Текст книги "История жизни, история души. Том 1"
Автор книги: Ариадна Эфрон
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 26 страниц)
Ешё раз тебе спасибо. Мне очень хочется, чтобы ты не болел и чтобы это лето было у тебя всесторонне удачным. Скажи, а твои боли в спине не могут быть какою-нб. разновидностью вегетативного невроза или чем-то в этом духе? Такие истории длительны, болезненны, но, к счастью, не опасны. Только обычно трудно бывает поставить диагноз – обращался ли ты к хорошему невропатологу?
Крепко тебя, родной, целую. Будь здоров и спокоен.
Твоя Аля
1 Ответ на письмо Б.Л, Пастернака от 27.III.52 г., где он сообщает, что нашел «мамины листочки» и посылает их А.С. «как мамин из странствий вернувшийся автограф, как талисман, как ее ручательство в будущем».
2 «Юношеские стихи» впервые опубликованы полностью в кн.: Цветаева М. Неизданное: Стихи. Проза. Театр. Париж, 1976. В РГАЛИ имеются рукописные варианты и машинопись с авторской правкой 1920 и 1940 гг.
3 А,С. неточно цитирует по памяти последнюю строфу из стих, русской поэтессы Каролины Карловны Павловой (1807-1893) «Ты уцелевший в сердце нищем...». Правильно: «Одно, чего и святотатство / Коснуться в храме не могло; / Моя напасть! мое богатство! / Мое святое ремесло!».
4 См, примеч. 1 к письму Б.Л. Пастернаку от 15.XII.48 г.
Б.Л. Пастернаку
5 июня 1952
Дорогой мой Борис! Ещё плывут по Енисею редкие льдины, а уже июнь! Никак не могу привыкнуть к тому, что здешняя природа и погода так отстают от общепринятого календаря, да и вообще от всего на свете. За окном – безнадёжный дождь, мелкий, нудный, и всё вокруг – цвета дождя, и небо, и земля, и сам Енисей, шумящий возле дома. Этот дождь назревал как болезнь уже несколько суток, и наконец разразился, сперва, а потом и пошёл и пошёл однообразно стучать и скучать по крыше. Ночей у нас уже больше нет, стоит один и тот же непрерывный огромный день, сразу ставший таким же привычным, как недавняя непрерывная ночь. Ешё нигде ни травинки, ни цветочка, весна ещё ленится и потягивается, пасмурная и неприветливая, как старухина дочка из русской сказки. Навигация пока что не началась, но на днях ждём первого пассажирского парохода из Красноярска. Гуси, утки, лебеди прилетели. Кажется, всё готово, всё на местах, дело за весною. Я живу всё так же, без божества, без вдохновенья, и без настоящего дела, несмотря на постоянную занятость и благодаря ей. Сонмы мелких и трудоёмких работ и забот не снимают с меня всё обостряющегося чувства вины и ответственности за то, что всё, что я делаю, – не то и не так, и по существу ни к чему. Быт пожирает бытие, и всё получается вроде сегодняшнего дождя, не нужного здешней болотистой почве, и к тому же такого некрасивого!
Поговорить даже не с кем. Правда, все мои былые собеседники остаются при мне, но ведь это же монолог! А о диалоге и мечтать не приходится. Тоска, честное слово!
Ты прости меня, что я к тебе со своими дождями лезу, как будто бы у тебя самого всегда хорошая погода. Но кому повем? Ты знаешь, когда вода близко шумит, и шум её сливается с ветром, я всегда вспоминаю раннее детство, как мы с мамой приехали в Крым, к Пра, матери
Макса Волошина. Ночь, комната круглая, как башенная (кажется, и в самом дело то была башня), на столе маленький огонёк, свечка или фонарь. В окно врывается чернота, шум прибоя с ветром пополам, и мама говорит – «это море шумит», а седая кудрявая Пра режет хлеб на столе. Я устала с дороги и мне страшновато.
Мне иногда кажется, что я живу уже которую-то жизнь, понимаешь? Есть люди, которым одну жизнь дано прожить, и такие, кто много их проживает. Вот я сейчас читаю книгу о декабристах, и всё время такое чувство, что всё это было Рис а Эфрон недавно, на моей памяти – м. б. просто потому,
что всё живое близко живым? Ведь Пушкин -совсем современник, а Жуковский – далёк. Я хорошо помню Сергея Михайловича Волконского1, внука декабриста, и в самом деле всё близко получается – ведь его отец родился в Сибири!
Нет, Бог с ним с дождём, а жить всё равно интересно. И всё равно – живые — бессмертны!
Когда ты устанешь переводить и захочешь пойти покопаться в огороде, вот в эту самую минутку, между переводом и огородом, напиши мне открытку. (Хотя бы). Пусть у меня будет хоть иллюзия диалога. Мне очень хочется узнать о твоём здоровье, и очень хочется, чтобы никакие боли тебя не мучили. Когда ты долго молчишь, я думаю (и, увы, иногда угадываю!), что ты болеешь. И не столько из-за дождя я написала тебе, и не столько из-за свободного вечера (а их будет так мало летом – дрова, картошка, всякие общественные сенокосы, уборочные, народные стройки!), сколько из-за желания сказать тебе что-то от всего сердца хорошее. И опять не вышло.
Крепко тебя целую. Будь здоров!
Твоя Аля
1Сергей Михайлович Волконский (1866-1937) – театральный деятель, художественный критик, автор трудов по теории выразительного слова и сценического движения, мемуарист. Общение с ним М. Цветаевой началось в 1919 г. В предисловии к своей книге «Быт и бытие» (Берлин, 1924) обращаясь к М. Цветаевой С.М. Волконский вспоминает об этом общении.
В 1921 г. было написано М. Цветаевой стих. «Кн. С.М. Волконскому» («Стальная выправка хребта...») и обращенный к нему цикл из семи стих. «Ученик», в 1924 г. – отзыв на книгу С.М. Волконского («Родина» – «Кедр. Апология»), Дружеские отношения продолжались в эмиграции.
Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич
12 июля 1952
Дорогие мои Лиля и Зина! Так давно ничего от вас не получаю, что начинаю серьёзно беспокоиться о вашем здоровье, а кроме того, до сих пор не знаю вашего дачного адреса и боюсь, что мои весточки подолгу залёживаются в Москве. Так хочется хоть вкратце знать о вас, о вашем самочувствии, о вашем лете. Бесконечно много думаю о вас, и, хоть мы в разлуке и, по сути дела, так мало были вместе за нашу жизнь, – вы обе всё глубже и полнее раскрываетесь мне – и во мне. Несмотря на расстояние, несмотря на то, что письма ваши так редко ко мне приходят... Очевидно, каждая человеческая встреча бросает семена в нашу душу, – немногие дают всходы, и ещё меньшие приносят плоды. Причём никогда не знаешь, что за растения и что за плоды дадут эти семена! И самой мне и странно, и сладко сознавать и ощущать теперь, столько лет спустя, и глубину корней, и прелесть цветения в душе моей «встречи» с Вами, Лиля. Пусть звучит смешно – какая же это «встреча», когда Вы знаете меня с моего рождения... И долго и бледно рос во мне этот стебелёк – Л иля – среди цветов и дерев моего детства и моей юности, креп незаметно и рос незримо, и в дни печальной зрелости моей оказался дивным, бессмертным растением, опорой и утешением, родством души моей. И незаметно для меня вплелись в Ваши корни и корни Зининого дерева, стали едины во мне, обе родные, обе вложившие в меня лучшее своё и лучшее, доставшееся вам от старших. Чудесная тайна душевного зерна! Из одного вырастает тоска и опустошение, из другого – противоядие всех зол, сила и любовь.
Простите мне эту лирическую ботанику, просто очень по вас соскучилась.
Лето наше холодное, но всё же пока с хорошими проблесками солнца, окрашивающего всё окружающее в невероятные, какие-то субтропические цвета.
Но всё же в одном платье ходить не приходится – холодно. Весна была совсем неудачная, похожая на позднюю осень, ну а лето – вроде ранней осени, только пока ещё без желтизны. Пока я вам пишу, рабочие (соседи, плотники – отец и сын) разламывают стены и разбирают крышу нашей кухни, одна стена которой прогнила, ну а крыша вообще превратилась в труху. Приходится частично перестраивать. Это только написать просто – «перестраивать», а для того, чтобы добыть необходимый строительный материал, пришлось нам с Адой повалить в лесу, далеко, за несколько километров, 22 сосны, с невероятным трудом – добывать грузовую машину, грузить и вывозить
ночью лес, таскать на себе мох, землю, опилки и т. д. Потом, когда плотники закончат, будем штукатурить, белить. А как трудно было доски достать на крышу! Для пола ещё не достали. И, конечно, всё обходится очень дорого и, конечно, стоит много сил. Ну и, кроме основной работы, кроме очередных бытовых дел, кроме строительства, предстоит ещё заготовка дров, энное количество воскресников «по благоустройству райцентра» и, финалом летнего сезона, – месячная поездка в колхоз на уборочную. Впрочем, всё это малоинтересно. В свободные минуты с неизменной проникновенной радостью перечитываю Чехова – рассказы и «Сахалин». В том же томе, где «Сахалин», есть заметки о Сибири и в них чудесные строки о Енисее1.
Цветы растут, но неохотно – холодно им. Цветут поздно, в прошлом году только что зацвели маки – и снег...
Была сегодня в лесу, ходила за мхом для прокладки между бреяв-нами в кухонной стене. Кроме мха и комаров ничего не заметила! Крепко, крепко целую вас и очень люблю, мои дорогие.
Ваша Аля
Пришлите адрес!
В очерке «Из Сибири» А.П. Чехов пишет: «Не в обиду будь сказано ревнивым почитателям Волги, в своей жизни я не видел реки великолепнее Енисея. Пускай Волга нарядная, скромная, грустная красавица, зато Енисей могучий, неистовый богатырь, который не знает, куда девать свои силы и молодость. На Волге человек начал удалью, а кончил стоном, который зовется песнью; яркие, золотые надежды сменились у него немочью, которую принято называть русским пессимизмом, на Енисее же жизнь началась стоном, а кончится удалью, какая нам и во сне не снилась. Так, по крайней мере, думал я, стоя на берегу широкого Енисея и с жадностью глядя на его воду, которая с страшной быстротой и силой мчится в суровый Ледовитый океан. В берегах Енисею тесно. Невысокие валы обгоняют друг друга, теснятся и описывают спиральные круги, и кажется странным, что этот силач не смыл еще берегов и не пробуравил дна. На этом берегу Красноярск, самый лучший и красивый из всех сибирских городов, а на том – горы, напомнившие мне о Кавказе, такие же дымчатые, мечтательные.
Я стоял и думал: какая полная, умная и смелая жизнь осветит со временем эти берега!» (Чехов А.П. Поли. собр. соч. М., 1972. Т. 14. С. 35).
Б.Л. Пастернаку
1 октября 1952
Дорогой мой Борис! Спасибо тебе за твоё чудесное письмо, пришедшее ко мне с первым снегом, выпавшим на Туруханск, ещё не очухавшийся от прошлогодней зимы. Оно пришло с юга на север, упрямой птицей, наперекор всем улетающим стаям, всем уплывающим пароходам, всему, всем, покидающим этот край для жизни и тепла. Душу выматывает это время года – вот, пишу тебе, а за окном пароход даёт прощальные гудки – у них такой обычай: в свой последний рейс они прощаются с берегами – до следующей весны. И гуси, и лебеди прощаются. А снег падает, и всё кругом делается кавказским с чернью, и хочется выть на луну. Из круглосуточного дня мы уже нырнули в такую же круглую ночь – круглая, как сирота, ночь! И, когда переболит и перемелется в сердце лето, солнце, тогда настанет настоящая зима, по-своему даже уютная.
А вообще-то жить было бы ещё несравненно труднее, если бы я не чувствовала постоянно, что ты живёшь и пишешь. В этом какое-то оправдание моей не-жизни и не-писания, как вышеназванная ночь оправдывается вышеназванным днём. Почему – не додумала, но именно так. Я пишу тебе эту записочку, чтобы успеть отправить её до того, слава Богу короткого, но всё же промежутка времени, когда из-за погоды будет работать только телеграф. Я убийственно устала и у меня нет секунды на передышку, я, кажется, и во сне тороплюсь. Трудные домашние и утомительные служебные дела и вообще самое всесторонне тяжёлое время года. Я скоро напишу тебе, более или менее как следует, ответ на твоё письмо, а пока просто коротенькое за него спасибо, радость ты моя!
Целую тебя, главное – будь здоров!
Твоя Аля
Б.Л. Пастернаку
10 октября 1952
Дорогой мой Борис! Только что получила твоё извещение о переводе и несколько таких чудесных строк на таком казенном бланке! Спасибо тебе, мой родной, спасибо тебе бесконечное за всё, а главное за то, что всё, исходящее от тебя, для меня праздник, т. е. то, чего я абсолютно лишена и без чего я абсолютно жить не могу. И каждый раз, когда я вижу твой почерк, у меня то же ощущение глубокого счастья, что и в детстве, когда я знала, что завтра – Пасха, или Рождество, или, в крайнем случае, день рождения. Вообще, я ужасно тебя люблю (м. б. это -наследственное?), люблю, как только избранные избранных любят, т. е. не считаясь ни с временем, ни с веком, ни с пространством, так беспрепятственно, так поверх барьеров! Но, зная твою повадку, уверена, что ты мне в ответ, поняв эти строки как написанные во времени и пространстве, ответишь, что у тебя грипп, что тебе ужасно некогда и вообще. Ты меня уже несколько раз так учил – и, конечно, не выучил.
У нас зима, и на первых порах, пока не приелось, это чудесно. Опять вся жизнь написана чёрным по белому – снег совсем новый, и всё на н м кажется новым и маленьким, все избушки, человечки, лошадки, собачки. Лишь река, как всегда, совершенно лишена уюта, и по-прежнему душу тревожит её неуклонное движение, пусть сковываемое льдами.
Небо здесь всегда низкое, близкое и более чем где-либо, понятное. До солнца и до луны здесь рукой подать (не то что до Москвы), и своими глазами видишь, как и из чего Север созда'т погоду и непогоду, и ничему не удивляешься. Только северное сияние иногда поднимает небесный свод на такую высоту, что за сердце хватает, а потом опять опускает, и опять ничего удивительного.
Если бы не ты, я, наверное, была бы очень одинока, но ведь всё я вижу немного твоими глазами, немного с тобой вместе, и от этого легче. 6868
Весна (фр.).
[Закрыть]
А так – здешняя жизнь похожа на «Лучинушку».
Сегодня ушёл последний пароход. Отчалил от нашего некрасивого берега, дал прощальные гудки, ушёл на юг, обгоняя ненадолго зиму. А мы остались с берегом вместе, люди, плоты, стога бурого сена, опрокинутые лодки, все запорошенные снегом. Ещё тепло, но горизонт розов, как взрезанный арбуз – к морозу. И зачем я тебе всё это пишу? Зима есть зима – с той же интонацией, что чеховское «жена есть жена».
С весны и до самого снега я мучилась со всякими хозяйственными делами – ремонтом, дровами, мучилась потому, что всё делала через силу, не любя, – не потому, что это тяжело и трудно, а потому, что это только для себя, всё необходимо и всё совершенно мне не нужно, понимаешь? а вечером ложилась спать и видела один и тот же нелепый сон – иду поздно вечером по городу и ищу магазин «Printemps»6868
Весна (фр.).
[Закрыть], он, весь в огнях, возникает из-за какого-то угла, я вхожу и всю ночь брожу по всем этажам, до головокружения от шелков, кружев, безделушек. Надо сказать, что этот магазин мне так же нужен, как и всё моё туруханское бытие. Так вот, во сне и наяву всё лето встречались полюсы – тот, от которого я ушла, с тем, к которому пришла. Одним словом, пропало лето!
Перечитывала Чехова, которого очень люблю, прочла «50 лет в строю» Игнатьева, там чудесные слова Клемансо о Бриане– «человек, который ничего не знает и всё понимает». И я тоже.
Кончаю своё очередное сумасшедшее послание, т. к. устала до одури, остальное доскажу засыпая, не заходя на этот раз в свой сонный магазин. Просто побродим с тобой по городу и проговорим – всю ночь.
Спасибо тебе ещё раз огромное помимо всего прочего и за деньги, это каждый раз такая помощь и всегда в такую трудную минуту.
’ Кстати, первое, что я на них сделала, – купила себе целлулоидного льва лимонного цвета, просто чтобы себе доказать, что вот что хочу, то и делаю – без всякого расчёта!
Целую тебя крепко и конечно давай обнимемся!
Твоя Аля
Я с нетерпением жду чего-нб. твоего, написанного или хотя бы переведённого!
Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич
8 ноября 1952
 |
| А. Эфрон среди сотрудников Туруханского дома культуры |
Родные мои, опять так долго не писала вам, а только бесконечно думала о том, что надо написать. В этой тактике и практике мы, кстати, схожи! Вы, конечно, поняли, что моё молчание связано с подготовкой к ноябрьским праздникам, когда я обычно не успеваю даже есть и спать, и, надеюсь, не тревожились о своей блудной дочери-племяннице. Работала не переводя дыхания, написала около 50 лозунгов, нарисовала на фанерных щитах карикатуры для украшения фасада, подготовила выставку по докладу Маленкова на XIXсъезде, выставку карикатур «Они и мы», оформила всё наше нелепое здание снаружи и внутри, оформила сцену для торжественного заседания, и только собралась сама отдыхать и праздновать, как получила 6-го ноября записочку карандашом от Бориса о том, что
его в тяжёлом состоянии (инфаркт) положили в Боткинскую больницу1. И сразу у меня опустились и руки, и крылья и на душе стало тоскливо и жутко. Я очень прошу вас – напишите или, если можно, телеграфируйте мне о нём, мне очень тревожно, а иначе как узнать? Я даже не знаю, как зовут его жену или кого бы то ни было из домашних, чтобы о нём справиться, и вообще ничего не знаю.
Морозы у нас почти всё время сорокаградусные, и лета в самом деле как ни бывало, ничто не напоминает о нём, о самой возможности его существования и возникновения. Кругом всё забито, зацементировано снегом, а Енисей весь вздыбился торосами, весь в ледяных волнах. Небо по-прежнему изумительное, представьте себе луну, очертившую вокруг себя настоящий магический круг, в котором, через правильные промежутки, тускло мерцают маленькие туманные луны, а посередине сияет она, единственная, подлинная. Я как-то следила за возникновением этого круга. В сильный мороз, когда звёзды светят особенно ярко, не затмеваемые сиянием луны, вдруг начинаются сполохи северного сияния. Туманные, неяркие, чуть зеленоватые лучи прощупывают небо, вспыхивают и вновь туманятся, вздымаются очертаниями призрачных колеблющихся знамён. Но вот все эти лучи, знамёна, светлые туманности встречаются с не видимым простым глазом препятствием – они не могут подойти клуне вплотную, они как бы разбиваются об этот, ещё не очерченный, но тайно существующий круг. Всё небо в хаосе, в движении, в коротких вспышках и угасаниях, а луна ни во что не вмешивается и близко к себе не подпускает. Тогда у ног (если можно сказать!) луны, на самой границе ещё невидимого круга, рождается первая ложная луна, круглая туманность. От неё, справа и слева, протягиваются молочно-белые, туманные же щупальца, на концах которых на глазах рождается ещё по одной ложной луне. Всё это движется обнимающим настоящую луну движением, образовывая уже видимое очертание магического круга. Дойдя до половины его, ложные лучи останавливаются, выпуская из себя ещё два луча, на концах которых вновь появляются луны. Они бегут по кругу навстречу друг другу и, наконец встретившись, сливаются и смыкают круг, внутри которого – кусок чистого, яркого неба с блистательной подлинной луной, а вовне – тихий хаос северного сияния. Тут и залюбуешься, и задумаешься, и невольно поддашься магической силе светил, во все века указывавшим человечеству путь к науке и к суеверию, к вере и к ереси.
Так же, как и в прошлые годы, морозными утрами восходят троекратные, тускло-горячие солнца, отражаемые и сопровождаемые радужными столбами. В воздухе – ни звука, в небе – ни птицы. Тишина, белизна...
Я тут пережила тяжёлые дни – узнала, что написан приказ о моем увольнении (конечно, не в связи с тем, что я, скажем, плохо работаю или недостаточно квалифицированна) – но пока как-то утряслось, временно, конечно. Я привыкла к своей работе, на которой нахожусь уже четвёртый год, ко всем трудностям, её сопровождающим в данных условиях, ко всем радостям, которые она, несмотря ни на что, даёт, к своему коллективу, и оказаться за бортом именно этой, культурно-просветительной, работы мне показалось просто ужасным. Да оно и на самом деле нелегко. Устроиться куда-нибудь уборщицей или ночным сторожем тут тоже непросто, оставаться без работы, т. е. без заработка, невозможно, и т. д. Кроме того, что и говорить, просто обидно! Ну, пока что рада, что хоть сейчас не трогают, а, однако, тревога о будущем не оставляет. Это ведь может случиться каждый день!
Как-то вы живёте, мои дорогие? Как здоровье, главное? У вас, наверное, зима только начинается, зима весёлая и нарядная, не то что наша ведьма. Дай Бог, чтобы у вас всё было ладно и хорошо, а главное, чтобы вы были обе здоровы и чтобы Борис поправился. Как я за него беспокоюсь и как я далеко от него и от вас! Каждый день, каждую минуту я зову на помощь чудо, которое вернёт меня в мир живых, в нормальную, осмысленную жизнь, когда я буду делать, видеть, слышать, а не мечтать, вспоминать и представлять себе! И сама не пойму, дура ли я с этим самым своим ожиданием чудес или умница, знающая, что правда и право своё возьмут? Нет, кажется, всё-таки дура!
Лиленька, очень прошу Вас поблагодарить и поцеловать за меня Нютю, недавно приславшую мне 100 р. Сама не пишу, т. к. не уверена, что этим доставлю ей большое удовольствие. По совету Бориса читаю «За правое дело» Гроссмана2, начало нравится.
Крепко целую вас, родные мои, очень жду весточки о вас и о Борисе.
Ваша Аля
' 20 октября 1952 г. Б.Л. Пастернак перенес тяжелый инфаркт.
2 Роман В.С. Гроссмана «За правое дело» печатался в № 7-10 журнала «Новый мир» за 1952 г.
Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич
8 ноября 1952'
Дорогие мои Лиленька и Зина! Спасибо за открытки, деньги и телеграфное сообщение о здоровье Бориса. За всё, за всё спасибо, родные мои. Как я рада за Бориса, что он поправляется, какой это
камень с души, но ещё не вся гора. Я в вечной тревоге за вас и за него и вечно Бога молю, чтобы вы были живы и здоровы. Кажется, да может быть, так оно и есть, в вас заключена и моя жизнь, во мне и ваша, настолько болезненно переношу я все ваши болезни, настолько вместе с вами оживаю, когда вы поправляетесь. Вы знаете, я даже не очень огорчилась, узнав, что ту, клубную, посылку из Москвы не приняли, настолько ругала себя за посланную вам эту просьбу. Я ведь лучше других знаю и понимаю, насколько трудно вам каждое лишнее усилие.
Чувствую я себя эту зиму не очень-то важно, ужасно переутомлена, до того даже, что мне, при моём неизменном аппетите, и есть больше, чем раз в сутки, не хочется. Работаю, работаю, просто из кожи вон лезу, чтобы только отдалить ту минуту, когда моему начальству захочется снять меня с работы. Конечно, это – не единственный смысл в моей работе, вы сами знаете...
Зима в этом году такая холодная, что, когда после сорока– и пятидесятиградусных морозов вдруг выдаётся какой-нб. двадцатипяти-гра-дусный денёк, нам кажется, что весна наступила! Топить можем только раз в сутки, т. к. обе работаем с утра и до вечера без обеденного перерыва, и наш домишко промерзает насквозь, стены (внутри) в снегу, вода на полу замерзла, кот сидит в духовке, а собака явно грелась на кровати. К тому же темно 22 часа из 24 возможных, и глаза болят от непрерывного керосинового, притом же недостаточного, освещения. Подумать только – это моя четвёртая зима здесь! Очень приятно!
Прочла я «За правое дело», о котором писали мне и вы, и Борис, но, увы, не в восторге, хоть и отдаю должное и наблюдательности, и уму автора. Но книга без хребта и без единого героя, и т. к. автор – не Толстой (единственный писатель, которому удалась книга с несколькими главными героями, «Война и мир»), и – поэтому книга не едина, а рассыпается на отдельные кадры, как фильм. В таком виде, в котором она сейчас, – это не книга, а только подготовка к ней, хроника, отдельные удачные и неудачные записи и зарисовки. Не согласны?
В кино не хожу почти никогда, м. б. оттого, что оно у меня под боком и мне слышно всё звуковое оформление, все диалоги каждой картины. Наши концерты и постановки не смотрю никогда, чтобы не расстраиваться, т. к. всегда что-нб. да не так! Но за кулисами бываю часто и всё равно расстраиваюсь оттуда. По части всяких сценических неполадок одну, забавную, рассказал мне наш художественный руководитель: на одном любительском спектакле герой поцеловал героиню так крепко, что его чересчур сдобренные клео-лом2 чёрные усы оказались приклеенными на её лице. Пришлось закрыть занавес, публика же не могла успокоиться в течение двадцати минут.
Сейчас у нас готовится «Женитьба» Гоголя, несколько одноактных пьес, концерт ко дню рождения т. Сталина и программа к новогоднему балу-маскараду. Работы уйма, особенно у меня (декорации, костюмы, фотомонтажи и выставки, лозунги, плакаты, рекламы). Если успею, вложу в это письмо несколько новогодних картинок, чтобы вы поздравили кого захотите. Если нет – вышлю следующим письмом.
Целую вас крепко и люблю.
Ваша Аля
Слышно ли что про Нину, Кузю, Мульку? Где и как они?
' Вероятно, это письмо написано после отправки предыдущего, датированного тем же числом, и получения открытки, телеграммы и денег.
2Клеол - специальный клей, используемый гримерами.
А. И. Цветаевой
14 ноября 1952
Дорогая моя Асенька! Так давно не писала Вам, моя родная, что не знаю, с чего и начать. Начну с того, что буду просить прощения за своё молчание, а продолжать – объяснениями и оправданиями его. Очень трудное было у меня всё это время, начиная с осени (картошка, дрова) и кончая ноябрьскими праздниками с почти круглосуточной работой. В этом году нам пришлось очень солидно ремонтировать наш домик, перестраивать кухню, крыть крышу и т. д. Одно это отняло неимоверное количество времени и сил, не говоря ужо деньгах (сам ремонт обошёлся в 450 р., не считая материалов). Ужасно трудно было с добычей дров, причём запасти их полностью на всю зиму не удалось, несмотря на все усилия. Огородик у нас такой маленький, что в самый урожайный год собираем с него не больше 2'/2, 3 мешка картошки. Ещё 6 мешков докупаем – а это 300 р. Из овощей здесь родится капуста и немного морковь и репа, но всё это сажается здесь в небольшом количестве, и запасти овощей на всю зиму не удаётся. А главное – всё «добывается», и всё с трудом, и всё в свободное от работы время, которого фактически совсем не остаётся. Было у меня, кстати, и довольно сильное переживание, меня было уволили с работы, и не за то, что я, скажем, не справляюсь с ней, а за моё восьмиклассное образование6969
А.С. так называет свой восьмилетний лагерный срок.
[Закрыть], но пока что на работе оставили. Вот
что действует на меня прямо угнетающе, каждый день чувствую себя висящей на волоске и – что делать, когда этот волосок оборвётся? Здесь ведь очень нелегко с работой, даже уборщицей устроиться не просто, да и не во всякую организацию примут, уж не говоря о том, что на такой заработок прожить очень и очень трудно, да и физически в здешних условиях это уже не под силу.
Устала я очень, а жизнь идёт, не оставляя ни дня на передышку. В выходные дни – стирка, пилка и колка дров, уборка, мытьё полов, готовка впрок и т. д., в рабочие дни – работа, работа и работа + самое неотложное домашнее. За три с лишним года, проведённых здесь, я сильно сдала, и, вероятно, не столько из-за всяких местных трудностей физического порядка, (ко всему этому я достаточно привыкла!), сколько потому, что на душе вечно тревожно, беспокойно. То писем долго нет, то с работой неладно, то... главное, что конца-краю этому не видно. Раньше хоть был день и час, которого можно было дождаться...
Ещё очень убило меня известие о тяжёлой болезни Бориса, которого в инфаркте свезли в Боткинскую. Главное, в письме, которое я получила от него до этого, он писал о том, что доволен летом, хорошо отдохнул, хорошо работал, полон планов и сил для их осуществления. И сразу после этого несколько строк карандашом, неузнаваемые каракули. Боже мой, хоть бы жив остался! Я кажется, больше не в силах никого терять, да и не в этом дело, не в моих силах, а в его жизни...
И вот Асенька моя, не сердитесь на то, что иногда подолгу не пишу, всегда знайте, что всегда Вас помню и люблю, но иногда просто не в состоянии написать хоть несколько строк.
Сама иной раз удивляюсь тому, как в молодости много даётся и как под старость – а в старости особенно! много отнимается – даже больше того, что было дано! Сейчас меня не хватает не то, что на лишнее – на насущное! И мне недостаёт.
Ну а вообще пока что всё слава Богу. Жива, здорова, сыта, работаю. Крепко и нежно целую Вас и всех Ваших, очень жду какой-нб. Вашей передышки, когда Вы сможете написать мне.
Всегда Ваша Аля
Ада целует. 6969
А.С. так называет свой восьмилетний лагерный срок.
[Закрыть]
Б.Л. Пастернаку
8 декабря 1952
Дорогой мой Борис! Недавно получила открытку от Лили, а вслед за ней телеграмму – о том, что тебе лучше. Слава Богу! Я не то что волновалась и беспокоилась, п. ч. и так почти всегда о ком-то и о чём-то беспокоюсь и волнуюсь, а просто всё во мне стало подвластно твоей болезни, я ничего, кроме неё, по-настоящему не понимала и не чувствовала. Одним словом – всё время болела вместе с тобой и продолжаю болеть. Правда, после весточек о том, что ты поправляешься, на душе стало легче, но у меня всегда бывало так, что всякую боль и тревогу я переносила труднее, и помнила дольше, чем нужно, и с физическим прекращением боли она всё равно ещё долго жила во мне. Так же и теперь – ты всё болишь во мне, хоть я и знаю, что тебе легче.
Не писала тебе всё время из-за какого-то внутреннего оцепенения, которое по-настоящему прекратится только тогда, когда я получу от тебя первые после болезни строки. Всё время думала о тебе и с тобою, и все свои силы присоединяла к твоим, чтобы скорее побороть болезнь. Это не слова.
А так у меня всё по-прежнему. Зима в этом году, кажется, особенно лютая, всё время около 40°, несколько дней доходило до 50°, и всё время ветры. Мы обе на работе с утра до вечера, придёшь, а дома всё промерзло и снег выступил на стенах. К счастью, печка у нас хорошая, сразу даёт тепло. Ещё больше холода донимает темнота, день настолько короткий, что о нём и сказать нечего. С утра и до ночи керосиновые лампы, только в редкие солнечные дни как бы рассветает ненадолго. Очень устают глаза, да и вообще всё устает от холода и темноты, от их неизбежности и однообразия. Однообразно здесь всё, редки просветы нового или чего-то по-новому увиденного. Поэтому всегда – здесь – особенно радуют праздники, это по-настоящему «красные» дни, в лозунгах и знамёнах, дни, с красной строки вписанные в белым-белые страницы зимы. Я живу так далеко от всего, что перестала ощущать и понимать расстояния, объёмы, размеры. Стоишь на высоком берегу, и только и чувствуешь, что спиной упираешься в полюс, лицом – в Москву, головой – в небо. Всё близко, просто и ведомо, и аравийские восходы над ледяной пустыней, и звёздные дожди, и... и... и... Кстати об «и», я прочла «За правое дело»6969
А.С. так называет свой восьмилетний лагерный срок.
[Закрыть], всё, кроме окончания. Не могли не понравиться отдельные места, и не могла не разочаровать вся книга в целом. Рассыпчатая она, без стержня, без хребта, без героя – записная книжка, а не книга. Гроссман, конечно, талантлив и бесспорно наблюдателен, но меня всегда раздражает такая форма повествования (вот у Эренбурга, например, да и у многих, начиная, кажется, с Дос-Пасоса2) – будто бы автор сценарий пишет, заранее представляя себе, как всё это будет выглядеть на экране. А некоторые веши как-то (с моей точки зрения) бестактны – как, например, одна подруга прикалывает другой брошку, там, в бомбоубежище, чувствуя, что больше они не встретятся. Накинь одна пожилая женщина другой платок на плечи, вот уже и правдоподобно, а брошечку могла восемнадцатилетняя восемнадцатилетней же приколоть – тем брошка и ценность и память даже при бомбардировке. И кроме того, мне кажется, не характерно для интеллигенции подчёркивать прощальность встречи. Пусть ты знаешь, что навсегда, а другому, близкому, ни за что не покажешь, чтобы он не знал, не почувствовал, чтобы ему легче было. И много-много такого как-то огорчило меня в этой книге-хронике. Вернее всего – придираюсь, смотрю со своей колокольни, я бы, мол, не так сделала, я бы по-другому написала... А отдельные места хороши, хороша разговорная речь, природа.
