Текст книги "Погребённый (ЛП)"

Автор книги: Ариэль Н. Андерсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

ГЛАВА 43

Элоуэн проснулась, свернувшись в руках Мидаса, с его знакомым теплом, прижатым к её спине. Но с её телом было что-то не так, оно сжалось от дискомфорта, живот сводило медленными, тошнотворными волнами. Она ахнула, едва слышно, но Мидас тут же зашевелился.

– Элоуэн, – прошептал он, садясь.

– Что-то не так, – схватилась она за живот.

И тогда запах ударил ему в нос. Кровь.

Мидас не стал задавать вопросов. Он подхватил её на руки, осторожно уложил на груду мехов отдельно от мальчиков и разжёг огонь ярче резким дыханием жара.

Она истекала кровью часами, тихо морщась, чтобы не потревожить сыновей, хотя сердце кричало от агонии. Она знала, что происходит, они оба знали. Но произнести это вслух значило сделать это реальным, а ни один из них ещё не был готов встретиться с этим.

Мидас держал её за руку, когда её тело тряслось от боли. Он шептал ей, когда худшее миновало, прижавшись лбом к её лбу, и его голос был мягким потоком любви и извинений. Девушка плакала без звука. Он осторожно смывал с неё кровь.

На следующее утро мальчики, смеясь, бросились к ним у входа в пещеру, с руками, полными полевых цветов и кусочков коры, которые они вырезали в игрушечных зверей.

– Смотри, что мы сделали для малыша! – крикнул Кален.

Элоуэн сидела у огня, укутанная в толстое одеяло. Лицо её было бледным. Мидас стоял рядом, неподвижный. Мальчики с восторгом подошли ближе. Она прикрыла рот одной рукой. Другая дрожала у неё на коленях. Мальчики остановились.

– Папа? – Аурик посмотрел на Мидаса.

Мидас опустился на колени, медленно, чтобы оказаться на уровне их глаз. Выражение его лица было мягким, но опустошённым.

– Мне нужно, чтобы вы выслушали, – сказал он. Они мгновенно притихли. – Нет лёгкого способа сказать это, – он замолчал, взглянул на Элоуэн, затем снова на них. – Жизнь, которую носила ваша мать… ушла.

Последовавшая тишина ударила её в грудь ножом.

– Ушла? – моргнул Аурик.

Элоуэн опустила руку на живот, который до сих пор сводило и который уже казался пустым. Голоса почти не было:

– Я потеряла малыша.

Кален уставился на неё.

– Нет, – резко сказал он. – Ты ошибаешься. Мы сделали еду. Сделали игрушки.

Мидас коснулся его плеча, когда Аурик шагнул вперёд, слёзы уже стояли у мальчика в глазах.

– Куда он ушёл?

– Я не знаю, милый, – горло Элоуэн сжалось.

Кален выронил игрушку из руки. Та с глухим стуком ударилась о каменный пол. А потом он убежал глубже в пещеру.

Позже, когда солнце давно опустилось за гребень, Элоуэн сидела снаружи у пещеры одна. Она сжимала маленькую деревянную фигурку, которую уронил Кален, и большим пальцем водила по её неровным краям.

Мидас нашёл её там.

– Я всё думаю, – прошептала она, – о том, как сильно они любили того, у кого даже не было имени.

Мидас кивнул.

– Думаешь, они возненавидят меня за это?

– Нет, – сказал он. – Им больно. Но они никогда не смогли бы возненавидеть тебя.

– Я не знаю, как помочь им понять, – закрыла она глаза.

– И не нужно. Они маленькие, их сердца огненные, как моё, – мягко сказал он. – Они вернутся к тебе, когда будут готовы понять больше.

Игрушки остались нетронутыми. Огонь горел низко. Смех, который прежде звенел в каменных коридорах, стих до тишины.

Элоуэн сидела в выстланном мехами гнезде, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Она заплела волосы, чтобы занять руки, но пальцы всё равно дрожали. Глаза были сухими, но лишь потому, что даже слёзы её покинули.

Мальчики стояли в нескольких метрах от неё, ёрзая. Нервничали. Их глаза метались между ней и друг другом. Наконец Кален заговорил:

– Почему он умер?

Элоуэн медленно подняла взгляд и сглотнула.

– Иногда… такое случается. Даже когда всё кажется правильным.

– Но он был в безопасности, – сказал Кален. – Ты ела. Спала. Мы приносили тебе еду. Помогали.

– Знаю, – мягко сказала она.

– Тогда… – он замялся. – Это было… из-за того, что ты сделала?

Она замерла. Сердцем она знала, что такое случается, но это не облегчало вину, потому что она задавала себе этот вопрос каждую прошедшую секунду.

– Может, ты слишком много двигалась, – прошептал его брат. – Или слишком устала. Или вдруг… вдруг, когда мы сбили тебя с ног, мы ему навредили?

Горло Элоуэн сжалось. Сердце болезненно дёрнулось.

– Нет, – сказала она теперь твёрже. – Нет, мои любимые. Я не сделала ничего, из-за чего это случилось. Никто из нас не сделал.

– Тогда почему? – крикнул Кален. – Почему он ушёл, если мы были готовы? Если мы любили его?

Эти слова разбили её. Девушка потянулась к ним, но ни один не шагнул вперёд. Они были растеряны. Им было больно. Они хотели обвинить что-то, что угодно, как это делают юные сердца, когда не могут понять боль.

Она медленно вдохнула.

– Любимые мои, – сказала она дрожащим голосом, – вы всё сделали правильно. Я сделала всё, что могла. Но иногда… жизнь хрупкая, даже когда окружена любовью.

Они смотрели на неё широко раскрытыми, неуверенными глазами.

– И это больно, – продолжила она. – Потому что мы хотели его. Так сильно. Но его тело не смогло остаться. Не из-за того, что мы сделали. Не потому, что мы были недостаточно хороши.

– Тогда в чём был смысл? – нахмурил лоб Кален.

Слёзы наконец наполнили её глаза. Она улыбнулась сквозь них, чувствуя, как боль разливается внутри.

– Смысл, – начала она, – в том, что он был настоящим. Даже если он был с нами совсем недолго, его любили. Он был частью нашей семьи, и мы всегда будем его помнить.

Аурик шагнул вперёд. Он не плакал. Просто прижался к её коленям, положив голову ей на грудь, как делал раньше, когда был меньше.

– Я не хотел сделать тебе грустно.

Она обняла его, вдыхая запах его волос.

– Ты не сделал, – прошептала она. – Тебе можно задавать вопросы.

Следом подошёл его брат, забираясь к ней с другой стороны. Вместе они свернулись рядом, как делали так часто. А она, вырастившая и выносившая их, держала живое тепло своих детей и позволила себе оплакивать того, кого потеряла.

Мидас охранял утёс сразу за пещерой, когда к нему подошли сыновья. Солнце начало клониться вниз, окрашивая деревья медными тенями. Из его ноздрей поднимался дым вьющимися струйками, а запах пепла плыл на ветру.

Мальчики подошли тихо, что было для них необычно. Всего две пары маленьких решительных ног мягко ступали по камню. Они встали бок о бок, глядя на него с одинаковыми выражениями: полными надежды и неуверенности.

Они оба сменили облик на драконий и удобно устроились, свернувшись в тепле отца.

– Папа?

Мидас снова открыл глаза и фыркнул, позволяя им продолжать.

Аурик поднял взгляд.

– Ты можешь дать маме ещё одного малыша? Ей станет легче.

Вопрос повис в воздухе, как дым. Мидас ответил не сразу. Он посмотрел на них обоих, таких жаждущих помочь. В их лицах не было злобы. Они просто ещё не понимали, что любовь, какой бы чистой она ни была, не может отменить горе.

– Я знаю, вы радовались, – мягко сказал он. – Я тоже.

Они кивнули.

– Но создать ребёнка – не то же самое, что вырезать игрушку или посадить цветок. Это сложнее.

– Но вы с мамой уже сделали это. Дважды, – нахмурился Кален.

– Да, – подтвердил Мидас с мягкой улыбкой. – И вы – величайшая радость в наших жизнях. Но ваша мать… она носит этих детей. В своём теле. В своей крови. И иногда, когда что-то идёт не так, ей больно так, как мы не всегда можем увидеть.

Они посмотрели друг на друга, притихшие.

– Она не сделала ничего плохого, – продолжил Мидас. – Но её сердцу и телу нужно время, чтобы исцелиться и отдохнуть.

Грудь Мидаса сжалась.

– Я дал бы вашей матери тысячу детей, будь это её желанием, но оно должно быть её. Это должно быть тем, о чём попросит она, а не тем, чего мы попросим у неё.

Мальчики опустили взгляды на свои когти. Голос Калена стал тише:

– Я не хочу, чтобы она грустила.

– Знаю, но так её снова не сделать счастливой. Ей не нужен малыш, чтобы снова почувствовать радость. У неё есть вы. Ваш смех. Ваши вопросы. Поэтому я хочу, чтобы вы жили и росли сильными. Напоминайте ей, что она уже окружена любовью.

Мидас наклонился вперёд и коснулся лбом лба каждого из них, по очереди. Драконье благословение. Древнее и священное.

– Так мы поможем ей исцелиться.

Той ночью, когда пещера затихла, а мальчики свернулись под одеялами у огня, Мидас зашевелился в темноте.

Он повернул огромную голову и увидел, что Элоуэн сидит рядом с ним, выпрямившись, прижав ладонь к нижней части живота и отвернув лицо.

Слёзы беззвучно текли по её щекам.

Он медленно насторожился. Она покачала головой, не в силах встретиться с ним взглядом.

– Просто… снова накрыло, – прошептала она.

Он подался к ней, и она откинулась к нему, как волна, складывающаяся у берега, её тело содрогалось. Девушка прижалась лицом к его шее, тихо рыдая в пространство между шеей и плечом.

– Ты не сломана, – пробормотал он. – Ты была домом, который знал этот ребёнок. И даже если он не остался, его любили каждое мгновение, пока он существовал. Ты всё ещё мать новой эры драконов и чудес.

Её дыхание сбилось, и, хотя она не понимала его языка, она почувствовала каждое слово в костях, словно он произнёс их прямо ей на ухо.

А потом медленно, медленно она начала затихать, погружаясь в сон.

ГЛАВА 44

Запах крови оставался на Элоуэн ещё долго после того, как она перестала выходить из её тела.

Он цеплялся за камень, за воздух, за его чешую, тонкий и металлический, достаточно резкий, чтобы щипать в горле. Мидас не знал, как долго он пролежал, свернувшись вокруг Элоуэн после того, как это случилось. Минуты, часы, дни – время потеряло смысл, когда горе выжгло его изнутри.

Он мог только оставаться там, где был, крылья защитно изогнуты вокруг её дрожащего тела, боясь, что если он ослабит хватку хоть чуть-чуть, она исчезнет, как дым.

Девушка лежала, свернувшись в себя, маленькая и безмолвная, и лишь ровный подъём и опускание её груди говорили о жизни. Её запах изменился, больше не пронизанный той слабой, яркой искрой новой возможности, которую он чувствовал прежде, а приглушённый скорбью. Этот запах шевелил в нём старые воспоминания, воспоминания о драконьих матерях, тихо скулящих над невылупившимися яйцами.

Медленно он начал осознавать, что и внутри него самого что-то не так.

Пламя в самой сердцевине его груди, обычно живое и свёрнутое, как змей жара, слабо мерцало. Оно казалось далёким, словно погребённым под слоями камня. Когда он попытался выдохнуть огонь, наружу вырвался лишь тонкий завиток дыма, дрожащий, как умирающий уголёк. Паника дёрнулась вдоль рёбер, инстинкт шептал об опасности. Его огонь был его теплом, его жизнью, его силой. Драконы не слабели, если не были ранены или не горевали.

Его не ударили. Не отравили. Не выследили. Но что-то внутри него раскололось, когда он почувствовал, как боль Элоуэн разрывает её.

Он плотнее сложил крыло над ней, инстинктивно заслоняя от холода, от опасности, от мира. Его тело дрожало от усилия и незнакомой тяжести отчаяния. Он пережил столетия одиночества, но никогда не знал такой беспомощности, которая грызла его изнутри.

Элоуэн слабо пошевелилась, прижимаясь ближе, не просыпаясь. Он почувствовал мягкое прикосновение её пальцев к своей чешуе, ищущих тепло и утешение. В ответ дракон изогнул тело вокруг неё, хотя это движение послало дрожь по его позвоночнику. Сила утекала из него, как вода сквозь сложенные ковшом когти.

Мидас подозревал, что его состояние связано с постоянной сменой облика. Его человеческая форма была для него неестественной и неловкой, даже спустя всё это время. Хотя его сыновья родились с врождённой способностью менять облик, его собственные превращения были отмечены неописуемой болью и долгой слабостью.

Но Мидас вынес бы эту боль, если бы это означало, что он сможет утешить Элоуэн словами и жестами, более привычными ей в его человеческом облике. Отойти от неё сейчас, чтобы отдохнуть и восстановить силы, казалось невозможным.

И потому он оставался совершенно неподвижным, крылья изогнуты, как укрывающая пещера, вокруг единственного существа, которое ещё имело значение в этом мире.

Он слушал её дыхание вместе со своим. Её было мягким и неровным. Его с каждым часом становилось всё тише. Он склонил над ней голову и провёл взглядом по ней и их детям.

Всю ночь.

Даже когда огонь внутри него продолжал угасать.

ГЛАВА 45

Мидас заметил изменения в своём теле раньше всех.

Упавшая миска, которую он не успел подхватить вовремя. Морщинка боли, когда он наклонялся, чтобы поднять одного из мальчиков. Вспышка раздражения в глазах, когда кто-то просил о чём-то в тот миг, когда он пытался отдохнуть.

Мидас уже несколько недель каждое утро принимал человеческий облик – дольше, чем когда-либо прежде. Рога и хвост оставались, привязь к его истинному «я», но всё остальное было мягким, усталым и неправильным. Кровь казалась медленной. Дыхание поверхностным. Сила уходила из него тихо, как пар, вырывающийся сквозь трещины.

Но Мидас был упрямым существом, и потому не давал себе времени исцелить измученное тело. Элоуэн всё ещё плакала по ночам. Его мальчики всё ещё хотели возиться с ним. Ему всё ещё нужно было охотиться за мясом и патрулировать небеса, чтобы убедиться, что его логово в безопасности. Всё это мог делать только он, и потому он заставлял себя быть сильным ради своей семьи.

Но для этой силы требовался огонь внутри него, который с каждым днём тлел всё слабее с каждой сменой облика.

Однажды утром он был у входа в пещеру после возвращения с охоты. Обмякшая туша оленя выпала из его зубов, и он не смог удержаться, чтобы не рухнуть на пол пещеры. Он сказал себе, что отдохнёт всего мгновение.

Всего мгновение…

Мальчики нашли его первыми, подбегая к нему со своей бесконечной энергией, готовые умолять его подняться с ними в небо.

Интуиция подсказала им, что с Мидасом что-то не так, ещё до того, как они приблизились. Они никогда не видели его обмякшим в таком состоянии. Когда Мидас спал, он всегда каким-то образом всё равно оставался настороже, но сейчас всё было иначе. Он не двигался, когда мальчики забрались на его тело, и не отвечал, когда они тыкались в него.

Кален добрался до самой макушки, между его рогами, и устроился в том месте, где прежде всегда было тепло. Но на этот раз Кален почувствовал отсутствие жара, и инстинкты мгновенно насторожили его.

– Аурик, – сказал он. – Папа холодный.

Сначала Аурик подумал, что Кален дразнится и что Мидас просто спит, но потом присмотрелся. Его грудь поднималась и опускалась в поверхностном, дрожащем дыхании, и когда Аурик приблизился, он тоже почувствовал неестественный холод, исходящий от тела Мидаса там, где прежде было только тепло.

– Папа? – Аурик потёрся мордочкой о лицо Мидаса.

Когда Мидас не ответил, Аурик бросился прямо к матери, сердце сбивалось, а разум метался от страха перед неизвестным. Подбежав к матери, которая мыла миску в купели с водой, он сменил облик и отчаянно дёрнул Элоуэн за юбку.

– Мама, папа холодный.

Элоуэн тихо отозвалась, не понимая:

– Что ты имеешь в виду?

Аурик снова дёрнул её, на этот раз настойчивее, достаточно сильно, чтобы она пошатнулась.

– Идём посмотри!

Она последовала за сыном ко входу в пещеру, и при виде Мидаса её тут же захлестнула паника. Она рухнула на колени рядом, обхватывая его лицо ладонями.

– Любимый, – прошептала она. – Мидас. Посмотри на меня.

Он попытался. Правда попытался. Но он угасал.

– Что случилось? Ты ранен?

Он едва заметно покачал головой.

– Я хотел… – его голос треснул. – Быть рядом. Держать тебя.

Она посмотрела на мальчиков, ожидая перевода, и тогда слёзы начали наполнять её глаза.

– Ты держал меня, – сказала она, и слёзы пролились. – Но ты выгораешь. Тебе нужен отдых.

Мальчики цеплялись друг за друга за её спиной, испуганные, безмолвные.

Элоуэн прижалась лбом к его лбу.

– Пожалуйста.

Он попытался подняться, но вместо этого обмяк, измученный, его огромная голова легла на землю рядом с ней. Мальчики бросились вперёд, прижимаясь к его массивной груди, чувствуя неестественно медленный стук его сердца.

Элоуэн встала, гладя его по боку морды.

Он закрыл глаза, погружаясь в отдых, навязанный ему истощением.

Мидас проспал почти два дня, его чешуя слабо пульсировала жаром, крылья плотно обвились вокруг тела, сердце под рёбрами билось медленно и тяжело.

Элоуэн ни разу не отошла от него.

Она смывала холодный пот с его лба. Потом гладила его шею. Укутывала его хвост одеялами, чтобы защитить от холода, и шептала ему в темноте, когда его дыхание сбивалось.

А мальчики стали стражами по-своему.

Они по очереди приносили ему воду и мясо, как видели, что делает Элоуэн. Лежали у его бока, когда он дрожал во сне. Собирали гладкие камни и вырезали на них маленькие знаки, которым Мидас их научил, символы защиты, исцеления, пламени и семьи.

– Он всегда смотрит за нами, – прошептал Кален. – Теперь мы смотрим за ним.

Элоуэн тихо заплакала от этих слов, убирая их волосы с лиц дрожащими руками. И всё же что-то холодное шевелилось у неё внутри. Если кто-то из людей увидел бы его в таком состоянии или хотя бы заподозрил, что он может быть слаб, они пришли бы за их гнездом. А мальчики, всё ещё слишком юные, не смогли бы сами отбиться от людей, если бы те пришли.

Эта тревога тяжело давила на Элоуэн, которая не понаслышке знала жестокость людей, и каждый раз, когда пещера менялась звуком, она вздрагивала.

Ещё через два дня ветер изменился.

Элоуэн заметила, каким неподвижным стал воздух. Как птицы перестали петь. Как даже пчёлы избегали растущих у входа в пещеру цветов. В ту ночь Мидас зашевелился, сонный и слабый.

Он хрипло произнёс то, что она приняла за своё имя на языке драконов. Она наклонилась ближе.

– Я здесь.

Вопреки здравому смыслу и отчаянным протестам Элоуэн, Мидас снова принял человеческий облик. Она прижала его голову к своей груди, и когда он посмотрел на неё, даже его глаза казались тусклее.

– Тебе не нужно изматывать себя, – взмолилась Элоуэн. – Мы с мальчиками справлялись, пока ты отдыхал. Мы в порядке.

– Как долго?

Она провела пальцами по его длинным волосам.

– Всего несколько дней.

– Слишком долго⁠…

– Нет. Тебе это было нужно, любовь моя. Ты всё ещё слаб. Ты должен перестать так часто менять облик.

Мидас вздохнул у ровного биения её сердца в груди.

– С горой что-то не так, – сказал он, заставив Элоуэн напрячься. – Слишком тихо.

Её ладонь обхватила его щёку.

– Ты просто устал, это ничего.

Но сама она в это не верила и знала, что он слишком слаб, чтобы спорить. Она какое-то мгновение держала его, прежде чем к ним присоединились близнецы, счастливые, что отец наконец проснулся. Они были умными мальчиками и понимали, что он всё ещё слаб, поэтому осторожно свернулись рядом с ним, словно пытались огнём в своих грудях вновь разжечь его.

А потом пришёл запах дыма, который исходил не от них, и не от очага, и не от кухонного огня.

Этот дым был неправильным – едким, диким, голодным. Мидас резко поднял голову, ноздри раздулись. Тело болело. Конечности дрожали.

– Кто-то нас нашёл.

Элоуэн стояла бледная и застывшая. Она предвидела именно это, и её страхи стали явью так скоро после того, как она с облегчением увидела Мидаса проснувшимся.

Мальчики подняли глаза, их глаза расширились от ужаса.

Мидас попытался подняться и вернуться в звериный облик. Он рухнул.

– Не могу… – прорычал он. – Не могу снова сменить облик.

Элоуэн бросилась к нему, обхватывая его лицо ладонями.

– Тогда не надо. Мы убежим. Спрячемся.

– Нет, – сказал он. – Вы прячетесь. Я защищаю.

Скрежет металла по камню потянулся им по ушам: насмешка людей перед тем, как последовали крики. Факелы, сталь и подкованные сапоги приближались к их скрытому дому.

Мидас стоял у входа в пещеру, задыхаясь, одной рукой упираясь в стену, грудь поднималась и опускалась в поверхностных, рваных вдохах.

Он не мог сменить облик. Он чувствовал, как дракон внутри него кричит, умоляет подняться, но отдавать было уже нечего. У него не осталось ни жара, ни силы.

Позади него Элоуэн крепко сжимала мальчиков, её голос был тихим и дрожащим. Она подтолкнула их в противоположную сторону.

– Идите. Глубже в пещеру. Сейчас же.

– Но… – начал Кален.

– Сейчас!

Они вздрогнули. Элоуэн никогда раньше не повышала голос так. Её глаза были широко раскрыты от паники. Рука дрожала, когда она коснулась их плеч, и всего во второй раз за свою юную жизнь они увидели то, чего надеялись больше никогда не видеть: страх в глазах родителей.

– Слушайте меня, – сказала она, опускаясь перед ними на колени. – Когда я сейчас найду вас, вы останетесь со мной. Не отойдёте от меня ни на шаг. Что бы вы ни услышали.

– Но папа⁠… – губа Калена задрожала.

– Ваш отец нас защитит. А наша задача – выжить, убежать и спрятаться. Вы понимаете?

Они кивнули, и слёзы уже выступили в глазах.

Элоуэн подтолкнула их вперёд, а затем повернулась к Мидасу, который смотрел на неё. Она шагнула ближе, обхватила его лицо и поцеловала его крепко и быстро.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – Не прекращай бороться. Слышишь? Мы будем в порядке. Обещаю.

Он один раз кивнул. А потом она повернулась и исчезла в тенях пещеры вместе с их детьми. Последнее, что Мидас услышал от них, было эхо маленьких ног, убегающих в темноту.

Они ворвались быстро, с безрассудным, жестоким напором тех, кто стремился уничтожить легенды раз и навсегда. Сапоги ударяли по когда-то безмятежным камням пещеры. Их тени отражались на стенах от факелов, с каждым шагом ближе превращая их очертания в искажённых зверей хаоса.

Не меньше тридцати – мужчины в железе и коже, лица вымазаны сажей, клинки обнажены. У одних были арбалеты, у других изогнутые топоры, и каждый был отмечен страхом, замаскированным под праведность. Они уже охотились на зверей, конечно. Знали, каково это – загнать добычу в угол. И вид Мидаса, одного и в человеческом облике, придал им уверенности.

Он стоял защитно, спиной к глубоким туннелям пещеры, где пряталась его семья. Плечи были расправлены, несмотря на дрожь, волосы мокрые и спутанные от пота тревоги.

– Дракон живёт в человеческой шкуре, – сказал один, с отвращением глядя на него. – Посмотрим, как он в ней умрёт.

Мидас не дал им удовольствия ответить. Он просто шагнул вперёд, вытягивая из себя всё, что ещё оставалось от воли, чтобы снова стать зверем из легенд, которого они боялись.

Он был медленнее. Слабее. Напряжение истощения жгло остатки его огня, как яд. Оно шевелилось в груди, но он не мог дотянуться до него. Не мог вывести наружу. Драконьи инстинкты внутри него беспокойно и яростно ворочались, измученные сильнее, чем когда-либо прежде. Каждое движение причиняло боль, но он двигался как загнанное существо, отчаянное, испуганное и ведомое чистым инстинктом. Он выбрал любовь вместо выживания, вместо защиты, и теперь у него не осталось ничего, кроме когтей на кончиках неловких человеческих рук, чтобы защищать свою семью.

Сталь бросилась на него. Порезы разрисовали его хрупкую человеческую кожу. Сердце колотилось от страха, костяшки пальцев были содраны до кости. Боль расцветала в каждом сантиметре тела, но он не мог позволить им увидеть, как падает. Он нырнул под клинок, врезал кулаком в челюсть, ударил локтем второго мужчину в горло.

Он сражался без изящества, без сдержанности и даже без рассудка. Кровь, человеческая и звериная, скользила по полу пещеры.

Но их было слишком много.

Они приспособились. Заметили слабые места в этой человеческой плоти. Сомкнули вокруг него круг и продолжали биться без пощады, пока он не оказался вынужден рухнуть на колени. Раскалённая добела боль последовала за щелчком кнута, но он снова нашёл опору. Он не мог позволить себе упасть.

Пятеро из них проскользнули мимо, пытаясь пробраться глубже в логово. Мидас зарычал, бросаясь к ним, но руки сомкнулись на пустом воздухе, когда они исчезли в тенях, пока остальные хлестали, резали и били Мидаса, снова сбивая его на колени.

И всё же Мидас не пал от их оружия. Не мог. Потому что за его спиной, глубоко в пещере, пряталось всё, что он любил.

Но он не знал, что их участь уже нашла их.