинкты так легко расцветали, эти вспышки силы и дикости, пульсирующие прямо под детской кожей.
Мидас давал им пространство, чтобы в них раскрыться, и это исцеляло что-то глубоко внутри него. Впервые за столетие он чувствовал себя собой.
Его мальчики не вздрагивали от его размера. Не боялись его огня. Они карабкались по его чешуе, путались в хвосте и выкрикивали вызовы полусформированными словами.
Элоуэн стояла у очага, её глаза светились нежной усталой укоризной, пока она складывала одеяло и выкрикивала предупреждения, которые радостно игнорировали.
Хвост Калена с победным визгом опрокинул груду мехов. Аурик бросился за ним на четвереньках, когти застучали по камню, когда он прыгнул. Эти двое мальчиков были воплощённым хаосом, золотоглазые, с огнём в крови и безграничной энергией. Они были сильными. Быстро росли, но ещё не умели быть осторожными со своим нечеловеческим размером и инстинктами.
Элоуэн опустилась на колени возле очага, помешивая маленький котелок рагу. Волосы были распущены, рукава закатаны, и, хотя она стояла к ним спиной, её смех, лёгкий и беззащитный, плыл к её мальчикам, как дым.
А потом, слишком быстро, чтобы его остановить, Кален прыгнул.
Он налетел на неё сзади с диким визгом, ещё не понимая веса собственного тела. Аурик последовал за ним, хихикая, его чешуйчатые ступни заскользили по камню, когда он обвил крыльями её талию.
Они повалили её на пол. Из неё вырвался резкий вдох, котелок рядом загрохотал. На одно бездыханное мгновение всё замерло.
А потом Мидас двинулся.
– Довольно, – прорычал он, и слово было твёрдым, как гром.
Мальчики замерли. Мидас оказался на другом конце пещеры в один удар сердца, опускаясь на колени рядом с Элоуэн, пока она ловила дыхание. Она отмахнулась от него, один раз кашлянув, но улыбаясь.
– Я в порядке, – сказала она, убирая волосы с лица. – Просто дыхание выбило.
Но её смех, каким бы мягким он ни был, не мог скрыть дрожь в конечностях или испуганное трепетание сердца. Её рука коснулась живота, и Мидас осторожно ткнулся в неё, давая понять, что ей нечего бояться, что они не причинили ни ей, ни ребёнку длительного вреда.
Мидас повернулся к мальчикам. Их плечи поникли. Кален виновато посмотрел на свои когти, Аурик не встречался с ним взглядом.
– Вы не такие, как она, – сказал Мидас на древнем языке, и тяжесть его слов глубоко осела в камне. – Она мягкая. Маленькая. Вы не должны обращаться с ней так, как обращаетесь со мной, особенно пока она носит ребёнка в животе. Вы понимаете?
– Но мы играли, – моргнул Кален.
– Я знаю, сын мой, но вы не должны играть с ней с той же силой, с какой играете со мной.
Они опустили глаза, пристыженные, но понимая, что по-настоящему не провинились.
Элоуэн, как всегда милосердная, протянула руки и мягко обняла их обоих.
– Всё в порядке, – сказала она с усталой улыбкой. – Я справлюсь с пещерой, полной дерущихся мальчишек. Просто… может, не со всеми сразу, ладно?
– Прости, мама. Мы не хотели сделать тебе больно, – пробормотал Аурик, сменив облик, чтобы извиниться, и его голос был таким маленьким, что у Мидаса сжалась грудь.
– Знаю, милый, – прошептала она, целуя его в макушку. – И я люблю вас обоих, со всеми вашими дикими когтями.
Оба мальчика прижались к ней, свернувшись у неё на коленях, как переросшие котята. Мидас опустился рядом. Он один раз провёл мордой по её руке, просто чтобы почувствовать, что она тёплая и невредимая.
– Я справлюсь, – снова прошептала она, на этот раз тише, только для него. – Но спасибо, что напомнил им. Что защитил меня.
Его золотые глаза встретились с её глазами, и он кивнул. Она улыбнулась, прислоняясь к его боку.
Позже, когда огонь потускнел, а игра превратила мальчиков в мягкие маленькие лужицы чешуи и снов, Мидас свернулся медленным защитным кольцом.
Близнецы взобрались по его носу, как по горной тропе, наконец найдя себе место для сна между большими выступами его лба и основанием рогов. Один прижался к тёплому месту под его золотым гребнем, другой свернулся в ложбинке над его глазами, как живая корона.
Элоуэн устроилась у его груди. Он без слов обвил её хвостом. Она вздохнула в тепло его чешуи, коснулась поцелуем нижней стороны его челюсти и устроилась удобнее, положив голову под ритмичный гул его сердца.
Мальчики тихо посапывали. Дыхание Элоуэн постепенно выровнялось. А Мидас оставался совершенно неподвижным, боясь, что если пошевелится, если даже слишком громко вздохнёт, это невозможное, незаслуженное счастье может исчезнуть.
Его глаза закрылись, а сердце, древнее и израненное битвами, прошептало благодарность всем богам, которые ещё слушали.
ГЛАВА 42
Вонь людей была особенно мерзкой. Едкой. Дым, пот и железо.
Деревня к северу от старого дома Элоуэн переросла свои стены, и люди начали вторгаться на гору.
Мидас крался под покровом тумана, крылья плотно прижаты к бокам, а когти прорезали глубокие борозды в мягкой, влажной земле. Он держался низко, золотые глаза поблёскивали в лунном свете, пока он рыскал у края леса. Сегодня ветер был благоприятным, нагонял на него больше тумана, скрывая его силуэт.
Он приходит наблюдать за ними каждую ночь, чтобы убедиться, что они не подходят слишком близко к его пещере, его гнезду, его семье.
Он выдохнул густой дым через ноздри, угли его дыхания рассыпались в плотном тумане. Сердце билось ровно, пока позади не послышался тихий шорох. Слишком тяжёлый для зверя, слишком быстрый для человека.
Его голова резко повернулась, зрачки сузились в щели. Он глубоко втянул воздух вокруг себя, и запах наконец достиг его.
Знакомый. Тёплый. Бесящий.
Из его горла вырвалось рычание, и две маленькие фигуры застыли у линии деревьев. Едва различимые тени на фоне леса, но Мидас видел, как чешуя слабо блестит под лунным светом, достаточно, чтобы выдать их сквозь туман.
Он бросился вперёд. Оба мальчика вскрикнули и попытались убежать, но Мидас был быстрее. Его когти заключили их тела в клетку у земли, осторожно, чтобы не ранить, но достаточно жёстко, чтобы они не могли вывернуться. Их испуганные маленькие звуки пронзили что-то глубоко в нём, но ярость, горевшая в груди, заглушила это.
Он не зарычал на них, он взорвался. Древний язык драконов зазвучал в его горле из самой глубины груди.
– Что вы здесь делаете? – потребовал он. Голос был громом, эхом разнёсся между деревьями и вспугнул птиц. – Вы пошли за мной? Сюда? В это проклятое место?
Ни один мальчик не ответил. Вместо этого они дрожали, но Мидас этого не заметил.
– Вы хоть понимаете, что люди сделали бы, если бы увидели вас? Вы уже забыли, что они сделали с нами в прошлый раз, когда нашли нас вместе? – его рычание снова сотрясло землю под ними. – А ваша мать, м? Вы оставили бы её одну в таком хрупком состоянии?
Ответов от мальчиков не последовало, только испуганные всхлипы. Мидас не слышал их сквозь собственную ярость. Он отпустил их, только чтобы взять их хвосты зубами, поднять с земли и понести к горе. Мальчики вскрикнули, их голоса были острыми от страха, пока отец нёс их, как добычу.
Элоуэн ждала, когда он приземлился у входа в их пещеру, облегчение залило её лицо при виде детей. Они, должно быть, улизнули и заставили её сойти с ума от тревоги.
– Мидас? – выдохнула она, бросаясь к ним троим.
Мидас бросил мальчиков на пол пещеры с такой силой, что они пошатнулись. Они тут же отпрянули, прячась за ногами матери. Их маленькие груди тяжело вздымались, глаза были широко раскрыты от ужаса, они едва выглядывали из-под её юбки.
Но кусок ткани не был щитом, и Мидас продолжил обрушивать на мальчиков свою ярость, крича на них на языке, который Элоуэн не могла понять или воспроизвести своим человеческим горлом.
Его голос гремел сквозь стены пещеры, заставляя камни дрожать:
– Я велел вам никогда не покидать гребень без меня! Как вы посмели ослушаться меня!
Элоуэн присела, обвивая мальчиков руками и крепко прижимая их к себе.
– Мидас, прекрати.
Мидас поднял голову и направил в её сторону рычание, предупреждающее, прежде чем снова обратить внимание на детей.
– Вы подвергли опасности свою мать. Вы подвергли опасности всех нас! Что вы можете сказать в своё оправдание?
– Мидас, они дети, – резко сказала Элоуэн, и её собственный голос вдруг стал достаточно острым, чтобы прорезать его ярость. – Они твои дети. Посмотри на них!
Он и правда посмотрел, на мгновение, на своих сыновей. На маленькие дрожащие тела, прижатые к ногам их человеческой матери. На слёзы, собравшиеся в их ярких золотых глазах. Они снова приняли человеческий облик и смотрели на отца со… страхом.
Они боялись его.
Мидас выдохнул, дым рассеялся в воздухе. Его когти вонзились в камень под ним. Крылья, напряжённые от гнева, медленно опустились, пока тяжело не поникли от стыда.
Элоуэн, всё ещё заслоняя мальчиков своим телом, понизила голос:
– Ты их пугаешь, – мягко сказала она, её тон был нежным, но твёрдым. – Они не понимают, почему ты кричишь. Сейчас они видят только, как их отец действует огнём и яростью. Они маленькие, Мидас.
Дракон отвернул голову, потому что больше не мог встретиться с ней взглядом. Грудь сжало, будто рёбра были единственным, что удерживало вину от того, чтобы прогрызть его насквозь.
– Я лишь пытался их защитить, – сказал он, но знал, что Элоуэн не понимает языка драконов. Когда он открыл глаза, то посмотрел на Калена и Аурика, надеясь, что они услышали его.
Они смотрели на него, всё ещё широко раскрытыми от страха глазами.
Низкий рокот завибрировал в горле Мидаса. Изнеможение от собственного страха начало отступать, и наконец он смог увидеть, что натворил. Он опустился так, чтобы оказаться на уровне глаз сыновей, его огромная голова склонилась к земле в покорности.
– Простите, – мягко сказал он им, и слова тяжело легли в груди. Мальчики не ответили, и он не ждал этого. Они просто оставались за безопасной спиной матери, прячась от него.
Он опустил голову ещё ниже, полностью положив её на каменный пол. Впервые за долгое время Мидас почувствовал себя бессильным. Не перед людьми, а перед простой, хрупкой любовью своей семьи.
В этот миг он понял, что ревел не от гнева, как думал, а потому что был до ужаса напуган тем, что может потерять их.
Но они этого не знали, и потому Мидас сделал противоположное тому, чего хотел, и вместо этого напугал их.
В пещере теперь было тихо, лишь с потолка слабо капала вода, да мягко и размеренно дышали его дети в своём гнезде.
Мидас лежал у входа в их пещеру, крылья плотно прижаты к бокам. Голова была низко склонена, пока он золотыми глазами смотрел в темноту. Он не двигался несколько часов, даже чтобы согреть ночное гнездо великим огнём в своём сердце.
Элоуэн присоединилась к нему только после того, как убедилась, что мальчики крепко спят. Эхо её босых шагов по камню звучало громче, чем должно было, в неловкой тишине их дома.
– Мидас, – мягко сказала она. – Тебе нужно отдохнуть.
Он фыркнул в ответ. Она опустилась рядом с ним на колени, с облегчением вздыхая от его знакомого тепла. Его большие глаза метнулись к его паре, такой маленькой по сравнению с ним и всё же никогда не боявшейся подойти.
– Ты их напугал, – сказала она, словно он сам этого ещё не знал.
Мидас, спустя долгое мгновение, сменил облик на человеческий, чтобы говорить с ней. Она ждала, пока он присоединится к ней, тихо сидя у края пещеры.
– Они ослушались меня, – его голос низко рокотал в груди. – Они пошли за мной к людям. Ты понимаешь, что это могло означать? Что могло случиться, если бы их увидели?
– Понимаю, – сказала Элоуэн. – Но кричать на них, пока они не начинают жаться за мной от страха, не то же самое, что защищать их.
Его ноздри раздулись, ужас от того, что могло случиться, до сих пор преследовал его.
– Они должны были понять…
– Понять, что их отца нужно бояться?
Голова Мидаса резко поднялась, золото его глаз заострилось.
– Они должны бояться! Страх помогает выжить. Страх говорит, когда бежать, когда прятаться, когда молчать. Страх спас меня, когда… – он внезапно оборвал себя, понижая голос. – Когда я был детёнышем и люди напали, моя мать, мои братья и сёстры, они боялись недостаточно, и их убили. Я выжил, потому что боялся.
Выражение лица Элоуэн смягчилось, но она не отвела взгляд. Вместо этого отвернулся он, опуская взгляд к полу. Его когти скребли камень, словно он пытался вырезать в нём свою вину.
– Я не могу потерять их, – пробормотал он. – Не их. Не тебя. Не нас.
– Ты не потеряешь, – сказала Элоуэн, придвигаясь ближе. Её пальцы зависли над его грудью, затем легко легли на тепло там. – Но ты не можешь позволять своему страху говорить громче, чем твоя любовь.
Он закрыл глаза от её прикосновения, дыхание дрожью прошло через грудь.
– Я не знаю разницы.
– Знаю, – прошептала она. – Поэтому и говорю тебе сейчас, – она провела большим пальцем по краю одной чешуйки на его груди, и его тело задрожало. – Когда они пошли за тобой, они не пытались тебе перечить. Они хотели быть похожими на тебя. Быть храбрыми. Видеть то, что видит их отец. Разделить с тобой небо, как ты всегда мечтал. А ты накричал на них за это.
Мидас снова открыл глаза, и золото в них теперь стало тусклее, более раненое.
– Они могли погибнуть.
Элоуэн не ответила, потому что знала: он должен понять это по-своему. Это не было тем, что она могла объяснить словами. Он издал низкий звук, наполовину рычание, наполовину надломленный выдох, и прижался головой к её голове.
– Я не знаю, как быть мягким, – признался он, и голос его треснул, как полено в огне. – Я никогда не хотел, чтобы они боялись меня.
– Знаю.
Тишина, последовавшая за этим, была глубокой, но в этот раз другой. Уже не холодной и пустой, а тяжёлой от взаимного понимания. Элоуэн держала руку у него на груди, пока его дыхание не замедлилось.
Она оставалась с ним, пока ночь не начала бледнеть к утру, прижимаясь телом к его теплу, а его хвост едва заметно обвивался вокруг неё, словно безмолвное извинение.
Мидас не спал, ни после того, как голос Элоуэн стих и её руки замерли на его чешуе, ни после того, как он отнёс её в постель и уложил в гнездо рядом с Ауриком и Каленом.
Мидас смотрел, как тускнеет сияние огня, и слушал, как дыхание его сыновей мягко поднимается и опускается в унисон. Каждый выдох ранил его. Каждый вдох стягивал вину в груди туже.
Он ревел на них. Ревел от страха, замаскированного под ярость.
Он видел ужас в их глазах, и они смотрели на него не как на отца или защитника. Они смотрели на него так, как добыча смотрит на огонь. Он не хотел пугать их, и всё же напугал.
Утро уже наступило, когда он наконец поднял голову на звук шороха. Элоуэн всё ещё спала, но мальчики проснулись. Их золотые глаза были широко раскрыты и неуверенны, взгляд метался от его когтей к зубам, которыми он в ярости схватил их.
Они до сих пор боялись. Живот Мидаса скрутило.
Он намеренно опустился ниже, стараясь казаться как можно меньше в своём более слабом, человеческом облике, пытаясь быть менее пугающим. Его рот открылся, чтобы заговорить, и мальчики тут же напряглись.
– Простите, – начал он. – Вы ослушались меня, но я был… слишком громким, слишком суровым, но не потому, что злился. Я не хотел вас напугать, я просто… боялся.
– Нас? – нахмурился Кален.
Мидас покачал головой.
– Нет. Когда-то я был маленьким и любопытным, как вы, и люди забрали у меня всё. Я боялся потерять и вас тоже.
Они моргнули вместе.
– Ты кричал на нас, – сказал Аурик, и слова его дрожали.
Мидас замер. Он не знал, что сказать. Он лишь выдохнул:
– Да.
– Люди никогда на нас не кричали, – добавил Кален, и это было заслуженным уколом.
– Я знаю. И я… сожалею, – Мидас опустил голову ниже.
Мальчики переглянулись, а потом медленно Кален подкрался ближе. Всего на шаг. Ровно настолько, чтобы протянуть руку и коснуться края крыла Мидаса. Аурик последовал за братом и сел, скрестив ноги, у другого крыла Мидаса.
– Ты можешь рассказать нам, каким был, когда был маленьким?
– Вы хотите… историю? – Мидас замер, нахмурившись.
– Да, – сказали они вместе.
Просьба была такой обычной, такой невинной, словно они тут же забыли, почему боялись. Мидас один раз взглянул на Элоуэн, ещё спящую, а потом осторожно обвил сыновей хвостом.
– Ты помнишь, как было раньше? – подсказал Кален, ощупывая чешуйки на человеческой руке отца.
Аурик слегка сдвинулся, устраиваясь на хвосте Мидаса.
– До людей, – с любопытством добавил он.
Их слова ударили глубже, чем должны были, не потому, что были острыми, а потому, что были любопытными и невинными.
Как они могли понять? Они родились из всей любви и тепла, какие только мог дать им мир, родились под небом, не запятнанным их страхом. Мидас не осмелился бы дать им историю, которая подарила бы им этот страх, но они всё ещё были юными и любопытными, как все мальчики.
Он не мог вечно скрывать от них правду.
Мидас закрыл глаза. Долгое время он не говорил и вместо этого представлял мир задолго до того, как они сделали свои первые вдохи. Низкий рокот поднялся из глубины его груди, густой от дыма и скорби.
– Я помню огонь, – начал он. Кален и Аурик тут же притихли и насторожились от его слов. – Это был не жестокий, бушующий огонь. Он танцевал по склонам гор. Согревал наши гнёзда. Драконы жили в этих самых горах. Так много драконов, что мы могли заслонить само солнце своими телами. До того как люди решили, что наш рёв – это звуки чудовищ, они думали, что это песня. Песня, способная стряхивать лёд с горных вершин. Песня, зовущая бури. Песня, призывающая звёзды и луну.
У него не хватило духу рассказать им, как люди начали ненавидеть их песни, и он не стал описывать, как они первыми убивали детёнышей и матерей. Как расставляли ловушки и смеялись, когда песни превращались в испуганный рёв.
У него не хватило духу говорить о крови, запах которой он почему-то всё ещё чувствовал, запах, который никогда не покидал его чешую.
И всё же Мидас каким-то образом знал, что его мальчики поняли это и без слов. Это было в их костях, травма отца просочилась в их жизни с самого зачатия. Он чувствовал это в их молчании, во всех вопросах, которые они хотели задать, но не знали как.
– И ты был один, – добавил Кален, помня, что Мидас уже говорил ему об этом.
– Да, – кивнул Мидас.
– Как долго? – спросил Аурик.
– Слишком долго, – быстро ответил Мидас, но затем посмотрел на детей, и его лицо смягчилось. – Пока не встретил вашу мать.
Их развивающиеся умы не обладали силой, чтобы постичь, сколько это было лет. Но лицо Аурика засияло при упоминании Элоуэн, ведь он всегда был ближе к ней по своему складу. Мягче, тише, нежнее.
Мидас опустил голову, чтобы потереться о каждого мальчика по отдельности, крепче обвивая хвостом их обоих.
– В её венах может не быть драконьей крови, но она всё равно дракон. Она… сама основа этой семьи. Из её сердца и тела пришла новая эра драконов. Вы. Мы. Я вынес бы всё это снова, если бы знал, что в конце меня ждёт она.
Запах тёплого камня и влажного мха окутал Элоуэн ещё до того, как первый проблеск света прорвался сквозь сон. Она медленно зашевелилась, моргая сквозь дымку сновидений навстречу золотистому оттенку утра. Огонь давно догорел, оставив лишь слабейшее сияние углей, пульсирующее в пепле, как сердце.
Но разбудил её не огонь. А звук. Низкий. Рокочущий. Почти как гром, но мягче.
Она подняла голову из гнезда и обнаружила, что смотрит на картину, которую когда-то могла бы счесть принадлежащей только старым сказаниям, если бы не то, как сердце взлетело у неё в груди при виде этого.
Мидас лежал на каменном полу, свернувшись полумесяцем, крылья плотно сложены, хвост защитно обвивал две маленькие фигуры, устроившиеся между его лап.
Аурик восседал, как король, между рогов отца, лениво свесив ноги по обе стороны от большой короны из кости. Кален растянулся на переносице огромной морды Мидаса, подперев подбородок сложенными руками, тёмные волосы растрёпаны, глаза сияют.
Мидас говорил, и они слушали.
Что бы он ни говорил, это были не слова, знакомые Элоуэн. Не человеческая речь. А богатый, звучный язык драконов, глубокий и музыкальный, словно горы сдвигались под морем. Звуки катились по пещере, как бархатный гром, низкие и убаюкивающие, а мальчики отвечали маленькими восторженными звуками, гулением и мягким хихиканьем, таявшим о камень. Элоуэн не понимала ни единого слова. Но это не имело значения.
Она смотрела из теней, и сердце было полным до краёв, пока Мидас сплетал какую-то древнюю сказку, которую мог рассказать только его род. Он говорил медленно, его тон обвивал каждое слово, как тайну. А её сыновья слушали так, будто им вручали звёзды.
Тихо выдохнув, она поднялась и мягко прошла к краю очага. Она не хотела прерывать. Просто начала готовить завтрак тихими руками, перетирая сушёные зёрна и измельчённый корень в густую кашу в маленькой каменной миске, которую они держали припрятанной.
Время от времени хихиканье Калена прорывалось сквозь ровный ритм её помешивания. Аурик наклонился вперёд, что-то шепнул брату, и Мидас тихо фыркнул с весельем, а клубок дыма, вырвавшийся из его ноздрей, поднялся игривой спиралью.
Элоуэн вытерла уголки глаз тыльной стороной запястья, прежде чем слёзы успели упасть в еду.
Именно такие нежные мгновения наполняли её сердце радостью: видеть семью, о которой она никогда не думала, что будет её иметь, живущую так, словно жестокости мира не существовало.
И потому она позволила им побыть в этом ещё немного.
